Страх. Дэвид Р. Соломон
Опубликован: Weird Tales, Март 1923 г.
Оригинальное название: Fear
Автор: Дэвид Р. Соломон (David R. Solomon)
Перевод: Старый Болтун
----------
Всего пять слов.
Они не подтверждали и не опровергали сказанное прежде. Но полностью изменили направление спора.
Рабочие из землемерной бригады лежали вокруг костра, готовясь отправиться на работу. Под густыми деревьями было прохладно, всё окутывала влажная свежесть раннего утра. Дальше, над рекой, солнце обещало, что позднее погода улучшится.
Покуривая и ожидая, пока копуши очистят тарелки, землемерная бригада — следуя неизменному мужскому обычаю — перешла к историям из жизни, шуткам и спорам. Над всем витал острый запах крепкого свежего кофе и целой горы жареного бекона.
Начал восемнадцатилетний Лысый Дженкинс.
— Вот бы мне миллион долларов, — заметил он.
Майк Красная Фланель подхватил разговор.
— Да не хочешь ты, — твёрдо возразил он. — Дай тебе миллион — одному Господу ведомо, чего б ты с ним натворил.
— Черта с два не хочу, — сказал Лысый. — Готов прямо сейчас рассказать, куда потрачу каждый цент.
— А вот и не расскажешь, — вмешался ещё один рабочий. — Никогда человек не знает, что будет делать, пока это не ударит его прямо в лоб.
— Предложите мне миллион, — настаивал Лысый Дженкинс.
— Ах, не так. Возьмем ситуацию, когда два человека могут вести себя по-разному. Ты не знаешь, как бы ты поступил. Я тоже не знаю. Ни один мужчина не знает — так же, как и тот ребенок вон там.
Ленивым жестом он указал на маленькую фигурку в брюках цвета хаки. Остальные посмотрели туда же.
С первого взгляда её можно было принять за мальчика десяти или одиннадцати лет. Однако при ближайшем рассмотрении становились заметны копна льняных волос, подстриженных на уровне ушей, и нежное личико маленькой девочки. Она расхаживала по лагерю, словно генеральный инспектор армии, заглядывая туда, сюда, повсюду.
— Ясно, что не знала б, — подтвердил Майк Красная Фланель. — Дочка Коултера ничем от нас с тобой не отличается. Чтоб узнать, ей придётся самой влипнуть — да и тогда не факт.
— Ха! Даже эта малявка… — Лысый принял вызов.
Началось. Битва разгорелась жаркая и поистине царственная.
Сторонники непредсказуемости взяли верх. Их утверждения становились всё громче и смелее. Никто ничего не способен предвидеть. Никто не знает, как поступит. Поставь человека лицом к лицу с любой ситуацией, любой опасностью — и он поведёт себя не так, как думал.
Тут заговорил Коултер.
Голос он не повысил. Скорее, даже понизил. До сих пор он сидел молча, слушая словесную битву, а туго перебинтованная левая рука покоилась на перевязи у бока.
— Я ничего об этом не знаю, — вот и всё, что он сказал.
Внезапно воцарилась тишина. Послышалось беспокойное шевеление, затем наступило молчаливое согласие. Эти люди простых развлечений — топорщики, мерщики, инженеры — уставились на перевязанную левую руку Коултера.
Они знали, о чём он думает. Они тоже это видели. И соглашались: при определённых обстоятельствах у него могла быть только одна реакция.
Все они работали в том или ином отделении «Объединённой лесной компании». Коултер служил в юридическом отделе. Возник тонкий вопрос о точном праве собственности на определённый участок. Не желая рисковать из-за суровых предусмотренных законом наказаний за рубку деревьев на чужой земле, компания отправила на место юриста. Его работа была окончена. Он был готов — более чем готов — возвращаться.
Рождённый и выросший в городе, Коултер обрадовался возможности увидеть южные болота. Всю жизнь он читал о Дикси — крае магнолий и хлопка, пересмешников и жимолости. Он с радостью принял поручение. И даже взял с собой дочь Рут.
Впрочем, в этом не было ничего необычного. Куда бы Коултер ни отправлялся последние десять лет, Рут ехала с ним. Они не разлучались дольше чем на день с того серого рассвета, когда другая Рут вложила крохотный свёрток ему в руки и отвернулась к стене.
Кроме воспоминаний, девочка была всем, что осталось от их любви. Она составляла единственный интерес Коултера в жизни.
Прибыв в лагерь, Коултер одел её в хаки и выпустил на простор. Это пошло ей на пользу.
Взгляды испачканных фигур вокруг костра проследовали за его глазами. Они отчасти понимали, о чём он думает. Они слышали, как посреди мучений он, стиснув зубы, выдохнул: «Уведите… Рут подальше… чтобы она… не слышала!»
От человека, которого приходилось удерживать, чтобы он не убил себя ради избавления от пытки, этого было достаточно.
Возможно, виной всему стало незнание Коултером Юга и лесов. Он не знал. Он помнил лишь, как наклонился над родником, положив левую руку на край. Он увидел водяного щитомордника слишком поздно.
Он и теперь отчётливо видел темноватые голову и тело, гибкие извивы, стремительный бросок и вспышку боли, а затем агонию; долгую агонию, глубокую, терзающую душу пытку.
* * *
В лагере не было врача. Прошло немало времени, прежде чем он, одурманенный болью, догадался сообщить остальным, что его укусили. А потом — новые муки; муки громоздились на муки.
Не скрывая сомнений в том, удастся ли спасти руку или самого Коултера, они наложили на неё грубый жгут и закручивали палку, пока он невольно не застонал от боли. Затем опустили один из больших охотничьих ножей в кипяток и рассекли руку в местах укуса — широкими, размашистыми движениями сделали надрезы поперёк, а потом ещё раз под прямым углом; выдавливали кровь из порезов, чтобы вместе с нею вышел яд.
Затем они прижгли рану. Измученному, почти потерявшему сознание Коултеру казалось, что они нарочно придумывают новые пытки. Добела раскалённое железо, которое опаляло плоть и терзало измученные окончания нервов, давно перешедших предел выносливости, стало последним, изощрённым штрихом страдания.
Коултер принадлежал к людям, которым трудно терпеть боль, даже слабую. Он падал в обморок от одного вида крови. Это было страшнее всего, что ему когда-либо снилось. Телесная мука, ощущение стального лезвия, режущего его собственную плоть и сухожилия до самой кости, заставляли его кусать губы до крови, лишь бы не закричать вслух.
Он не понял, что они закончили. Он думал, для него готовят новое распятие.
Майк Красная Фланель выбил револьвер у него из рук и каким-то образом заставил понять, что всё позади, что они закончили. Но остаток ночи с него не спускали глаз.
Вот почему, когда возле утреннего костра разгорелся спор, Коултер точно знал, как поступит при одном определённом стечении обстоятельств. Он знал переживание, через которое ничто на свете не заставит его пройти снова. Всё это и даже больше прозвучало в его голосе.
После его слов вокруг костра зашевелились. Рабочие землемерной бригады отчасти видели, что ему пришлось пережить. Они знали, о чём он думает. Внезапно оборвавшийся спор показывал: они согласны с Коултером.
Он увидел, понял и горько улыбнулся. Они знали только часть.
У каждого человека есть свой единственный страх. Самый храбрый человек из всех ступавших по земле имел собственный особый ужас. Для одних это огонь, для других — холодная сталь, для третьих — столкновение в телесной схватке. Но стоит достаточно глубоко заглянуть под кожу любого живого человека — и вы его найдёте.
Страхом Коултера были змеи.
Он не мог этого объяснить. Он не знал, почему у него, рождённого и выросшего в городе, возникла такая навязчивая боязнь. Она была с ним сколько он себя помнил. Однажды в детстве он забился в судорогах от страха при виде рисунков змей в книге.
Старухи в семье мудро кивали и бормотали что-то о том, как его мать напугали до его рождения. Коултер не знал. Он был уверен лишь в одном: даже мысль об извивающихся, скользких, корчащихся телах заставляла всё его существо содрогаться от отвращения, а по спине пробегали мурашки безграничного ужаса.
Да, бригада с ним согласилась. Однако они видели лишь часть того, через что он прошёл. Они увидели и поняли только его физические страдания, а это была самая малая часть.
Нервы Коултера превратились в рваные клочья. Он вздрагивал и подскакивал от малейшего звука. Пережитое тысячекратно усилило его нервный ужас перед пресмыкающимися.
Лес и болото кишели ими. Он постоянно на них натыкался. И всё время тосковал по часу освобождения, когда сможет вернуться в город, на волю.
Неожиданный шелест взлетевшего дрозда во время прогулки по лесу заставлял сердце подкатывать к горлу, а пульс — бешено биться от страха. Из ночи в ночь он просыпался, скованный по рукам и ногам ужасом: вдруг в темноте к нему подползла змея и легла рядом? Все когда-либо прочитанные истории о змеях, заползающих в лагеря и забирающихся в постель, возвращались к нему, задерживались, пытали его. Едва он успевал уснуть, как пробуждался, обливаясь холодным потом, боясь пошевелиться и боясь лежать неподвижно.
Всё это подсознательно таилось в его словах, манере и всём выражении лица, когда он сказал:
— Я ничего об этом не знаю.
* * *
Наступила тишина полного убеждения. Даже Майк Красная Фланель, самый рьяный сторонник того, что человек не знает себя, умолк.
— Кто-то заговорил о малявке. — Восемнадцатилетний Лысый воспользовался преимуществом. — Готов поспорить, что даже она…
Лысый резко замолчал. Всё его тело напряглось. Глаза приковались к маленькой Рут. Один за другим остальные рабочие повернулись за его взглядом. Каждый последовал его примеру.
Крик Рут рассёк воздух за миг до испуганного возгласа Лысого:
— Боже мой! На малявке водяной щитомордник!
Девочка стояла достаточно близко, чтобы все ясно её видели. Она откинула голову, изо всех сил отстраняясь от извивающегося ужаса. Гладкая голова скользила взад-вперёд, бросалась, угрожала, обвивала девочку то тут, то там. Та словно окаменела от страха.
Лысый бросился вперёд. И остановился.
— Я… принесите ружьё! — рявкнул он. — Ружьё! Скорее!
Пресмыкающееся отвело голову для броска. Но тут его прервали:
Белый до самых губ, едва держась на ногах, Коултер двинулся вперёд. Лицо его было мертвенно-бледным. Непослушные ноги подгибались и каждое мгновение грозили отказать и бросить его ничком.
Он медленно подобрался ближе. Тонкая голова замерла настороже. Движения Коултера были почти неразличимы. Вдруг здоровая рука метнулась вперёд, хватая, вырывая это мерзкое тело.
Змея дёрнулась — слишком быстро, чтобы предугадать движение или уклониться. Голова рванулась вперёд. Он почувствовал добела раскалённую вспышку боли.
Всё дальнейшее стало для него туманом ужаса. Он словно наблюдал со стороны за тем, что происходило с другим человеком. Он не управлял своим телом. Лишь смутно понимал, что творится.
Он ощутил в руках гладкое тело, удары и извивы существа, которое билось, пытаясь вырваться; затем — как каблук растирает голову и как нечто в предсмертной агонии хлещет его по ногам.
Потом всё померкло.
* * *
Он вернулся в сознание с туманной лёгкостью в памяти.
В укушенной руке он ощущал поднимающееся всё выше онемение, которым начиналось и прежнее испытание. Сердце тоже будто вело себя странно — совсем как тогда.
Широкая спина Майка Красная Фланель была обращена к нему; Майк что-то смешивал в тазу. Коултера перенесли в его собственную палатку.
Кобура Коултера висела на шесте палатки. Онемение ползло вверх по руке. Скоро начнут резать плоть, вспыхнут пронзительные языки боли…
Он не мог пройти через это снова! Не мог вынести. Куда лучше довести револьвером до конца то, чему Майк помешал прежде.
Он тихо вытащил револьвер из кобуры и поднял его. Палец надавил на спусковой крючок.
Оружие внезапно вышибли у него из руки.
— Какого дьявола! — взревел Майк. — Дурак, что с тобой такое?
— Отдай… отдай мне револьвер!
— Да ты не лучше Лысого Дженкинса. Всю жизнь провёл в лесах — и принял плетевидного полоза за водяного щитомордника лишь потому, что оба темноватые.
— Это был такой же щитомордник, как белый медведь… Да, конечно, он тебя укусил. Любая змея так сделает, но укус не всегда ядовитый. Рука у тебя даже болеть не будет.
— А о револьвере забудь. Я тебе его верну… попозже.
