Ордер — это способ построить храм. Во всяком случае так его понимали архитекторы Древней Греции. Колонны держат балки, на которых двускатная крыша. Все просто и естественно, ясно и логично. Но со времен Парфенона эта пластическая форма пережила множество трансформаций.

Римляне «лепили» колонны поверх бетонных стен, мастера Возрождения ставили колонны под арки, а в архитектуре ХХ века уже не осталось ни резных капителей, ни привычных масштабов… но кое-что сохранилось. Пропорции.

Математика для греков была тесно связана с мистикой, идеальные соотношения чисел приносили порядок в хаотичный мир. Эпохи менялись, а желание внести хоть немного порядка в бурлящее непостоянство жизни сохранялось. В своем визуальном исследовании Анастасия Кварцова показывает, трансформации ордера в послевоенной архитектуре и старается отыскать нечто неизменное.

«Ордер, зародившийся как структурное и символическое выражение порядка и меры, стал универсальным языком архитектуры, способным трансформироваться под влиянием времени, идеологий и технологий, — пишет Анастасия. — В XX веке, несмотря на резкий разрыв модернизма с исторической формой, ордер не исчез, а был переосмыслен. В этих проектах ордер выступает как абстрактный, очищенный от декора принцип, говорящий языком гуманизма».

Очень советую вам посмотреть это визуальное исследование. В нем собраны очень любопытные примеры того, как древние идеи о гармонии и порядке трансформируются в современные технологии.

Работы одних художников узнаваемы благодаря стилю их исполнения, у других есть повторяющиеся темы и приемы, а третьи используют необычные материалы и запоминаются благодаря этому.

Французские концептуалисты Кристо Явашев и Жанна-Клод де Гийебон придумали неожиданный формат для произведения искусства — сверток.

Взять объект, обмотать его плотной бумагой или тканью, туго перевязать и больше не вскрывать. Для зрителя он остается тайной. Материальным воплощением представления о вещи-в-себе.

Этот жест интригует и приводит в отчаяние, вызывает любопытство и раздражение. Что внутри? Мы не узнаем. Такое вот искусство. С другой стороны, а разве о привычных вещах, событиях, людях — мы так уж хорошо все знаем?

В начале 1960-х Кристо заворачивал небольшие объекты, что-то будничное, что попадалось под руку. А дальше проекты становились все более масштабными: в 1969-м они с Жанной-Клод обернули тканью и затянули веревки на здании Музея современного искусства в Чикаго (упаковали его как снаружи, так и внутри), в 1995-м завернули (как будто для хранения в архиве истории) здание Рейхстага, а в 2001-м скрыли под слоем ткани Триумфальную арку.

Также Кристо и Жанна-Клод используют разноцветные ткани как завесы, визуально подчеркивая границы и выделяя объекты на фоне ландшафта. Например, в проекте «Окруженные острова» 1983-го года они использовали 600 тысяч квадратных метров ярко-розового полипропилена, чтобы закрыть поверхность воды вокруг островов. Получив разрешения властей и согласие экологов, разумеется.

Упаковочная ткань размечает пространство, дает нам возможность по-новому увидеть объекты, которые обычно сливаются в некий общий фон. Заметить, обратить внимание, удивиться — художники не раскрывают тайны бытия, а подчеркивают, что на самом деле все вокруг таинственно.

Иллюстрации взяты с сайта художников. Там еще много интересного: графика, чертежи с проектам, атмосферные фотографии из 1970-х 😊

Понедельник, друзья) И сегодня #подзарядка_цветом с помощью видеоарта китайской художницы Цао Фей.

Она родилась в 1978 году, стала свидетелем урбанизации и цифровизации Китая, которая происходила как будто в режиме ускоренной съемки. Жизнь менялась быстро, и не все успевали войти в новый ритм.

На фотографиях из серии «Косплееры» молодые герои в анимешных костюмах оказываются в декорациях, застрявших в середине ХХ веке. А в ретрофутуристическом фильме «Nova» китайские и советские ученые живут в городе, залитом неоновым светом, празднуют первомай и изобретают компьютер, в который можно переселить сознание человека.

Цао Фэй строит миры, похожие на что-то среднее между дискотекой и залом игровых автоматов. Ее версия будущего выглядит как ностальгия по мечтам времен «Бегущего по лезвию», это ироничный и вместе с тем сентиментальный образ.

В прошлом году в Австралии прошла большая выставка работ Цао Фей, и если вам хочется рассмотреть фиолетового осьминога поближе, вот видео об этом проекте.

«Молодые музыканты на десять дней должны стать взрослыми. Выдающаяся роль Константина Хабенского» — так на стриминговой платформе представлен фильм, который хвалят кинокритики.

«Здесь был Юра» (2026). История о том, как двум парням пришлось взять к себе родственника с ментальными особенностями. Он не говорит, в ответ на любой вопрос только кивает, понимает, где находится, но не может помыться или приготовить еду.

По идее это могла быть история про взросление и так уже взрослых тридцатилетных раздолбаев. Но нет ощущения, что с ними произошли значимые перемены. Почему? Потому что по сюжету в общем-то ничего не произошло. Испытания, через которые прошли герои, очень мягкие, скорее эмоциональное похлопывание по плечу, чем эмоциональная встряска. Вот поссорились с соседом, а потом сразу помирились, вот Юра во время концерта потерялся, его стали искать и почти тут же нашли. И парни сами такие… милые раздолбаи, которые в тридцать лет живут, как в семнадцать. Вот только по итогу они не вызвали у меня какого-либо определенного чувства. В рецензиях пишут, что это «трогательно» и «о доброте». В целом да, но как мимолетное событие, которое скоро забудется.

Вторая важная составляющая этого фильма, конечно, сам Юра. Критики эту картину рассматривают в контексте фильмов об инвалидах, показывают ее в широком контексте проектов, так или иначе посвященных инклюзии. Здесь можно согласиться. Если есть задача «нормализовать» образ человека с ментальными особенностями, то это как раз удалось. Ухаживать за Юрой несложно, это не требует от близких каких-либо жертв. В течение фильма с ним опять-таки — ничего не происходит. Хабенский играет очень круто, да! Но его персонаж остается полностью закрытым от нас, понять его как человека не удается.

Можно сказать, что это фильм-состояние. Наверное, он смотрелся бы лучше как короткометражка или в формате среднего метра (минут 40). Застывший образ рок-н-ролльной мечты из 2000-х о жизни без забот. Это в самом деле трогательно.

Итак, друзья, даю отчет: выставка «Саврасов и тишина» действительно классная. Небольшая, так что можно обойти два раза и даже на соседнюю экспозицию по рококо заглянуть.

Видно, что Саврасов был довольно неровным художником. Одни работы тонкие и прочувствованные, а другие похожи на открытки в мещанском вкусе.

«Грачи» присутствуют, но это нижегородская версия, менее проработанная, чем каноничный вариант из Третьяковки. Хотя небо там и там одинаково прекрасное. Вот такое, как сегодня)

Очень хорошо смотрятся художники 20-го века: Нисский и Мыльников. Отдельная радость — две версии картины Николая Дубовского «Притихло».

Словом, кураторы молодцы❤

Древнерусские иконы, старые постройки, картины передвижников, проекты авангарда — все это нам хорошо знакомо. Наше искусство родное, близкое, оно постоянно рядом, и поэтому обычно не задаешься вопросом о том, насколько его на самом деле понимаешь. Мы чувствуем его глубину, но не всегда можем распознать, что там хранится.

Как расслышать голоса из прошлого? Как увидеть смыслы, таящиеся под поверхностью холста или внутри здания? Для этого есть проводники, искусствоведы. И чтобы вам не пришлось перелопачивать всю литературу, покажу короткий путь — три прекрасные книги.

1) Дмитрий Сергеевич Лихачев «Русское искусство: от древности до аванграда». 1992

Держа в руках издание 1992 года, не могу поверить, что этой книге всего тридцать, а не семьдесят лет. Такая солидная, весомая, она принадлежит вечности. Стиль, в котором пишет академик Лихачев, тоже существует не в этом времени, он вне какой бы то ни было темпоральности. Это стиль «старой школы» отечественного искусствознания, в нем четкое следование фактам сочетается и поэтическим авторским видением. Вот, например, название главы: «Градозащитная семантика успенских храмов на Руси». Или: «Русская культура Нового времени и Древняя Русь».

На протяжение десятилетий Лихачев изучал русское искусство и литературу, постепенно расширяя поле исследования. В 1990-е ученого уже не сковывали требования советского comme il faut, поэтому он легко и изящно сопоставляет визуальные коды средневековых произведений Европы и Руси, показывает родство авангардных картин и древних икон.

Эта книга охватывает большой период — от домонгольской Руси до ХХ века, — но, конечно, древнерусское искусство здесь раскрыто наиболее полно и глубоко.

Эту книгу можно найти у букинистов и в электронном виде.

2) Михаил Алленов «Русское искусство XVIII — начала ХХ века», 2000.

Одна из самых зачитанных книг в моей библиотеке) Каждый раз удивляюсь точности и ясности формулировок, размаху обобщений и четкости авторской позиции. Михаил Михайлович был преподавателем МГУ и читал у нас на факультете курс лекций как раз о русском искусстве. И хотя это был совершенно традиционный академический курс, чувствовалось, что Алленов был тем еще постмодернистом. Только в его случае это «постмодернизм здорового человека», где отказ от больших нарративов ведет не к растерянности, а к критическому пересмотру фактов и интерпретаций, к утверждению собственной позиции. В книге это тоже чувствуется: Алленов не дает спуску старым мастерам, четко указывая как на творческие завоевания, так и на их провалы. Русское барокко, неоклассицизм, реализм, романтизм и все, что было дальше — вы получите полное и ясное представление об этом, прочтя книгу.

Это издание стоит того, чтобы найти и забрать в коллекцию, но есть и в цифровом виде.

3) Екатерина Деготь. «Русское искусство ХХ века». 2000

Переходим к современности, здесь становится особенно сложно разобраться в хитросплетениях стилей, школ и направлений. Взрыв авангардных экспериментов, разные грани соцреализма, концептуальное искусство и независимые художественные практики — такое ощущение, что за один век наше искусство прожило десять жизней. Екатерина Деготь все расставляет по полочкам. Как ученица Бориса Гройса, она твердой рукой направляет дискурс. Где-то, может быть, даже слишком твердо и безапелляционно проводит границы между явлениями, но это, пожалуй, только подбадривает читателя, провоцирует желание разобраться и согласиться/поспорить/продолжить мысль.

С ходу не нашла это издание в цифровом виде, но, думаю, вы сможете это сделать. Также обратите внимание на отличную подборку книг о русском современном искусстве от коллег из проекта Лаврус.

Чем больше мы узнаем, тем тоньше чувствуем. Пусть искусство не перестает вас удивлять, друзья)

— Уже можно?

— Нет, рановато.

…

— А теперь?

— Да, теперь в самый раз.

На этой неделе планы на выходные точно имеет смысл построить вокруг выставки «Саврасов и тишина» в Новом Иерусалиме.

Мастер полутонов, лирик и наблюдатель — Саврасов был одним из первых художников, сделавших русскую природу главным героем живописи. Вместо идеализированных образов Италии он писал луга и села, размытые половодьем дороги, старые церкви и птиц. Эти образы нам хорошо знакомы, но благодаря художнику мы можем заметить их. Тех же грачей, которые приносят с собой весну.

Кстати, о грачах. Над этой картиной Саврасов долго работал. Сделал много эскизов, и некоторые из них выглядят довольно странно. Увидев один из них, я подумала, что это генерация от старой версии ИИ, которая смешала стиль передвижника и сюрреализм. А нет, это работа самого художника. Вокруг знакомой колокольни и дерева в грачами пространство как будто растекается по сторонам. Так странно.

И удивительно то, как хорошо живопись Саврасов сочетается с современным искусством. На выставке нас жду проекты Тишкова, Полисского, видеоарт Митлянской и снова «Аврора» группы Синий суп.

Похоже, у русского пейзажа по-прежнему есть козыри в рукаве.

Сезонность для японской культуры — эстетическая категория. Все мы замечаем, как тает снег, как пуховики меняются на пальто, как появляются первоцветы, как сердце поет — это находит отражение в культуре любой части света, но, пожалуй, только японцы фиксируют эти моменты настолько системно.

Вчера мы говорили об икебане, где больше внимание уделяется выбору цветов по сезону. Весной композиции делаются с нарциссами, тюльпанами, крокусами, зацветающими ветками ивы или глицинией — одного взгляда на них достаточно, что почувствовать прохладный ветерок. Разумеется, у мастеров икебаны есть четкий набор таких растений.

А в поэзии еще круче — есть списки сезонных слов (киго — 季語), которые позволяют уместить в три строчки хайку или пять строчек танка объемный образ, который активирует все органы чувств. Например, услышав одно только слово «капель», вы увидите блеск солнца на истончающихся льдинках, вспомните этот особенный звук и, возможно, запах влажного весеннего воздуха. Именно такие слова и коллекционируют поэты.

Один из ключевых сезонных образов для японской поэзии, конечно же, вишня. Цветущая сакура. Это уже апрель, когда стало тепло и легко на душе. Нежно-розовые цветы окутывают дерево дымкой на несколько дней, и нужно отложить дела, чтобы успеть полюбоваться ими. Одно слово рисует целую картину, а значит, поэт может к ней добавить что-то неожиданное или сменить ракурс. Вот, например, как это делает Басё:

Под вишней сижу.

Всюду — в супе и в рыбном салате

лепестки цветов…

Слово «вишня» запускает образный ряд, который традиционно овеян легкой меланхолией, которая приходит от размышлений о скоротечности жизни цветка и нашей собственной… и тут вдруг рыбный салат! Поэт хочет встряхнуть нас, чтобы освежить восприятие.

Особый шик для японской поэзии — найти неожиданное сезонное слово. Что-то, что все поймут, но о чем обычно не думают, представляя весну. Например: головастик. Сразу вспоминаю, как в детстве ходила с дедом смотреть на этих странных существ, которые плавали в глубокой теплой луже, это было где-то в конце мая, тепло и покой. Нескольких головастиков мы поймали и в банке принесли домой, такой импровизированный аквариум. В лягушек они не превратились, конечно. Наверное, мы их отпустили потом, не помню…

Исследователи собирают целые книги о сезонных словах — сайдзики (歳時記). Такой поэтический каталог деталей, из которых собираются воспоминания.

Иногда кажется, что время идет слишком быстро… а как оно течет для цветка? Ведь он живет лишь несколько дней, а иногда и часов. Его красота всегда мимолетна, она существует только «сейчас». И как мне быть с ним в этом «сейчас»?

Кажется, что традиционная культура Японии сформировалась вокруг подобных вопросов. Чайная церемония, поэзия хайку, каллиграфия и живопись — все эти искусства ставят на первое место переживание конкретного момента.

Сегодняшний день на календаре — середина марта, вы заметили? Давайте приостановимся… Быстро ли наступает весна? Солнечный свет уже ярче? Появились ли почки на деревьях? А особенный сладкий запах в воздухе уже чувствуется? Эти ощущения можно передать в искусстве. И через искусство — почувствовать и сохранить их в памяти.

«Для создания весенней икебаны иногда достаточно взять одну-две ветки с готовыми распуститься почками и один цветок. И композиция будет совершенной и просто дышать весной, — пишет Елена Кильчевская, преподаватель икебана школы Согэцу высшей степени Riji. — Альтернативой минимализму может послужить весенняя икебана из большого количества сильно изогнутых и готовых к роспуску веток. Такая композиция создаст ощущение легкого весеннего ветра, чистоты и прозрачности солнечного света».

Один цветок может передать образ целой весны, если все сделать верно. Это хорошо видно в работах Елены:

Приятно рассматривать лепестки цветов, чувствовать в руках упругие стебли, наслаждаться цветом. Хочется, чтобы эта весна длилась вечно…