Разговор с самим собой. Глава 5.

В больницу в этот раз Миша прошел без приключений. Соседи физрука по палате судачили о чем-то в коридоре, Миша, проходя мимо них, услышал обрывок фразы «воняет засранец» и резко повернулся к говорящему.

— Сам ты это слово! Бессмертный что ли? Отфигачат тебя пацаны в темном переулке, тоже будешь под себя ходить! Санитарку западло позвать? Чё глаза выпучил?

Не дожидаясь реакции этих двух уже немолодых и явно сильно пьющих мужиков в заношенных майках и трениках с оттянутыми коленками, он быстрым шагом пошел по коридору к медицинскому посту. Дебелая тетя в белом халате уныло пялилась на фикус в горшке, рядом лежал раскрытый журнал «Крокодил», но юмор медработника явно не бодрил.

— Там в 7-й палате Федорову утку бы вынести, — нерешительно начал Миша, — а то вон уже соседи в коридор вышли, пахнет плохо.

— Вот ты и вынеси! — отрезала тетка. — Ты его навещать пришел? Сын поди? Не хочешь за отцом ухаживать? А придется. Иди, привыкай.

Эту стыдить или пугать было бессмысленно. В голове всплыло слово «игуанодон», которым ругал неуклюжих учеников лежащий сейчас в палате загипсованный физрук. Кличка эта вызывала обычно неприличные ассоциации, все начинали ржать и проштрафившийся делал над собой волевое усилие, совершая маленький личный подвиг на перекладине или каком-нибудь другом снаряде. Игуанодон был травоядным динозавром, причем не самым тупым и не самым большим. Видимо, с этим названием у Миши теперь был подсознательно связан насмешливо-презрительный подтекст, да и человеческого в оловянных глазах санитарки наблюдалось откровенно мало.

Решение пришло то ли из подсознания, то ли из той самой заштрихованной области на диаграмме Эйлера, где его сознание объединялось с опытом и памятью двойника из параллельной вселенной — разбираться с этим Мише было некогда. Он вынул из кармана заветную трехрублевую бумажку — результат своих успехов в азартных играх — и суетливо-подобострастно сунул ее под разворот «Крокодила».

— Вы уж помогите! Будьте добры! Я не сын ему, а ученик. Он переживать будет, стесняться, да и не умею я. Присмотите за ним, а я Вам потом еще… эээ… благодарность принесу. — скороговоркой промямлил Миша, демонстрируя всем своим видом глубочайшее почтение.

Тетка скривила губы, быстро хватанула трешку своей лапищей, тяжело вздохнула, показывая, какое одолжение она сейчас делает, и лениво пошла в сторону 7-й палаты. Там ей на глаза попались двое ханыг в трениках. Зря они не ушли.

— Ну что, синяки? Не можете за человеком сами убрать? А в магазин бегать, значит, силы есть? Завтра доктору скажу, чтоб на выписку вас! В ЛТП пусть долечивают, тут приличным людям местов не хватает! Брысь в палату!

Выждав минут десять, пока гигиенические процедуры будут закончены, Миша зашел в палату к физруку. Двое мужиков тут же злобно на него уставились своими опухшими зенками, но быстро сменили гнев на милость, когда услышали от вошедшего заветные слова:

— С меня магарыч дядя! Нам бы тут с товарищем кой-чего обсудить минут десять, вы бы покурили пока, а я потом сбегаю.

Физрук лишь покачал головой. Сил удивляться таким метаморфозам своего ученика у него явно не осталось. Его беспокоил один единственный вопрос. Сердце у Миши предательски сжалось, вся уверенность разом улетучилось. Одно дело хамов да мерзавцев на место ставить, используя знания и уверенность своего двойника, а вот так добить и без того едва живого человека одним единственным словом — это совсем другое.

Физрук требовательно и вопросительно смотрел ему в глаза, а невидимый суфлер шептал в голове, что гораздо хуже, например, объяснять вдове, почему ее мужа хоронят в закрытом гробу, что в жизни будет еще очень много настоящего горя и настоящей боли, а вся эта большая любовь есть лишь игра гормонов, так что нехрен тут трагедию устраивать.

— Да! — коротко отрапортовал Миша. — Мужик лет 50, одет в импортные шмотки, весь такой лощенный и благополучный. Профессор прямо-таки. Я его у сортира заброшенного встретил, когда он шел к своей тачке и пробил по яйцам, как братан учил. Первый раз в жизни так человека бью, все боялся больно сделать. А этому от души накатил. Вы не печальтесь, она, наверное, в загранку хочет, на симпозиум какой-нибудь. В этом все дело. А так он Вам в подметки не годится. Дрюпень и мямля. Я его на понт взял, можно сказать.

— Он это… Вот же сука! — тяжело выдохнул физрук, даже не попытавшись осудить Мишу за поступок и лексику. — Убил ты меня, Миша… Хоть вешайся теперь. Ну, скажи мне, раз ты такой крутой, как жить с этим? Я ведь всю жизнь ей под ноги… Ты понимаешь?

Когда взрослый, еще недавно сильный и волевой человек, способный одним взглядом утихомирить любую шпану в любых количествах, вот так начинает изливать душу 16-летнему парню, своему ученику, это страшно. Значит, физрук уже шагнул через ту черту, которая отделяет привычны мир с его стандартами поведения от сингулярности отчаяния, надо ковать горячее железо и не зевать.

— Вы это бросьте! — решительно заявил Миша. — Нечего вселенскую трагедию устраивать. Да, я понимаю! Не меньше Вашего. Хотите, скажу, что дальше будет? Строго научно. Не хотите? И правильно. Она Вам благодарна за прошлое, но в будущем Вы ей уже не нужны. Другие у нее жизненные планы. А мир огромен, жизнь прекрасна! Только скоро все пойдет под откос. Откуда я знаю? А вот откровение мне было. Физика невозможного проявилась конкретно на мне. Вот это трагедия! Я только жить начинаю, полон бы радужных иллюзий, мечтал о светлом будущем, а мне фиг вам, индейский дом. Как в мультике. Никакой первой любви, никакой романтики. Я знаю, что она, любовь эта будущая, стерва хитрая, просто еще не проявилась в средней школе ее качества. Я в армию пойду, а она с Плотниковым половой жизнью будет жить. А когда поймет, что Жорик жениться не планирует, вспомнит про меня. Письмо трогательное напишет после годичного перерыва. Я приеду весь в дембельских значках такой солнечным майским днем, а она за это время себе кооператора найдет на 10 лет ее старше, зато с бабками, с тачкой и с квартирой. Да и черт с ней, с Ленкой этой, но ведь и с профессией тоже самое, даже хуже. И вообще с жизнью моей. Вот это трагедия! А вы-то чего плачете тут? Вам 45, слава и почет, чистая любовь — все было. Теперь надо людям помогать, а не себя жалеть. Мне вот Ваша помощь очень нужна будет. Вы мой должник! Обещайте, что Татьяну Петровну выслушаете и не будете орать «этого не может быть». Ну?

— Обещаю! — просто ответил лежащий на больничной койке человек. — Ты, Воронцов, действительно сильно изменился. Такое не сыграешь. Значит, было от чего. Семенова в курсе, говоришь? Хорошо, я ее выслушаю. А ты больше не нарывайся так. Не хватало еще из-за неудачника-спортсмена в тюрьму угодить. Ты ведь не врешь, я вижу. Что, правда все так плохо будет? Я, Миша, одно время самиздат почитывал, мистику всякую… Ты меня реально напугал сейчас. Такое ощущение, что другой человек говорит.

— Да тот же самый я! — устало буркнул Миша, которому вдруг захотелось спать и есть одновременно. — Тот же самый. Просто с самим собой постаревшим довелось пообщаться. Без шизы и наяву. Про это в самиздате не писали? Да откуда им… Вы что читали-то? Штайнера, наверное? Розенкрейцеры всякие, туда-сюда? Или Кастанеду про дедушку Пейотля?

— И то, и то, — без тени улыбки ответил физрук. — Кастанеда впечатлил. Я даже стал в лесу к деревьям прислушиваться. А еще «Розу мира» читал, но это вот уже явно нездоровый человек писал. А ты откуда такие слова знаешь, комсомолец Миша Воронцов?

Миша молча взял старую газету с тумбочки, вынул из кармана шариковую ручку и нарисовал на полях два пересекающихся круга. Пересечение густо заштриховал крест на крест. Подумав секунду, надписал сверху «Диаграмма Эйлера», затем ткнул пальцем в заштрихованную зону и сказал:

— Вот отсюда!

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ.