Если Петров правильно все рассчитал, то убивать его сразу не будут. Сначала постараются узнать, насколько он в курсе происходящего и кому успел об этом хоть что-нибудь сообщить. Поэтому противника требовалось расслабить, исключив всякие заходы с тыла и неожиданные появления за забором из ближайших кустов. Придется ехать тупо к воротам, бибикать и ждать, когда запустят внутрь, представляя все это время из себя идеальную мишень. Перспектива, конечно, так себе, но по-другому не выйдет. При этом не стоит исключать вариант, что за ним увяжутся еще отсюда и попытаются перехватить в дороге. Уютных темных местечек там вдоль трассы полным полно.

Какой вывод? А вывод очевидный. Ехать на своей машине туда нельзя. Надо это как-то обыграть в первом приближении правдоподобно. Изобразить поломку? Глупо. Тогда какая может быть еще причина отказа от вождения? Да, именно она. Алкоголь. Петров взял с полки подарочную бутылку коньяка, плеснул в стакан, прополоскал рот и потом выплюнул это сивушное палево балашихинского разлива в туалете. Вот скупердяи, коньяк не могли даже нормальный купить! В «Пятерочке», поди, брали. Но для его целей в самый раз. Аромат от этого «благородного напитка» тот еще.

Затем он набрал номер шефа и виновато пробурчал:

— Руслан Русланович, я это… Могу подзадержаться. Тачку буду ловить, выпил я, хотел стресс снять. Или, может, завтра подъеду?

— Нет, — твердо ответил шеф, — обязательно нужно сегодня и по возможности быстро. Вызови такси, я тебе оплачу. Адрес помнишь? Ну, не беда. Ты до знака доезжай, а там я тебя встречу.

— Еще чего! — крикнул Петров, изображая агрессию слегка хмельного, но пока еще не сильно пьяного человека. — Я уж как-нибудь без нянек обойдусь. Сказал же, через два часа буду, все, отбой! Задолбали вы все…

И отключил телефон. Последняя фраза была сказано в сторону, как бы про себя, это должно было подтвердить версию о его неадекватном состоянии. Обычно хамить шефу Петров считал ниже своего достоинства и всегда следил за словами.

Такси он вызвал с ноутбука. Доехал до вокзала, затем сел на электричку, в вагоне плюхнулся на занятую двумя толстыми тетками скамейку, вызвав у них бурю негодования.

— Разит, как из бочки! Чего толкаешься, пьянь?!

— Извините! — Петров изобразил смущенную улыбку. — Семейные обстоятельства. Я сейчас пересяду.

— Да ладно!  — сразу оттаяла одна тетка. — Жена что ли выгнала? Так это потому, что бухаешь. С виду-то приличный, чего тебя потянуло?

— Да накатило что-то… Сам не знаю.

— Во-во! Так оно и начинается. Накатило, значит, потом он накатил, пото добавил, потом в штопор на неделю, — зло прошипела вторая тетка.

На соседних скамейках пассажиры внимательно прислушивались к этом диалогу и тихо хихикали. Представление можно было сворачивать, засветился он достаточно.

— Извините! — еще раз сказал Петров, встал и побрел в тамбур, стараясь не переигрывать.

Выдав ценные указания Владику, Петров все-таки зашел домой. Спасать других — это здорово. Но еще вчера он собирался заниматься своей семьей, проводить воспитательную работу с любовником жены, пугать ее саму (а это не так просто, благоверная искренне верит, что Петров мямля и лох), каким-то хитрым образом выигрывать возможный судебный спор о месте жительства ребенка… И вот, пожалуйста! Навалилось вдруг. Это и называется «перекресток». Только камня со зловещей надписью в былинном стиле не хватает, вся остальная атрибутика в наличии.

Жены с дочкой дома не было. Вещи вроде на месте, так что все пока не так плохо. Уехала к кому-нибудь в гости и забыла предупредить. Все как всегда. Вот еще! Она же не обязана отчитываться. Обычное дело. Но оно и хорошо, с другой стороны. Есть время подумать. В такую мерзкую передрягу он еще никогда не попадал. В этот раз недостаточно будет просто унизиться и утереться. Надо предать. Ради дочери, ради возможности растить собственного ребенка в нормальных условиях, а не наблюдать в полгода раз с болью в сердце, как рвется связующая их ниточка. Надо предать Лиду, успокоив себя, что ничем уже ей не поможешь, надо предать Владика, сказав, что он сам виноват, надо забыть про хитрого гада Русланыча, который к смерти Лиды явно как-то причастен. Надо всем дать понять, что он никуда не желает вмешиваться и все ему по барабану, только оставьте, ради Бога, в покое. Надо сделать это все убедительно, чтоб поверили. И жить с таким дерьмом в душе дальше. Выбор тот еще. Врагу не пожелаешь.

— Где ж ты, котяра? — спросил вслух Петров, просто чтобы немного оттянуть момент принятия решения. — Где тебя черти носят, морда? Мне бы сейчас твоя помощь очень пригодилась. Да и твоего хозяина заодно…

Сказано это было не то чтоб серьезно, так, для заполнения паузы. Но вдруг Петров остро ощутил потребность позвать своего мистического Гостя, потребовать расплатиться за услугу, как было обещано, потому что иначе ему этот узел не развязать, не по силам он обычному человеку. Настолько остро, что даже дыхание перехватило. И тогда он сконцентрировался, постарался унять бушующие эмоции и уже без всяких усмешек послал мысленно зов. Петров тщательно вспомнил нечеткий, расплывчатый облик Гостя, вспомнил огромного кота с блестящими десятисантиметровыми когтями на мощных лапах, и вкладывая в свою просьбу все силы, прошептал:

— Ребята, помогите! Попал я, кажется…

Результат его даже не ошарашил, а прямо-таки испугал. Этот сеанс самодеятельного спиритизма мгновенно выжал его как лимон — закружилась голова, Петров весь покрылся холодным потом и неловко осел на пол. В глазах потемнело, сердце застучало вразнобой, захотелось лечь и ни о чем не думать. Пусть будет, что будет. А потом навалилась темнота.

Сколько длилось это состояние, он не знал, но из вязкого морока полунебытия его все-таки вытащили.

— Так же нельзя! — услышал Петров чей-то голос, звучавший как будто через толстый слой ваты. Не умеешь — не берись! Так у вас говорят? Ты почти убил себя!

Затем что-то большое и теплое тяжело плюхнулось рядом с ним, пахнуло терпким, но приятным запахом, шершавый язык аккуратно прошелся по руке и Петрову вдруг стало хорошо и спокойно. Мерзкая трясина безволия и апатии, в которую он провалился, таяла и отступала под могучее «хр-хр», которое, наверное, мог бы издавать мультяшный трактор, если бы такой появился в нашей реальности. Только у трактора не бывает шершавого языка и он не дышит в ухо как фен на малых оборотах.

— Гляди-ка! Мой друг решил тебя лечить. Надо же… Я думал, он от тебя сбежал, потому что устал от твоих метаний. А оказывается, вы нашли общий язык. Я правильно подбираю поговорки? — снова заговорил невидимый визитер через ватную прослойку, но уже с другой стороны, в другое ухо. — Не пытайся открыть глаза! Все равно ничего не увидишь. Ты только что проломил проход. Именно проломил, пробил. Ты и здесь, и там одновременно, так нельзя, это просто ужасно. Кстати, на это ушла большая часть твоих жизненных сил. Проход вытянул их из тебя. Я вообще удивлен, конечно, как это ты смог, но  вопрос сейчас в другом. Как тебе снова оказаться где-то в одном месте, до того, как ты умрешь сразу в обоих. Там, где ты жил, сейчас в пустой комнате валяется твоя телесная оболочка и глупо пускает слюни. Ты же не хочешь, чтоб дорогие тебе люди увидели подобную картину? Тогда соберись. Я помогу. Надо возвращаться.

Петров открыл глаза и сразу увидел сдернутую со стола скатерть, усеянную черепками от разбитой керамической вазы. Один из них до крови глубоко впился ему в руку, видимо, боль и вернула ему сознание. Галлюцинации? Крыша все же съехала, как печально… Прямо-таки как в старом мультфильме про Карлсона: «„Я сошла с ума, какая досада!“ На скатерти уже расплылось приличных размеров красное пятно, рукав был весь мокрый, значит, рана глубокая, надо бы этим заняться, а о причинах временного помутнения рассудка можно будет поразмыслить и позже.

Он  только успел подумать, что следовало бы сесть, снять рубашку и перевязать быстро рану, пока кровопотеря не стала серьезной, как щелкнул дверной замок, а в прихожей послышались голоса.  Дочка Наташа радостно крикнула: «Мама, смотри, папа уже пришел!» Мама что-то буркнула в ответ, явно не разделяя Наташин оптимизм. Теперь надо было действовать быстро, незачем ребенка пугать, у нее и так на нервной почве начались какие-то подозрительные подергушки. Голова все еще кружилась, но он сумел рывком подняться и выпрямился, уперевшись здоровой рукой в стол.

— Ой, папа, а что это такое? — Наташа забежала в комнату первой и теперь смотрела на него испуганными округлившимися глазами.

— Ничего, Солнышко, папа упал случайно, вот вазочку разбил, сейчас мама опять ругаться будет. Ты иди поиграй пока сама, я сейчас все уберу и приду тебе сказку рассказывать. Ладно?

— Ты что, Петручо, выпил? — это уже жена подала голос, но как-то неуверенно. Неужели испугалась за него?

Откуда к нам приходит предчувствие беды? Высчитывает ли ее вероятность наш «бортовой компьютер» в своих непознанных пока наукой глубинах или знание это приходит от высших и непостижимых сил, как утверждают мистики? А может, правы те, кто утверждает, будто время — фикция, что всё уже было и еще только будет, дескать, мы  просто забыли… Версий много, но так ли они важны? Когда ты просто знаешь, тебе уже не интересно почему. Хватает одного этого знания. Вот и Петрову было не до размышлений о природе предвидения. Кто-то другой, наверное, сейчас бы поспешил убедиться, что все не так, что все на самом деле хорошо и просто это сон такой плохой наяву пригрезился, что еще не конец и все будет, все сложится, но не Петров. Этот кто-то, внезапно ощутив, что почти возможное счастье, долгожданное понимание и созвучие ускользает навсегда, вбежал бы в Лидин подъезд, начал ломиться в дверь и засветился на все камеры, запомнился бы всем соседям. Этот кто-то  начал бы названивать на ее телефон и попал бы в списки контактов на проверку, не получив ответа, ринулся бы искать ее по знакомым и привлек к себе всеобщее внимание и он же стал бы тем желанным кандидатом, на которого следствие вешает обычно всех собак. Мотива, говоришь, не было? Да ладно! Вот тебе целый список мотивов. И не надо глазами вращать. Посиди-ка, мил человек, в СИЗО годик, подумай. Как вспомнишь все свои злодейства, дай знать, некогда с тобой тут в психологические приемы играть, дофига забот и без тебя.

Да, как бы оно дико не звучало для непуганого и наивного обывателя, любящего смотреть детективные сериалы про умных тетенек-следователей и их храбрых спутников-оперативников, но именно подобный расклад в реальной жизни встречается достаточно часто. К двум классическим вариантам вины, описанным в уголовном праве (неосторожность и умысел), нужно давно уже официально добавить третий — появление в неудачное время в неудачном месте. Петров это понял давно, в том числе на собственной шкуре, а посему повел себя на первый взгляд противоестественно. Неимоверным усилием воли взяв себя в руки, он просто поехал домой, сказав на прощание Алине, что у него отпуск, что он решает свои семейные проблемы и очень просит его не беспокоить, о чем нужно предупредить и Лиду, когда она выйдет на работу.

Дрожь в руке униматься не желала, а загнанная внутрь паника упорно рвалась наружу, требовала срочно что-то делать, не позволяла отвлечься ни на минуту. Наверное поэтому он не сразу понял, что его кто-то ждет на лестничной клетке. А когда сообразил, то выполнять обычный в таком случае маневр было уже поздно. Впрочем, все оказалось не так уж и фатально. Это был не киллер и не абстинентный нарик, пытающийся срочно поправить свое финансовое положение. Это был Владик, их общий с Лидой знакомый и в какой-то степени коллега по серому бизнесу.

У Владика с Лидой одно время был роман, Петров об этом догадывался и даже примерно представлял, почему он закончился. Просто Владик был в целом хорошим человеком с тяжелым семейным положением. У него на  шее висел больной ребенок и порядком уже отчаявшаяся жена, ищущая кого-то на роль виноватого во всем. Такая фаза есть у любого горя, но не каждый, с кем оно случилось, осознает данный факт и пытается контролировать свои реакции. Некоторые поддаются и просто плывут по течению вплоть до следующей стадии, которую обычно уже рассматривают профильные специалисты — следователи, патологоанатомы или психиатры. Назначенный виноватым Владик просто нашел для себя временную отдушину в отношениях с Лидой и это помогло ему пережить самый темный период его брака без серьезных издержек. Потом ребенок пошел на поправку, жена снова стала похожа на человека, а не на богиню мщения, и служебный роман сам собой иссяк без взаимных претензий и горьких обид. Они действительно остались друзьями, бывает же и такое, кто бы мог подумать.

И теперь Владик пришел поделиться своим горем с единственным человеком, способным это горе понять  — с Петровым. Ревность, если и была когда-то, уже не играла роли. Сейчас Владик смотрел на Петрова полными слез глазами и пытался выдавить из себя слова, которые были уже ни к чему — Петров лишний раз убедился, что интуиция его не подвела. Владик принес ему печальную новость, чутко уловив, что в отношениях Петрова и Лиды возникла некая особая теплота, которую опытный в таких делах человек ни с чем не спутает. В такой ситуации долгие разговоры не нужны. Понимание пробегает между людьми без слов подобно электрическому току — раз — и лампочки зажглись.

— Пошли в гараж, там поговорим, — буркнул Петров и  повернул обратно к лифту.

В гараже Владика наконец прорвало.

— Она умерла, Вася. Лида. Понимаешь? Сегодня утром. Что за хрень, Вася? Что происходит?

— Как ты узнал? — деловито спросил Петров, прерывая поток слов и всхлипываний. — Давай по минутам со всеми подробностями. Тебе кто-то сообщил? Сам ее нашел?

— Сестра ее сказала. Она знала, что у нас было… Ну, ты понимаешь. Плачет, все такое… Денег у нее нет на похороны, сама вся в кредитах, я помогу, ясное дело, да и Русланыч… Но как? Вася, я вчера с ней говорил… Все было нормально. Лично, не по телефону. Это было без двадцати шесть. Она после шести ничего не ест, никаких лекарств не принимает, всякую химию на дух не выносит… не выносила. А утром уже… Сестра приехала, у нее ключи есть… Блин, Вася, ну что за гадство такое, а? У тебя выпить есть?

— Не время сейчас квасить, Владик. Тут паршивая очень история по всем признакам. И ты в шахе, сам понимаешь. Давай успокойся и без всех этих вскриков расскажи мне, когда встречались, где, по какому поводу, о чем говорили и кто это мог видеть. В деталях!

Примерно минут за 40 Петрову удалось собрать часть мозаики. Вчера в обед Лида позвонила Владику и игриво предложила пересечься «вечерком в парке». После завершения романтического периода в их отношениях такую форму она обычно использовала, чтобы залегендировать передачу заказа — Владик специализировался на информационном обеспечении, имел связи в компетентных органах и одновременно в хакерских кругах. Если бы кто-то отслеживал Лидины контакты, он бы наверняка наткнулся на факт их мимолетного романа и списал бы встречу именно на прелюдию к интиму. Однако в этот раз свидание разыгрывать не  пришлось. Лида шепнула Владику на ухо нечто невразумительное про необходимость «быстренько просмотреть одного чела», но так, чтобы это выглядело случайностью в процессе поиска кого-то совсем другого и терялось на фоне списка имен, адресов и прочих реквизитов размером листов на пять. А потом резко оборвала разговор, изобразила ссору и ушла, так и не передав никаких установочных данных.

— Это все? Подумай хорошенько! Может, еще какие-то мелочи вспомнишь? Оговорки, недомолвки, непривычную для нее мимику… Давай, Владик, соображай! — Петрову было безумно жалко и Лиду и Владика и себя, но он, наконец, нащупал нужную колею действия, в которой уже не было места страданиям и не собирался из нее выходить, поэтому и действовал совершенно безжалостно, деликатность в таких делах неуместна.

— Да ничего такого… Там разговор-то был весь минут на десять. Привет, как дела, обычная маскировка, потом шепнула, что я тебе только что рассказал, а затем сразу отпихнула меня, типа пошел ты, такой-сякой, иди к жене своей, ну, типа тоже маскировка, и бегом к машине. Машина у нее стояла в конце улицы, я видел. Села и уехала. Мы и до парка не дошли даже.

— Кого-то увидела? Телефон у нее зазвонил? Сообщение пришло? Ну, не тормози, Владик!

В больницу в этот раз Миша прошел без приключений. Соседи физрука по палате судачили о чем-то в коридоре, Миша, проходя мимо них, услышал обрывок фразы «воняет засранец» и резко повернулся к говорящему.

— Сам ты это слово! Бессмертный что ли? Отфигачат тебя пацаны в темном переулке, тоже будешь под себя ходить! Санитарку западло позвать? Чё глаза выпучил?

Не дожидаясь реакции этих двух уже немолодых и явно сильно пьющих мужиков в заношенных майках и трениках с оттянутыми коленками, он  быстрым шагом пошел по коридору к медицинскому посту. Дебелая тетя в белом халате уныло пялилась на фикус в горшке, рядом лежал раскрытый журнал «Крокодил», но юмор медработника явно не бодрил.

— Там в 7-й палате Федорову утку бы вынести, — нерешительно начал Миша, — а то вон уже соседи в коридор вышли, пахнет плохо.

— Вот ты и вынеси! — отрезала тетка. — Ты его навещать пришел? Сын поди? Не хочешь за отцом ухаживать? А придется. Иди, привыкай.

Эту стыдить или пугать было бессмысленно. В голове всплыло слово «игуанодон», которым ругал неуклюжих учеников лежащий сейчас в палате загипсованный физрук. Кличка эта вызывала обычно неприличные ассоциации, все начинали ржать и проштрафившийся делал над собой волевое усилие, совершая маленький личный подвиг на перекладине или каком-нибудь другом снаряде. Игуанодон был травоядным динозавром, причем не самым тупым и не самым большим. Видимо, с этим названием у Миши теперь был подсознательно связан насмешливо-презрительный подтекст, да и человеческого в оловянных глазах санитарки наблюдалось откровенно мало.

Решение пришло то ли из подсознания, то ли из той самой заштрихованной области на диаграмме Эйлера, где его сознание объединялось с опытом и памятью двойника из параллельной вселенной  — разбираться с этим Мише было некогда. Он вынул из кармана заветную трехрублевую бумажку — результат своих успехов в азартных играх — и суетливо-подобострастно сунул ее под разворот «Крокодила».

— Вы уж помогите! Будьте добры! Я не сын ему, а ученик. Он переживать будет, стесняться, да и не умею я. Присмотите за ним, а я Вам потом еще… эээ… благодарность принесу. — скороговоркой промямлил Миша, демонстрируя всем своим видом глубочайшее почтение.

Тетка скривила губы, быстро хватанула трешку своей лапищей, тяжело вздохнула, показывая, какое одолжение она сейчас делает, и лениво пошла в сторону 7-й палаты. Там ей на глаза попались двое ханыг в трениках. Зря они не ушли.

— Ну что, синяки? Не можете за человеком сами убрать? А в магазин бегать, значит, силы есть? Завтра доктору скажу, чтоб на выписку вас! В ЛТП пусть долечивают, тут приличным людям местов не хватает! Брысь в палату!

Выждав минут десять, пока гигиенические процедуры будут закончены, Миша зашел в палату к физруку. Двое мужиков тут же злобно на него уставились своими опухшими зенками, но быстро сменили гнев на милость, когда услышали от вошедшего заветные слова:

— С меня магарыч дядя! Нам бы тут с товарищем кой-чего обсудить минут десять, вы бы покурили пока, а я потом сбегаю.

Физрук лишь покачал головой. Сил удивляться таким метаморфозам своего ученика у него явно не осталось. Его беспокоил один единственный вопрос. Сердце у Миши предательски сжалось, вся уверенность разом улетучилось. Одно дело хамов да мерзавцев на место ставить, используя знания и уверенность своего двойника, а вот так добить и без того едва живого человека одним единственным словом — это совсем другое.

Физрук требовательно и вопросительно смотрел ему в глаза, а невидимый суфлер шептал в голове, что гораздо хуже, например, объяснять вдове, почему ее мужа хоронят в закрытом гробу, что в жизни будет еще очень много настоящего горя и настоящей боли, а вся эта большая любовь есть лишь игра гормонов, так что нехрен тут трагедию устраивать.

— Да! —  коротко отрапортовал Миша. — Мужик лет 50, одет в импортные шмотки, весь такой лощенный и благополучный. Профессор прямо-таки. Я его у сортира заброшенного встретил, когда он шел к своей тачке и пробил по яйцам, как братан учил. Первый раз в жизни так человека бью, все боялся больно сделать. А этому от души накатил. Вы не печальтесь, она, наверное, в загранку хочет, на симпозиум какой-нибудь. В этом все дело. А так он Вам в подметки не годится. Дрюпень и мямля. Я его на понт взял, можно сказать.

На следующий день Миша после шестого урока заглянул в кабинет физики. Татьяна Петровна сидела за своим столом и что-то там черкала красной ручкой в тетрадках своих очередных жертв. Наверное, проверяла самостоятельную работу. Была она похожа на средневекового инквизитора, выписывающего узникам страшные пытки, а вчерашнее ее преображение показалось просто сном. Но вот учительница подняла голову, увидела вошедшего и снова приветливо улыбнулась. Мало того! Она ему еще и подмигнула.

— Заходи!

— Здравствуйте, Татьяна Петровна! —  выдал Миша демонстративно бодрым голосом банальную реплику, судорожно соображая на ходу, как теперь с ней вообще следует говорить.

— Здорово, Мишаня, коль не шутишь! — это уже было сказано с откровенной издевкой. И улыбочка такая…

Миша собрал волю в кулак и выдал неожиданно для самого себя совершенно невозможную фразу, цепенея от собственной наглости:

— Охота Вам бедного подростка в краску-то загонять! У меня от этого может нервный стресс случиться, заикаться еще начну. Нехорошо!

— Ого! Узнаю, узнаю, узнаю!  — удивленно подняв брови, ответила учительница — Не обманул твой двойник из неизвестности, явно вы с ним одной породы! Стресс, Миша, только и бывает нервным. Это как масло масленое. Но ты отомщен, можешь быть спокоен. Этот товарищ с бородкой вчера и меня покраснеть заставил. Вот уж во истину говорят: седина в бороду, бес в ребро! Представляешь, я ему даже по морде хотела залепить.

— Залепили?

— Ну, да! Ему залепишь поди… Замахнулась только, а он уже за спиной стоит. Вплотную. В ухо дышит, гад такой, и тихо так шепчет: «Ну что Вы так переживаете, не надо волноваться, я же как друг, можно сказать, как доктор говорю!»

Миша все-таки залился густой краснотой. Слишком уж красочно и артистично училка описала эту сцену. И еще улыбнулась так странно… Мечтательно.

— А что он такое сказал?

— Маленький еще! — сурово отрезала Татьяна Петровна и вдруг весело засмеялась, откинувшись на спинку стула. — Не обижайся, Миша! Это личное. Он там мою биографию, видимо, основательно изучил. Бывает, знаешь, в жизни каждой женщины нечто такое, что она скрывает. Положено так. Это я тебе только по секрету рассказываю, как другу-заговорщику. Вот он кое-что такое и откопал. Наверное, нашел там у себя старенькую бабушку, мою усталую и одряхлевшую копию, страдающую от одиночества, разговорил, вот она ему все и выболтала. Хитер, нечего сказать! Зато я сразу поверила. Еще до всех этих демонстраций бытовых приборов XXI века.

— Так он все-таки из будущего? Как я, но через 50 лет?

— Через 40. Всего-то через 40. — училка снова улыбалась каким-то своим мыслям, а Миша краснел, примерно представляя, каким именно.

— А выглядит, как старик!  — буркнул он, чтобы скрыть свое замешательство.

Миша тоскливо взглянул на часы. Еще пятнадцать минут. Такое ощущение, что стрелки вовсе не двигаются, но нет, вон тикает на руке подаренное старшим братом на 14-летие изделие отечественной промышленности под названием «Слава». Тикает, а 45 минут никак не кончаются. Физика — самый нелюбимый урок. Не предмет, а именно урок. Строгая, хоть и молодая еще совсем учительница, которая, казалось, вовсе не умеет улыбаться, почему-то решила, что он самый лучший знаток данного предмета в классе. Так сложилось, можно сказать, случайно, но теперь эта репутация вынуждала его выпрыгивать, фигурально выражаясь, выше своего носа. Ну, не мог он расстроить эту очень красивую, чем-то напоминающую сказочную Снежную королеву, женщину не мог разочаровать. Глупо, да, но вот так уж вышло. Вот и ждал он с нетерпением окончания урока, потому как в случае двух подряд неудовлетворительных ответов у доски, учительница обычно делала страдальческое лицо, находила его глазами и говорила: «Воронцов, иди уже… Ну, хоть ты-то реши эту элементарщину!»

И он решал. Каждый раз стараясь изо всех сил, стабильно получая скупую похвалу «Ну, слава богу, хоть кто-то…» и пятерку в журнал. Несмотря на выдающиеся внешние данные, суровая манера учительницы физики себя держать просто не оставляла места для юношеских эротических фантазий или какой-то там еще полудетской влюбленности. Для этого надо было быть латентным мазохистом, как минимум. Миша не был влюблен в нее, само собой, ему пока было сложно самому для себя объяснить, чего ради он так надрывается, почему никогда не прогуливает эти уроки, хотя запросто может «уйти в побег» через предусмотрительно оставленное открытым окно на первом этаже возле лестницы в физкультурный зал. С других-то уроков сколько раз уже убегал. Сам на себя злился и все равно тянул свой вынужденный статус «главного физика» из последних, можно сказать, сил.

Наконец прозвенел звонок. Миша облегченно вдохнул, но, зная хорошо училкины заскоки, не начал собираться — надо было дождаться разрешения в виде ритуальной фразы «урок окончен!». Потому как звонок — это для учителя. А кто очень спешит, тот получит на дом штрафное задание из специального задачника. Решай потом, как хочешь, хоть в Академию наук за справками обращайся, все равно два очка тебе обеспечено. Уф, все! Свобода. Можно уходить домой. Физика сегодня последним уроком. И вдруг суровый голос остановил его прямо в дверях:

— Миша, погоди-ка. Задержись.

Этого только не хватало! Он обреченно бросил свою сумку на парту и подошел к учительскому столу.

— Что у тебя случилось? Ты весь извертелся сегодня.

Вот этого уже точно быть просто не могло. Сказать, что Миша был сбит с толку, это значит ничего не сказать. Он густо покраснел и, ненавидя себя за вранье, промямли, глядя в сторону:

— Брат сегодня приезжает в отпуск. Он в армии служит. Далеко очень. В прошлом году уехал, вот часы мне подарил на день рождения…

— Ну, тогда другое дело! — ответила учительница и первый раз на его памяти улыбнулась. — А я думала, что ты просто эту тему плохо знаешь и боишься меня огорчить. Эхххх… Не везет мне с мужчинами, всегда я в них ошибаюсь! Ладно беги! Брату привет.

— До свидания! — выдавил из себя Миша, развернулся и торопливо вышел в коридор, сам себе желая провалиться сквозь пол и еще дальше.

Вот же чудеса чудесные! Она, оказывается, умеет все-таки улыбаться. И еще видит его насквозь, как рентгеновский аппарат. Посмеивается про себя, но виду не подает. Наверное, смотрит на них на всех, на дурачков малолетних, слышит, горделиво проходя по коридору, всякие похабные шуточки, и в душе смеется. Конечно, что ей еще остается. Могла бы в кино сниматься или на подиуме наряды показывать, а она вон физику преподает в средней школе, пусть и с углубленным изучением. Дескать, мужики все козлы, лучше уж я с этими недомерками озабоченными буду работать, они хотя бы смешные и знакомиться не лезут. А он-то… Вот кретин! Покраснел, как помидор, как светофор покраснел, глаза спрятал… Тоже мне, кунфист-каратист, гроза подворотни! Дурак ты, Миша, и уши у тебя холодные! Теперь вообще хоть не ходи на физику эту, а четверть только началась. Апрель месяц, елки-моталки. Учил тебя братец Вова собой владеть, дыхательные упражнения показывал, все бестолку.

Но чудеса на этом, как скоро выяснилось, не закончились. Они, можно сказать, еще даже толком не начинались. Чудеса его ждали в переулке возле школы в облике седого мужика с смешной бородой без усов, отчего он чем-то напоминал всесоюзного старосту Калинина, только без очков и слегка помоложе. Мужик этот пер прямо посередине узкой дорожки, ограниченной с двух сторон заборами — с одной стороны дощатым стройплощадки, а с другой — металлическим детского садика. Миша попытался протиснуться между ним и детсадовской оградой, чтобы не испачкаться о замызганные побелкой доски, но зацепил таки мужика висящей на плече сумкой.

— Извините! — торопливо буркнул Миша, снимая сумку с плеча.

— Да нет проблем! — весело ответил мужик. — Только сумку ты так зря носишь. Сколиоз так, друг Миша, можно заработать. Дурацкая это мода, впрочем, любая мода дурацкая, ессли вдуматься.

Что полагается в таких случаях отвечать совершенно незнакомому человеку, встреченному в глухом переулке, который тебя называет по имени и нагло при этом ухмыляется? Разве мы знакомы? Нет, это для барышень. Откуда Вы знаете мое имя? Тоже по-дурацки звучит. Может просто сделать вид, что не расслышал и рвануть изо всех сил, типа я очень спешу? А может быть, все проще? Это друг отца, или мамин одноклассник, видел Мишу на фотографии, случайно встретил на улице и решил вот приколоться. Давай, дебил чертов, опять покрасней! Мало тебе одного раза…