Обитель безумия. Мерлин Мур Тейлор
Опубликован: Weird Tales, Март 1923 г.
Оригинальное название: The Place of Madness
Автор: Мерлин Мур Тейлор (Merlin Moore Taylor)
Перевод: Старый Болтун
----------
— Вздор. Исправительная тюрьма предназначена не для того, чтобы холить и нежить нарушителей закона.
Стивенсон, председатель Тюремной комиссии, махнул толстой рукой в сторону заключённого, стоявшего у дальнего конца стола.
— Этот человек, — продолжил он, — каким-то образом узнал, что газеты «взяли на прицел» начальника тюрьмы, и пользуется случаем, чтобы вызвать сочувствие к себе. Признаю, истории о жестокости к заключённым он рассказывает складно, но думаю, что преувеличивает факты. Они не могут быть правдой. В подобном месте необходимо поддерживать дисциплину, даже если временами для этого требуются суровые меры.
— Но жестокость ничем не оправдана, — воскликнул заключённый, нарушая правило, запрещавшее арестантам говорить, пока к ним не обратятся.
Затем, не обращая внимания на поднятую руку председателя, продолжил: — Здесь с нами обращались как со скотиной! Стоит человеку лишь открыть рот, чтобы задать вежливый и необходимый вопрос, в ответ он получает удар. Уронишь за столом нож, вилку или ложку — останешься без следующей еды. Слишком больных для работы прикладами гонят в мастерские. Мельчайшие нарушения самых пустячных правил означают тёмную камеру и хлеб с водой.
— Вы знаете, что такое тёмная камера? Здесь её называют «одиночкой». Лучше было бы назвать «адом». Вокруг одна сталь: стальные стены, стальная дверь, стальной потолок, стальной пол. Ни койки, чтобы лечь, ни даже табурета, чтобы сесть. Ничего, кроме голого пола. И тьма! После того как за вами закрывается дверь, ни один луч света уже не проникает в тёмную камеру. Воздух поступает только через небольшой вентилятор в потолке. И даже он имеет отвод, чтобы отводить свет.
— Стоит ли удивляться, что даже самый непокорный заключённый выходит оттуда сломленным — разумом, телом, духом? А некоторые сходят с ума — становятся буйными безумцами — всего через несколько часов. И за что? Я провёл двое суток в «одиночке» из-за того, что от слабости упал у верстака на обувной фабрике.
— Видите этот шрам? — Он указал на багровую отметину над глазом. — Надзиратель ударил меня стволом винтовки, потому что я не мог подняться и вернуться к работе, когда он велел. Он лишил меня сознания, а очнулся я уже в «одиночке». Неподчинение, сказали они. Двое суток продержали там, хотя мне следовало лежать в больнице. Двое суток ада и пытки за то, что я заболел. Люди разглагольствуют о том, как тюрьма исправляет человека. Всё наоборот. Она делает из него закоренелого преступника — если прежде он не сойдёт с ума.
Председатель заёрзал на стуле и нетерпеливо откашлялся.
— Мы слушали вас уже довольно долго, мой милый, — напыщенно произнёс он, — но лично с меня достаточно. Сегодня здесь дали показания не меньше дюжины заключённых, и ни один не сказал ничего в подтверждение ваших обвинений.
— А почему? — потребовал ответа заключённый. — Потому что боятся говорить правду. Они знают, что их будут избивать, морить голодом и под тем или иным предлогом лишат сокращения срока за хорошее поведение, если они хотя бы намекнут на то, что знают. Да вы всё равно им не поверите. Вы не верите мне, хотя за сказанное здесь я, вероятно, ещё пострадаю. Но это неважно. Срок за хорошее поведение мне уменьшить нельзя. Я получил пожизненное.
Голос его стал горьким.
— И это одна из причин, по которым я так подробно всё рассказал: ради себя и ради других, кто уже не надеется когда-нибудь покинуть это место. Закон постановил, что мы будем здесь жить и умрём, но о пытках в законе ничего не сказано.
— Эта комиссия гарантировала защиту всем, кого вызвали сюда для дачи показаний, — ответил председатель. — Она не желает обелять ни одного человека, имеющего отношение к расследуемым обстоятельствам, и, чтобы никто не мог бросить тень на порядок проведения слушаний, присутствовать не разрешили ни начальнику тюрьмы, ни его заместителям, ни надзирателям. Если у вас нет вещественных доказательств и вы не можете назвать людей, способных подтвердить ваши обвинения, можете идти.
— Одну минуту. — Перебил член комиссии, сидевший ближе всего к заключённому. Затем он обратился к арестанту: — Кажется, вы сказали, что всего несколько часов в тёмной камере нередко сводят человека с ума. Однако вы провели там двое суток. Вы ведь не безумны?
— Нет, сэр, — почтительно ответил заключённый. — Совесть моя была чиста, и я сумел выдержать срок, не сломавшись. Но ещё день-другой меня бы докончил. Вы давали показания против меня на суде, верно? Я не держу на вас за это зла, сэр. Понимаю, вы лишь исполняли то, что считали своим долгом. Ваши показания окончательно скрепили обвинение против меня. И всё же я невиновен…
Председатель резко ударил молоточком по столу.
— Совершенно не вижу, какое отношение всё это имеет к расследуемому вопросу, — раздражённо возразил он. — Мы не пересматриваем дело этого человека. Суд уже вынес по нему решение. Он ничем не отличается от остальных. Каждый из них готов поклясться на стопке Библий, что невиновен. Давайте продолжим расследование.
Заключённый молча поклонился и повернулся к двери, за которой ждали надзиратели, чтобы отвести его обратно в камеру. Ладонь на руке остановила его.
— Господин председатель, — сказал Блейлок, тот самый член комиссии, который расспрашивал заключённого, — прошу позволить этому человеку закончить. Больше вопросов у меня не будет. Вы говорили… — подсказал он арестанту рядом.
— Я говорил, что невиновен, — продолжил заключённый. — И собирался добавить, что даже человек, не совершивший ничего дурного, не способен долго противостоять ужасам одиночки. Вы, например, врач, человек незапятнанной репутации, о котором никто никогда не сказал дурного слова. И всё же сомневаюсь, что вы выдержите несколько часов в тёмной камере. Если бы вы только попробовали, то сами узнали бы, что я говорил правду. Джентльмены, умоляю вас сделать всё возможное для уничтожения тёмных камер. Человек способен выдержать лишь определённую меру, не сломавшись; если вы докопаетесь до фактов, то обнаружите, что в девяти случаях из десяти тюремные бунты поднимают люди, сломленные в «одиночке». Это всё.
Он почтительно поклонился и ушёл.
* * *
— Ловко говорит этот парень, — нарушил молчание секретарь комиссии. — Он почти заставил меня поверить. Кто он, Блейлок? Кажется, это вы велели его вызвать.
Врач кивнул.
— Признаю, сделать это меня побудил личный интерес к человеку не меньше, чем надежда услышать ценные для нас показания, — сказал он. — Его вспышка меня удивила. Говорит он ловко. Фамилия Эллис — Мартин Эллис, — и происходит он из превосходной состоятельной семьи. Окончил университет и вполне мог бы сделать замечательную карьеру. Но дома его боготворили и давали больше денег, чем шло ему на пользу. Это сделало его бездельником и молодым повесой. Однако всё, что он делал, он делал открыто, и я не слышал ни о чём по-настоящему дурном, пока его не осудили за преступление, которое привело его сюда.
— Убийство, полагаю? — Стивенсон, председатель, заинтересовался вопреки себе. — Он говорил о пожизненном сроке.
— Да, убийство девушки. Её звали Агнес Келлер. Бедная, но пользовавшаяся уважением. Помогала церкви, пела в хоре и так далее. На суде выяснилось — в сущности, сам Эллис это рассказал, — что он был ею увлечён и они проводили много времени вместе. Разумеется, тайно, потому что старик Эллис, его отец, рвал бы и метал. Связь закончилась так же, как все подобные тайные связи, особенно если девушка молода, хороша собой и бедна. Обвинение строилось на том, что, узнав о своём положении, она впала в отчаяние и потребовала от Эллиса жениться, иначе грозилась всё рассказать его отцу. Его обвинили в том, что он убил её, лишь бы не делать выбор. Все доказательства были косвенными, но присяжные сочли их окончательными.
— На суде Эллис признал, что они часто ездили по ночам в его автомобиле. Одним убийственным для него обстоятельством стало то, что его видели одного, быстро ехавшего по просёлочной дороге неподалёку от места, где нашли её тело. Подтвердить его слова о том, будто он почувствовал себя плохо и отправился покататься в надежде унять сильную головную боль, было некому. Разумеется, он решительно отрицал и свою ответственность за её состояние, и даже само знание о нём, но присяжные совещались меньше часа. Как я узнал позже, единственное разногласие касалось того, назначить ли смертную казнь.
— Он сказал, что вы были свидетелем против него. Какую роль вы сыграли? — спросил Стивенсон.
— Невольную, — быстро ответил Блейлок. — Тогда я не верил в виновность Эллиса. Не убеждён в ней и сейчас. Но как врач девушки и, предположительно, один из тех, к кому она обратилась бы в своей беде, я был допрошен сразу после того, как коронер провёл вскрытие. Я признал, что она мне доверилась и я согласился: виновный мужчина обязан жениться на ней. Его имени она не назвала, но мои показания придали вес теории о том, что Эллис убил её, чтобы избежать брака.
Дверь комнаты распахнулась, и на пороге появился начальник тюрьмы.
— Можно войти? — спросил он. — Обед почти готов, и я решил вас предупредить.
Он подошёл к свободному стулу и сел.
— Сбор показаний мы закончили уже довольно давно, — сказал председатель. — С тех пор доктор Блейлок развлекает нас рассказом о преступлении того Мартина Эллиса, в котором выступал свидетелем. Весьма необычное дело.
— Да, шериф, доставивший его сюда, всё мне рассказал, — ответил начальник тюрьмы. — С ним тяжело управляться. Некоторое время назад у него случилась стычка с одним из надзирателей, и нам пришлось его наказать.
— Двое суток в одиночной камере на хлебе и воде, верно? — спросил Блейлок. — У него не нашлось подходящего слова, чтобы это описать.
Начальник покраснел.
— Мало кто после знакомства с ней находит, — признал он. — Слишком уж долго остаёшься наедине со своими мыслями и совестью. Они накажут не хуже чего угодно. Что ж, может, объявите перерыв и пойдёте обедать? Захотите совершить обычный осмотр тюрьмы?
— О, конечно, — зевнул председатель. — Несомненно, всё как обычно в порядке, но если пропустить осмотр, газетам будет о чём вопить.
Он встал и вслед за начальником направился в столовую; остальные члены комиссии потянулись за ними.
— Что ж, давайте проведём осмотр и покончим с ним, — предложил Стивенсон после еды. — Куда сначала, начальник?
— Сперва через мастерские и небольшие корпуса, затем камеры. Так вы закончите ближе всего к административному зданию и сможете без лишней задержки вернуться к совещанию.
Надзиратели в форме молодцевато вставали по стойке смирно, когда начальник проводил комиссию. Доверенные заключённые угодливо кружили вокруг группы, стремясь услужить. При приближении комиссии огромные двери со стальными прутьями распахивались, а позади с грохотом захлопывались. Полуденный солнечный свет, косо проходивший сквозь прутья, смягчал мрачность тюремных корпусов и подчёркивал их чистоту, наведённую ради этого случая.
— Что ж, похоже, всё в порядке, — сказал председатель, когда группа снова приблизилась к конторам. — Ещё у кого-нибудь есть предложения?
— Да, я хотел бы увидеть тёмную камеру, — ответил секретарь. — Не помню, чтобы когда-нибудь её посещал, а этот парень Эллис меня заинтересовал. Он сказал, что это карманная версия преисподней. Где она, начальник?
Начальник принял шутливый вид.
— Вы будете разочарованы, — предупредил он. — Она в подвале, где желающие заключённые могут вволю кричать и вопить, никому не мешая. Там, разумеется, немного темно, но если для некоторых это ад, то лишь потому, что они сами делают его таким. Если действительно хотите увидеть — идёмте. Впрочем, сейчас там никого нет.
Он не упомянул, что сам об этом позаботился. При всём шуме вокруг управления тюрьмой, рисковать было нельзя. Комиссия, как он предвидел, могла решиться на настоящее расследование, а невозможно предсказать, в каком состоянии окажется человек после нескольких часов в «одиночке».
* * *
— Вот, пожалуйста, джентльмены! — сказал он с широким жестом, когда доверенный заключённый включил в подвале свет. — Не одна тёмная камера, а целых полдюжины.
Он отступил, пока члены комиссии теснились впереди, заглядывая в тёмные углубления. Над каждой дверью слабо светила одна электрическая лампочка — слишком слабая, чтобы лучи достигали углов. Сплошные, утыканные заклёпками двери стояли открытыми, грозными и отталкивающими.
— Кто-нибудь хочет попробовать? — спросил начальник с заднего края группы.
— Конечно, пусть Блейлок опробует одну, — предложил секретарь. — Совесть у него достаточно чиста, чтобы его не беспокоить. Давайте, доктор; попробуйте и расскажите, каково там. Я бы и сам пошёл, но не решаюсь рисковать собственной совестью.
Стоявший сразу за порогом одной камеры Блейлок повернулся и некоторое время молча оглядывал остальных.
— Ваше предложение, разумеется, было шуткой, — сказал он. — Но, — в его голосе внезапно зазвучал металл, — я его принимаю! Нет, — добавил он, когда остальные хором запротестовали, — я уже твёрдо решил. Начальник, хочу, чтобы всё было как можно правдоподобнее. Будьте добры предоставить мне комплект обычной арестантской одежды.
— Ну и дурак же, чтоб тебя, — выпалил председатель, а затем пожал плечами. — Ступайте и принесите полосатую робу, начальник. Надеюсь лишь, что об этом не узнают газеты.
За полосатой робой послали доверенного заключённого. Когда тот её принёс, Блейлок под насмешки остальных уже снял верхнюю одежду. Он не удостоил их ответом, пока не застегнул тюремную куртку и не нахлобучил на голову маленькую полосатую шапочку.
— Думаю, я готов, — сказал он тогда. — Вы, джентльмены, сочли уместным осмеять эксперимент, который я собираюсь провести. Но уверяю вас, что отношусь к нему со всей серьёзностью. Я не верю, что «одиночка» так ужасна, как изобразил Эллис. Собираюсь выяснить. Начальник, будьте добры обеспечить здесь условия в точности такие же, как для заключённого.
Он круто повернулся и широким шагом вошёл в камеру.
— Как надолго вас там оставить? — спросил начальник. — Минут на пятнадцать?
— Эллис заявил, что я, по его мнению, не выдержу часа или двух, — донёсся ответ из глубины камеры. — Предлагаю сделать два часа. По истечении этого времени можете вернуться и выпустить меня. Но ни минутой раньше.
— Очень хорошо, номер 9982, — ответил начальник. — Теперь вы один на один со своей совестью.
Тяжёлая дверь с лязгом захлопнулась, а слабый щелчок сообщил Блейлоку, что лампочку над ней выключили. Затем шаги становились всё тише и тише, хлопнула дверь в подвал — и наступила тишина. Блейлок остался один.
Ощупывая путь руками, он добрался до угла камеры и сел на голый твёрдый пол.
* * *
Он закрыл глаза и попытался сосредоточить мысли на чём-нибудь другом, не на том, что стал заключённым — по собственной воле, разумеется, но всё-таки заключённым.
Блейлок всегда гордился способностью по своему желанию изгонять из мыслей все темы, кроме избранной. Теперь он наугад решил начать составлять план лекции, которую через две недели должен был прочесть на съезде врачей.
Дома, в кабинете, Блейлок привык вытягиваться во весь рост в мягком кресле, положив ноги на скамеечку, а под голову — подушку. Здесь ноги были вытянуты по полу под прямым углом к туловищу, которое стальная стена за спиной удерживала строго вертикально. Он попытался уменьшить напряжение, подняв колени, но пол не давал надёжной опоры и пятки скользили.
Раздражённый Блейлок выскользнул из угла и попытался лечь на спину, глядя в темноту над собой. Эта поза тоже сразу стала неудобной, и он повернулся сперва на один бок, затем на другой, а в конце концов поднялся и прислонился к стене. Так, по его оценке, прошло ещё пятнадцать или двадцать минут. Сосредоточиться оказалось невозможно, и он решил позволить мыслям блуждать.
Стоять у стены быстро стало неудобно, и Блейлок принялся ходить кругами в тесном пространстве камеры. Четыре шага в одну сторону, два под прямым углом, потом четыре и снова два. Это напомнило ему большого медведя, которого он однажды видел в зоопарке: тот шагал взад-вперёд за решёткой, но никогда не отходил далеко от двери, отделявшей его от внешнего мира и свободы.
Вдруг Блейлок обнаружил, что во тьме обошёл камеру столько раз, что потерял направление и не знал, у какой стены находится дверь. Он стал её искать, ощупывая чуткими пальцами хирурга место, где дверь входила в стену камеры.
После двух обходов ему досаждало, что отыскать дверь так и не удалось. Он понимал это, пересчитывая встречавшиеся углы. Дверь так плотно входила в раму, что он не мог отличить её от желобков на стыках стальных плит камеры.
Мгновенно, узнать, где расположена дверь, стало для него самой важной вещью в мире. Он подумал простучать стены: вдруг в каком-то месте они отзовутся иначе и тем самым сообщат то, что он, как ему казалось, обязан был знать.
Теперь это становилось манией. Он принялся тихонько стучать костяшками по стали — здесь, там, в одном месте, затем в другом. Потом повторил всё сначала, приложив к стенам ухо, привыкшее даже без помощи стетоскопа различать перемены в биении человеческого сердца.
Но снова потерпел неудачу. Каждая точка отзывалась одним и тем же пустым звуком.
Разгневанный Блейлок яростно пнул бесчувственную сталь. Наградой стала стреляющая боль в пострадавших пальцах ноги, и со стоном мучения он опустился на пол, чтобы беречь повреждённые конечности.
Тут он заметил, что руки липко намокли, и, обнаружив ободранные до мяса костяшки, понял: это его собственная кровь. Отчаянно борясь за самообладание, он пытался заставить себя выглядеть спокойным и невозмутимым, когда начальник придёт его освободить, а Блейлок был уверен, что это произойдёт самое большее через несколько минут.
Он поймал себя на том, что напряжённо вслушивается в ожидании шагов начальника, доверенного заключённого или надзирателя, посланного его выпустить. Он напрягал слух, стремясь уловить далёкий лязг, который сообщил бы, что кто-то вошёл в подвал.
Но напряжённое молчание нарушало лишь шипение его собственного дыхания. Забавно, подумал он, до чего же тихим бывает всё вокруг. Не требовалось особенно напрягать воображение, чтобы представить себя настоящим непокорным заключённым, брошенным в «одиночку» размышлять над проступками.
Развивая эту мысль, он вспомнил давно прочитанный рассказ о человеке, который обнаружил, что остался единственным живым человеческим существом, потому что остальных в мгновение ока уничтожила таинственная сила.
Почему начальник не приходит и не выпускает его отсюда? Наверняка два часа уже истекли, и ему всё это надоело!
Однако нельзя позволить, чтобы в момент освобождения его застали в таком состоянии. Он должен выйти с улыбкой и готовностью уличить того красноречивого Эллиса во лжи.
Он снова встал и начал обходить стены. Чувствуя, что опять владеет собой, Блейлок решил: не будет вреда, если он попытается разгадать загадку двери, которая не желала находиться.
Возможно, начальника задержало какое-нибудь неожиданное событие. Что ж, ещё несколько минут ничего не изменят. А если бы он оказался на месте Эллиса? Пожизненное заключение! Он не хотел думать об Эллисе. Но почему-то лицо пожизненника продолжало навязываться — лицо и слова.
Что сказал Эллис? «Вы, например, врач, человек незапятнанной репутации, о котором никто никогда не сказал дурного слова. И всё же сомневаюсь, что вы выдержите несколько часов в тёмной камере».
А начальник добавил, что в тёмной камере человек остаётся один на один со своей совестью. Будь проклят этот начальник! Где он вообще? Блейлок начал испытывать к нему неприязнь. Возможно, в газетных историях о жестокости всё же была доля правды.
Неприязнь к начальнику стала уступать ненависти. Блейлок задумался: не сговорились ли начальник и маленький толстый напыщенный Стивенсон, председатель комиссии, решив ради шутки продержать его внутри гораздо дольше назначенного? Выбравшись, он покажет им, что не любит таких шуток и не позволяет с собой играть.
Так, по его подсчётам, прошёл ещё один час, и гнев со страстью одолели его. Он пинал стены и колотил по ним сжатыми кулаками, не сознавая, что калечит себя.
Затем пришёл страх — страх, что о нём забыли!
А что, если в тюрьме вспыхнул бунт и власть захватили заключённые? Выпустят ли они его? Не захотят ли выместить на нём месть за отсутствием другой жертвы?
* * *
Он начал звать — сначала умеренно, часто умолкая и ожидая ответа; затем всё громче и громче, пока не стал кричать без остановки.
Он ругался и бранился, умолял и уговаривал, попеременно угрожал и пытался подкупить, требуя лишь одного: чтобы его забрали из этого ужасного места. Он не сознавал, что никто не может услышать, что отвечает ему лишь громовое в тесноте эхо собственного голоса. Шум, обрушивавшийся с потолка, взлетавший от пола, брошенный стенами ему прямо в лицо, переполнял и сокрушал его.
Теперь ледяной хваткой его сковал безмерный ужас. Мысли проносились в мозгу, словно вода в мельничном жёлобе. Пока он колотил и бил по стенам, пот стекал ручьями. Мозг пылал. Он начал понимать, что слова Эллиса запросто могли быть правдой. Люди и впрямь сходили здесь с ума! Да ведь он сам сходил с ума — от пытки, которой подвергалось тело, от одиночества среди собственных мыслей.
Иногда наступали более ясные мгновения, когда рассудок отчаянно пытался заявить о себе. Крики Блейлока становились тише, и, негромко стеная и всхлипывая, он вновь начинал бесконечный обход камеры в поисках двери. Потерпев неудачу, опять впадал в исступление, шатался от стены к стене или безумно прыгал к потолку, словно чудесный путь к спасению мог находиться там.
Наконец обессилев, он опустился на пол, мучительно сознавая, что над головой проходят бесконечные дни и ночи, а острые, страшные жажда и голод держат его в своих когтях.
Временами силы возвращались — силы, подкреплённые неукротимой волей, заставлявшей его рывком вставать на ноги, чтобы снова колотить по стенам, неистово кричать и визжать, предпринимая ещё одну-единственную попытку быть услышанным.
Костяшки были разбиты и кровоточили, губы потрескались и распухли; из сухого, измученного горла голос выходил пронзительным, тело и ноги уступали огромной усталости, от которой нельзя было отмахнуться.
Наконец пришло время, когда собственный голос больше не гремел в ушах, когда ноги отказались повиноваться воле, приказывавшей подняться, когда он уже не мог поднять рук. Дух был окончательно сломлен; он отказался от борьбы и откинулся на пол. А вокруг сгустилась тьма — тьма и безмолвие.
Тут дверь распахнулась, и в её проёме на фоне света возник силуэт начальника тюрьмы.
— Достаточно, доктор? — весело крикнул он. — Ваши два часа истекли… Почему вы не отвечаете? Доктор Блейлок! Что с вами?
Он вглядывался в камеру, тщетно пытаясь заставить глаза проникнуть сквозь тьму. Потерпев неудачу, дрожащими руками пошарил в одежде, достал спичку и чиркнул ею о дверь.
Лицо его стало белым как полотно, он пошатнулся, а спичка догорела до пальцев и обожгла их. В дальнем углу он увидел лежавшее на спине измождённое, окровавленное, седовласое существо, которое моргало и хлопало пустыми глазами, бормотало и бессвязно лепетало.
* * *
Разум вернулся к Блейлоку однажды много недель спустя.
Он открыл глаза, и в них светилось понимание; обстановка сообщила ему, что он в больнице. Снаружи ярко сияло солнце, а в маленьком парке сразу за окном пели птицы, и ветерок приносил звуки игравших детей.
— Наконец проснулись? — спросила медсестра в белом чепце, как раз вошедшая в комнату.
— Да, — скрежещущим шёпотом ответил Блейлок. Тогда он ещё не знал, что спокойный, успокаивающий голос, который он прежде называл своим главным достоинством в палате больного, исчез навсегда. Чудовищное напряжение голосовых связок во время припадков в тёмной камере разрушило их.
— Вы прекрасно поправляетесь, — бодро заверила медсестра. — Вы тяжело болели, но теперь быстро идёте на поправку.
— Нет, — уверенно произнёс Блейлок, как человек, который знает. — Я уже никогда не поправлюсь. Дайте мне зеркало, пожалуйста.
— Не думаю, что поблизости есть хоть одно, — уклончиво ответила она, не желая показывать ему, какое опустошение оставила болезнь на лице.
Но он настаивал.
— Пожалуйста, — попросил он. — Я готов и, думаю, справлюсь. Я буду храбр.
Тогда она неохотно начала вкладывать посеребрённое стекло ему в ладонь. Он протянул руку, чтобы взять, но остановился на полпути. Привычная рука с тонкими пальцами и ухоженными ногтями, так искусно выполнявшая сложнейшие операции, исчезла. Вместо неё было тощее, похожее на коготь существо с искривлёнными костяшками и суставами.
Наконец Блейлок вытянул руку, взял зеркало и медленно, но твёрдо поднёс к глазам. Он ожидал перемен, но не того, что увидел. Чёрные волнистые волосы сменили снежно-белые пряди. Лицо осунулось и покрылось морщинами, из глубоких впадин на него смотрели тусклые глаза. Долго он разглядывал это видение, затем молча опустил зеркало на покрывало и закрыл глаза.
— Не принимайте так близко к сердцу, доктор, — попросила медсестра. — Вы пережили тяжёлое испытание, и сейчас оно заметно на вашем лице. Но через короткое время… — Ложь давалась нелегко, язык запнулся.
— Оставьте, — прошептал Блейлок. — Теперь это неважно. Пожалуйста, пошлите за Стивенсоном.
Председатель Тюремной комиссии явился без задержки. Заставляя себя скрыть отвращение при виде сломленного человека на кровати, он суетливо вошёл с натянутыми любезностями.
— Стивенсон, — сказал Блейлок, когда тот наконец сел, а медсестра вышла, — я должен вам кое-что рассказать. В тот день, когда я вошёл в тёмную камеру…
— Ну-ну, старина, — успокоил Стивенсон, удерживающе положив руку ему на плечо. — Давайте не будем об этом. Мы упразднили её в тот же день. Зачем вспоминать ваш ужасный опыт? О нём не знает никто, кроме комиссии, начальника тюрьмы, вашего врача и здешней медсестры. Все мы поклялись молчать, а газеты не написали ни строчки, кроме того, что вы заболели. Пусть прошлое само о себе позаботится, старина Блейлок, поговорим о другом.
В глазах больного вспыхнула прежняя сила воли.
— Нет, — твёрдо сказал он. — Нет, Стивенсон, прошлое не может позаботиться о себе. Наклонитесь ближе, Стивенсон, я должен кое-что вам сказать, а говорить громко у меня, кажется, пока не хватает сил.
— В тот день я так самонадеянно потребовал запереть меня в «одиночке». Я думал, что знаю себя и силу своей воли. Верил, будто так владею разумом и телом, что, не дрогнув, смогу бросить вызов любой придуманной человеком пытке — несмотря на то, что совесть моя была не такой белой, как лилия, какой я заставлял считать её других. Ибо, Стивенсон, совесть моя была черна — черна как ад! В ней жило знание о моём великом грехе, о чудовищном зле, причинённом другому человеку.
— Но силой воли я заглушил её и поверил, что она умерла, что никогда уже не сбросит наложенные мной оковы, не восстанет и не обвинит меня. Чтобы доказать своё превосходство над ней, я намеренно решил оказаться запертым с ней наедине — там, где среди одних лишь собственных мыслей мог раз и навсегда доказать, что я хозяин.
— Ибо Мартин Эллис поколебал мою уверенность. Там, где прежде не сомневался, я начал сомневаться; хотел доказать, что он лжец, а заодно убедиться, что я свободный человек, а не прикованный к веслу раб того, что мы называем нечистой совестью.
— В той камере совесть, которую я считал убитой, восстала и показала, что лишь спала. В иных условиях она могла бы спать бесконечно. Там она подавила меня ощущением своей силы, заставила почувствовать, что я вот-вот предстану перед Богом без единой завесы, за которой можно скрыть виновные мысли. Куда бы я ни повернулся, из мрака на меня указывал обвиняющий палец, а одиночество раскалывал голос, кричавший: грешники должны платить и платить, пока счёт не будет очищен. Я согрешил, но не заплатил.
— Проснувшаяся совесть страшна, Стивенсон. Она живая, трепещущая; хлещет и бичует, пока не взыщет положенную дань. Вот что она сделала со мной там, во тьме, где я остался один в её власти, без возможности спастись. В муках и страхе я проклинал Бога, который создал меня и навьючил этой вещью. Однако прежде, чем всё кончилось, я усвоил урок. Я, осмелившийся поставить собственную ничтожную волю выше Великой Вечной Воли; я, осмелившийся поверить, что великий порядок вещей, замысел, по которому все мы должны жить и умирать, сделает для меня исключение, понял, что ошибался.
— Мартин Эллис невиновен, Стивенсон, и я полагаюсь на вас: добейтесь справедливости. Он не убивал Агнес Келлер, и я это знал. Я стоял рядом и позволил осудить его. Более того, выступил против него на суде и помог сделать приговор неизбежным. В показаниях я говорил только правду, но не рассказал всего, что знал, а упущенное спасло бы Эллиса. Я вообще не хотел давать показания, но обвинение не позволило мне воспользоваться конфиденциальностью, которая предположительно существует между врачом и пациентом.
— Обвинение верно предположило, что человек, задушивший Агнес Келлер, сделал это потому, что был виновен в её положении и не хотел на ней жениться. В ночь своей смерти она пришла ко мне в кабинет и сообщила, что обнаружила: скоро станет матерью.
Она отвергла все предложенные мной меры и заявила, что её ребёнок после рождения должен иметь законное право носить фамилию отца. В ту же ночь её заманили в автомобиль обещанием, что виновный мужчина отвезёт её в соседний город и сделает своей женой. Но на одинокой просёлочной дороге он набросился на неё и убил голыми руками.
И откуда мне это известно? Потому что, Стивенсон, это я был виновен в её положении и это я убил её!
