Призрачный страж. БРАЙАН ИРВИН
Опубликован: Weird Tales, Март 1923 г.
Оригинальное название: The Ghost Guard
Автор: Брайан Ирвин (Bryan Irvine)
Перевод: Старый Болтун
----------
Если бы каждого из шестидесяти охранников и сотрудников тюрьмы Гранит-Ривер спросили, кто самый популярный охранник в их рядах, шестьдесят ответов были бы одинаковыми — «Эйса Шорс». Если бы каждого из полутора тысяч заключенных спросили, какого охранника они больше всего не любят, полторы тысячи ответов были бы одинаковыми — «Эйса Шорс».
Если бы какой-нибудь любопытный спросил каждого заключенного и каждого охранника: «Кто считается самым отчаянным, самым жестоким, самым хитрым преступником в тюрьме?», ответ был бы единодушным: «Малкольм Халси, пожизненно заключенный».
Действительно, кажется нелогичным, что Эйса Шорс должен нравиться каждому охраннику и чиновнику и не нравиться каждому заключенному. Тем, кто не знаком с обязанностями тюремных надзирателей, может показаться, что метод обращения Эйсы Шорса с заключенными, если он не одобряется полутора тысячами заключенных, наверняка будет не одобрен как минимум одним из шестидесяти охранников. Но объяснение простое.
Прапрадед Эйсы Шорса следил за тюрьмами, как моряки следуют за морями. Затем дед Эйсы взялся за работу и следил за ней железной рукой и несгибаемой волей, пока однажды самодельный нож в руках давнего «зэка» не вонзился ему в спину в том месте, где пересекались подтяжки, отклонившись достаточно влево, чтобы пронзить его сердце. Следующим был отец Эйсы Шорса, который погиб при попытке подавить знаменитый прорыв Стромберга в 1895 году.
Поэтому Эйса, возможно, руководствуясь наследственностью, рассматривал каждого заключенного в седых одеждах как обычного преступника, не более и не менее. Он не оскорблял и не отдавал предпочтение ни одному заключенному. Для Эйсы человек, отсидевший год, был преступником и ничем не лучше человека, отбывающего пожизненное заключение.
Преступление, за которое отправляли любого осужденного, не имело для Эйсы большого значения; его также не волновало, кто из заключенных считался отчаявшимся. Того факта, что человек носил тюремную серую одежду, было достаточно, будь то шестимесячный воришка или девяностодевятилетний убийца.
Когда Эйса застрелил Ричарда («Матта») Эллисона, когда последний попытался сбежать, начальник тюрьмы сказал:
— На самом деле не было никакой необходимости убивать этого слабоумного краткосрочника, Эйса. Он отсидел всего год и был совершенно безвреден. Выстрел в ногу был бы лучше».
И ответ Эйсы был таким:
— Я понятия не имел, кто этот человек, хотя видел его десятки раз, и не знал, как долго он пробыл. Но ничего бы не изменилось, если бы знал. Он был заключенным, сэр, и пытался сбежать. Если бы он был только слабоумным, как вы говорите, ему следовало бы находиться в сумасшедшем доме, а не в тюрьме.
Вот и всё.
Если Эйса когда-либо улыбался заключенному, это никогда не было зафиксировано. Общеизвестно, что никто никогда не видел, чтобы он хмурился при виде заключенного. Короче говоря, он был неулыбчивым, непреклонным олицетворением «долга», и каждый заключенный ненавидел его за то, кем он был. Когда Эйса стрелял, он стрелял на поражение — и никогда не промахивался. Четыре маленьких белых креста на унылом склоне холма рядом с тюрьмой свидетельствовали о его безупречной стрельбе.
Почему этот высоки, средних лет с волосами песочного цвета и глазами цвета стали, Эйса Шорс нравился своим братьям-охранникам? Причин было много. Казалось, что неестественное, холодное, бдительное, бесчувственное отношение Эйсы к заключенным каждый день, когда он заканчивал дежурство, компенсировалось здоровым желанием бросить работу, как ломовая лошадь сбрасывает раздражающую сбрую. Он был душой караульного отделения; крупный добродушный, игривый парень, который получал огромное удовольствие от розыгрыша, независимо от того, был ли он жертвой шутки или зачинщиком. Если у него и был характер, он никогда не позволял ему выйти наружу. Он преуспел во всех видах спорта в спортзале, и где-то, каким-то образом, он узнал больше забавных историй, чем любой другой мужчина в охране. Старая банальная поговорка о том, что «он готов отдать другу последнюю рубашку», подходила ему как нельзя лучше. Он щедро отдавал своим друзьям и, казалось, находил в этом настоящую радость.
После двенадцати лет службы на передовой Эйса все еще оставался обычным стражником на стене. Многим это показалось бы обескураживающим, но не Эйсе. Не всем было известно, что он получал большую зарплату, чем другие стражники на стене. Он был отличным стражником на стене. Следовательно, его держали на стене, в то время как новых сотрудников охраны продвигали на более высокие должности. Но Эйса получал зарплату капитана смены и поэтому был доволен.
Он, казалось, даже не возражал, когда его забрали из комфортабельной башни номер один в утреннюю смену и постоянно переводили в башню номер три в ночную смену «на кладбище» с восьми вечера до четырех утра. Это изменение было сочтено необходимым по нескольким причинам. Во-первых, потому, что Эйса категорически отказывался делать различие между заключенными на короткий срок и долгосрочниками, или отчаявшимися людьми и безобидными «психами», когда использовал свою винтовку, чтобы остановить «побег» или попытку одиночного заключенного сбежать.
Поскольку мужчины были заперты в своих камерах на ночь, у Эйсы, как у ночного охранника, было мало возможностей попрактиковаться в стрельбе из винтовки по бегущим заключенным в качестве мишени. Другой причиной для направления его в башню номер три было то, что в тот момент ночью во дворе ожидались беспорядки, и, поскольку Эйса был гарантированным помощником, чиновники считали, что любая попытка побега заключенных будет быстро пресечена.
Одной из безопасных привычек Эйсы, когда рядом не было заключенных, было пение. На самом деле это было не совсем пение, но ЭЙса так думал, и он скрашивал долгие, одинокие ночные часы в третьей башне песнями — скорее, песней, потому что он знал и пел только одну. Это была не какая-то старая или популярная песня, и, когда Эйса ее пел, она звучала как кваканье лягушек на болотах по ночам.
— Когда я умру и буду похоронен глубоко,
— Я вернусь ночью, чтобы взглянуть
— На тех, кто ненавидел меня.
— Я буду посещать их дома и портить им сон,
— У них кровь застынет в жилах: по коже поползет дрожь.
— У тех, кто ненавидел меня.
Не очень приятная песня; и она не радовала тех охранников, которые проходили мимо башни номер три, совершая ночной обход. Но Эйсе нравилась эта песня.
***
Когда стену удлиняли еще на двести футов, чтобы освободить место внутри ограждения для нового тюремного корпуса, Эйса застрелил «пожизненника» Малкольма Халси. Торцевая стена, тянувшаяся от башни номер Три до башни номер четыре, была снесена, а камни перенесены на двести футов южнее, чтобы использовать для возведения новой стены. Вокруг участка, на котором осужденные работали над возведением новой стены, было возведено временное ограждение из колючей проволоки. Дополнительные вооруженные охранники были расставлены с интервалом в пятьдесят футов за пределами ограды для охраны работающих заключенных.
Однажды Малкольму Халси удалось симулировать болезнь, и ему разрешили остаться в камере. Охранники видели его лежащим на койке, из-под одеяла виднелась только макушка. Во время переклички охранники заметили ногу, торчащую из-под одеяла на койке Халси, и то, что они посчитали макушкой его головы, виднеющейся из изголовья кровати.
В десять пятнадцать той же ночи зоркий Эйса Шорс с башни номер три увидел темную фигуру, проскользнувшую под нижней проволокой временного ограждения и бросившуюся бежать. Эйса выстрелил один раз и увидел, как мужчина упал.
Тогда Эйса, соблюдая тюремные правила, крикнул: — Стой! — В команде, конечно, не было необходимости, Халси резко остановился, когда пуля из винтовки калибра тридцать-тридцать пробила ему плечо.
После того, как осужденного доставили в больницу, любопытствующие охранники открыли его камеру. Из-под одеял в изножье кровати торчала искусно вырезанная деревянная ножка, под одеялами покоилось несколько мешков со старой одеждой, а в изголовье виднелась копна из черного конского волоса.
Перед тем, как Халси покинул больницу, была достроена новая стена. Башня номер четыре, напротив башни номер Три, была снесена, и на новом углу стены, в двухстах футах южнее, была построена новая башня номер Четыре. На другом углу, напротив Новой башни номер Четыре, находилась Новая башня номер Три. Старую башню номер Три оставили стоять до дальнейших распоряжений. Эйса Шорс остался дежурить на кладбище в Старой башне номер Три.
Однажды в свободное от дежурства время Эйса, бродя внутри стен, встретил Малкольма Халси. «Пожизненник» все еще был немного бледен и изможден огнестрельным ранением.
— Я хотел бы, чтобы вы объяснили мне одну вещь, мистер Шорс, — сказал Халси. — Вы выстрелили мне в плечо, а потом крикнули «стой»! Почему вы не приказали мне остановиться, прежде чем стрелять?
— Ну, это было так, Халси, — ответил Эйса, не улыбаясь и глядя осужденному прямо в глаза. — Я целился в то место, где, по моим расчетам, должно было находиться твое сердце, но освещение было слабым, и мне пришлось стрелять быстро. Я, естественно, предположил, что ты мертв, когда приказал тебе остановиться, и, полагая, что ты мертв, я не видел причин торопиться с отдачей приказа. Извини, что я так всё испортил, но мои намерения были благими.
— Но, — настаивал нахмуренный «пожизненник», — вы еще не сказали мне, почему стреляли, прежде чем приказать мне остановиться.
— Ах, это? — Протянул Эйса, неодобрительно пожимая массивными плечами. — Для меня это просто вопрос формы. Я очень часто, застрелив заключенного, кричу «стой» на следующий день или неделю. Кроме того, если бы у тебя был хороший шанс прикончить меня, ты бы не сказал: — Берегитесь, мистер Шорс, я собираюсь вас убить.
С полминуты заключенный и надзиратель смотрели друг другу в глаза.
— Я понимаю вас, — наконец сказал Халси. — И я думаю, вы правы. Однако у меня есть мысль, что следующим придет мой черед, мистер Шорс, и не будет никаких предварительных команд или споров.
— Справедливо, Халси, — ответил Эйса и отвернулся.
***
Наконец-то строительство большого нового корпуса было завершено.
Эйса гадал, оставят ли его на Старой Башне номер Три. Он знал, что было решено оставить старую башню на стене, но, возможно, ею не будут пользоваться.
Чтобы отпраздновать завершение строительства нового здания, начальник тюрьмы объявил выходной и издал приказ о том, чтобы всем заключенным в этот день была предоставлена привилегия выходить во двор. Планировались соревнования по борьбе, боксу, бегу и другим видам спорта.
Спальные покои Эйсы Шорса представляли собой комнату с низким потолком на первом этаже одной из башен старого тюремного корпуса. Эйсу несколько раз предупреждали, что его комната — небезопасное место для сна в дневное время. Заключенные во дворе могли входить в помещение в любое время дня, оставаясь незамеченными дворовой охраной или охранниками стены. Хотя единственная дверь в комнату была толстой и тяжелой, Эйса редко, если вообще когда-либо запирал ее.
Эйса встал днем, жалуясь про себя на шум, который издавали каторжники во дворе. Однако после холодного умывания его раздражение исчезло, и он, стоя и глядя в одно из окон, расчесывая волосы, напевал.
— Когда я умру и буду похоронен глубоко,
— Я вернусь ночью, чтобы взглянуть
— На тех, кто ненавидел меня.
— Я буду посещать их дома и портить им сон,
— У них кровь застынет в жилах: по коже поползет дрожь.
— У тех, кто…
На этом песня Эйсы закончилась — закончилась ужасным бульканьем. «Верный человек» нашел его час спустя лежащим в луже крови возле открытого окна.
Его горло было перерезано острым предметом в руке неизвестного лица.
Халси, «пожизненник», конечно, был допрошен, но не было абсолютно ничего, что указывало бы на то, что именно он совершил убийство.
Стражники печально смотрели на все, что осталось от Эйса Шорса, и говорили друг другу приглушенными голосами:
— Это должно было случиться. Эйса был слишком хорошим охранником, чтобы его не убили.
И хотя тюремные доносчики следили за всем вокруг, и хотя каждый охранник превратился в детектива, убийство Эйсы Шорса оставалось загадкой.
Старая башня номер три была закрыта, двери заперты. В настоящее время она никому не нужна; надзиратель размышлял о целесообразности прорубания еще одних сторожевых ворот в стене под башней. В этом случае, конечно, башня будет использована снова.
***
Ночью капитан Джесси Данлэп сидел один на наблюдательном пункте охраны внутри стен в час ночи после убийства Эйсы Шорса. Билл Уилтон, ночной охранник двора, обходил здания во дворе.
Капитан Данлэп лениво наблюдал за медными индикаторами на доске отчетов перед ним. Указатель башни номер один сделал пол-оборота влево, и на табло зазвонил маленький колокольчик. Капитан снял трубку с телефона, висевшего у него на локте, и получил сообщение: — Башня номер один. Андерсон на дежурстве. Все в порядке
Данлэп лишь буркнул что-то в ответ и положил трубку на место. Вскоре индикатор на башне номер Два повернулся влево, звякнул звонок, и Данлэп снова снял трубку с рычага.
— Башня номер два. Бриггс на посту. Все в порядке, — донеслось по проводу.
Затем идет Новая Башня номер Три; следующая Башня Номер Четыре. С трех внешних постов охраны поступили отчеты, и один — из тюремного корпуса, каждый охранник сообщил номер своего поста, свое имя и обычное — О’кей
Все индикаторы на табло, за исключением индикатора Старой башни номер три, теперь были повернуты. Капитан Данлэп расслабился в кресле, тяжело вздохнул и раскурил трубку. Его взгляд лениво вернулся к индикаторной панели.
Указатель поворота на Старую башню номер три приковал его взгляд, и на мгновение его охватила глубокая печаль. Ночь за ночью, ровно в назначенный час, он видел, как индикатор Старой башни номер Три лихо поворачивался влево, и слышал звяканье маленького колокольчика на табло. Ему всегда казалось, что индикатор на башне Эйсы Шорса поворачивался бодрее, чем другие индикаторы, что колокол звенел веселее, что в отчете старого доброго Эйсы Шорса слышалась нотка бодрости, которая скрашивала одинокие ночные дежурства. Теперь в старой башне было холодно, как было холодно бедному старому Эйсе; двери были заперты на засов. — Никогда больше, — подумал Данлэп, — в тихом ночном воздухе не раздастся знакомая песня Эйсы Шорса. Какие были слова в этой песне?
— Когда я умру и буду похоронен глубоко,
— Я вернусь ночью, чтобы взглянуть
— На тех, кто ненавидел…
Капитан Данлэп внезапно выпрямился в своем кресле. Трубка выпала у него изо рта и со звоном упала на пол, когда у него отвисла нижняя челюсть и широко раскрылись глаза, уставившись на индикаторную доску; ибо…
Указатель Старой башни номер Три двигался — двигался, но не с быстрым поворотом влево, а нерешительно, рывками, от которых у капитана Данлэпа встали дыбом все волосы на голове. Никогда раньше капитан не видел, чтобы индикатор вел себя подобным образом. Фактически, система индикаторов была спроектирована и сконструирована таким образом, что, управляемые электрическими контактами, различные индикаторы устанавливались в нужное положение при нажатии кнопки на каждой вышке дежурившим на этой вышке охранником.
Короче говоря, индикатор, в соответствии со всеми правилами электроснабжения применительно к системе, должен оставаться неподвижным или дергаться влево при нажатии кнопки в башне. Но вот индикатор Старой башни номер Три заколебался, дрожа влево, только для того, чтобы несколько раз вернуться в вертикальное положение. Затем снова, рывками, нерешительно влево, как будто бродячая душа пыталась откинуть завесу, которая отделяла ее от живых.
Капитан Данлэп сидел неподвижно и наблюдал за странными движениями яркого латунного индикатора. Смутные, мимолетные, хаотичные мысли о замкнутых проводах, розыгрышах, блуждающих душах одна за другой проносились в его мозгу.
Если бы только колокол не звенел! А если бы он все-таки зазвонил? Что ж, смерть, хотя и отняла у Эйсы Шорса все смертное, не сломила его вечную бдительность и неукоснительное исполнение долга.
Дальше влево указатель колебался, нерешительно, неуверенно, затем — прозвенел звонок!
Это был слабый, медленный звонок, который прозвучал странно и неестественно в гробовой тишине тускло освещенного наблюдательного пункта.
***
Капитан Данлэп был храбрым человеком. Он дюжину раз с улыбкой встречал смерть в тюрьме Гранит-Ривер.
Но всегда было известно, что опасность для него исходит от живых, дышащих людей. Теперь его охватил беспредельный ужас; безымянный ужас, который, казалось, заморозил кровь в его жилах, сжал каждый мускул и нерв его тела, сдавил сердце.
Но даже тогда рассуждения боролись за признание в его сознании. Что, если это была часть Эйсы Шорса, часть его самого, которая осталась на земле, чтобы бросить вызов смерти и продолжать жить? Разве Эйса не всегда был другом капитана Данлэпа? Почему он должен бояться духа друга?
Данлэп протянул дрожащую руку, снял трубку с рычага и медленно, неохотно поднес ее к уху. Как он желал, надеялся, молился, чтобы по проводу не раздался ни один голос!
Но это действительно произошло, и ему предшествовал слабый шепчущий звук:
— Старая б-б-б-баш… — долгая пауза, затем слабо, почти неслышно, как будто сообщение пришло за миллион миль отсюда. — Старая б-б-б-башня номер три. Ш-Ш-Шо…
Еще одна пауза, мешанина бессмысленных слов, затем смешок. Боже! Знакомый смешок Эйсы!
— На посту. Все О-О—все О…
Легкий смех, резкое жужжание, вздох, слабый звон колокольчика, затем тишина!
Данлэп не услышал щелчка, когда трубку повесили на рычаг. Линия, по-видимому, все еще была открыта.
Все еще прижимая трубку к уху, капитан облизал пересохшие губы кончиком языка. Его свободная рука непроизвольно потянулась ко лбу в неопределенном жесте и стала влажной от пота. Должен ли он ответить на этот зов призрака? Должен ли он говорить с тем, кто держит линию?
Когда он наконец заговорил, его голос был хриплым, незнакомым даже для него самого:
— Кто— кто это сделал, Эйса? Кто… кто… если ты мертв… Если это ты, Эйса, скажи мне… кто это сделал.
Снова этот странный, незнакомый жужжащий звук. Затем из Старой Башни номер три, или, возможно, из могилы, донесся слабый, шепчущий, неуверенный голос:
— Он… он… это был…
Голос оборвался бульканьем.
Данлэп повесил трубку на рычаг, и в этот момент его взгляд остановился на индикаторной панели, и он резко ахнул; индикатор Старой башни номер три заколебался, вернувшись в вертикальное положение на циферблате!
Это неслыханное поведение индикатора было глубочайшей загадкой из всех. Индикаторы, каждый из которых управлялся независимо от других кнопками на каждой башне, были сконструированы механически так, чтобы поворачиваться только справа налево.
Указатель на Старую башню номер Три снова повернулся слева направо!
***
Капитан Данлэп не предпринял никаких попыток разгадать эту тайну.
Старая башня номер Три была надежно заперта, и к ней можно было подойти только через стену из Новой башни номер Три в юго-восточном углу стены или из башни номер Два в северо-восточном углу стены. Данлэп лично закрыл и запер двери и окна в башне. От дверей башни был только один ключ, и этот ключ был в кармане Данлэпа.
В отличие от других башен, в Старую башню номер три нельзя было попасть с земли за стеной. Она была построена с нуля из цельного камня, и единственными входами были две двери, сообщавшиеся с верхом стены по обе стороны башни.
Кроме того, был отдан строгий приказ никому не входить в башню без приказа вахтенного капитана. Кроме того, в ярком свете дуговых ламп у стены никто не смог бы перебраться через стену к башне, не будучи замеченным другими стражниками стены.
Могло ли таинственное сообщение прийти с одной из других башен стены? Невозможно по следующей причине. Когда дежурный нажимал кнопку в одной из башен стены — скажем, в Старой башне номер три — индикатор на панели управления в комнате капитана поворачивался влево на четверть оборота циферблата, маленький колокольчик на панели управления звонил, и все телефонные соединения с другими башнями автоматически отключались до тех пор, пока капитан не возвращал телефонную трубку после получения сообщения со Старой башни номер Три.
Данлэп ничего не сказал Биллу Уилтону, когда тот вернулся на смотровую площадку после обхода двора. Будет лучше, рассудил он, никому ничего не говорить о таинственном звонке. Они только посмеются над ним, если он расскажет им об этом. Если бы индикатор не вернулся в вертикальное положение на циферблате, у него было бы какое-нибудь доказательство, на котором можно было бы основать свою дикую историю о звонке призрака. Но индикатор на его собственных глазах вернулся в свое прежнее положение после звонка.
Час спустя, в два часа ночи, Данлэп со страхом наблюдал за индикатором Старой башни номер три. Были получены сообщения со всех других постов. Затем, всего один раз, индикатор неуверенно дрогнул, сделал почти четверть оборота влево и вернулся в вертикальное положение. На трех часах он не двигался. Не случилось этого и в четыре часа.
Прошла неделя. Ни один толчок не потревожил индикатор «призрачной башни».
Затем, однажды утром, в половине второго, жуткий, пронзительный крик в камере разбудил половину мужчин в здании и заставил охранника камеры поспешить в камеру двадцать один в коридоре; потому что именно из этой камеры донесся леденящий кровь крик.
Бескровное, мокрое от пота лицо Малькольма Халси, «пожизненника», было прижато к прутьям двери камеры, когда появился охранник. Огромные руки осужденного ухватились за решетку, и его двухсотпятидесятифунтовое тело, одетое только в обычную нижнюю рубашку, дернулось, вздрогнуло и затряслось с головы до ног. Ужасный страх расширил его глаза, зубы клацнули друг о друга, а мышцы лица судорожно подергивались.
— Ты болен, Халси? — с трудом сдерживая нервное напряжение в здании, полном истерзанных душ, потребовал охранник.
— Я видел… я видел… — начал Халси, его зубы стучали так, что говорить было почти невозможно. — Я видел — О, мистер Хилл, пожалуйста, дайте мне сокамерника — сейчас, сегодня вечером! Я— я больной человек, мистер Хилл. Нервы на пределе. Наверное. Нельзя ли мне поговорить с кем-нибудь из сокамерников, мистер Хилл?
— Что ты видел? — спросил охранник.
— Он стоял прямо там, где вы сейчас, — хрипло прошептал Халси. — Он показывал на меня пальцами, когда я открыл глаза и увидел его. Также улыбался. Я… я… — яростная дрожь… — Я мог видеть его насквозь, мистер Хилл; мог видеть решетку на окне за ним, я…
— Кто? Кого видел? — перебил охранник.
Халси, казалось, понял, что он слишком много болтает; что он ведет себя не так, как подобает самому суровому заключенному в тюрьме.
— Ну… — пробормотал он, запинаясь. — Я видел— мне показалось, что я видел— своего старого приятеля. Он давно мертв. Наверное, нервы. Слишком много думаю о своем старом приятеле и старых добрых временах. Кошмар. Наверное.
— Да уж, кошмар! — прорычал равнодушный охранник. — Но больше такой чуши из себя не выдавай, а то мы тебя в палату с мягкими стенами загоним. Весь корпус взбудоражил. Иди спать и забудь про этого старого доброго приятеля.
— Если бы я только мог! — Хрипло прошептал Халси самому себе, возвращаясь на койку.
***
Прошло две недели.
Из камеры номер двадцать один больше не было никаких криков. «Башня призраков» на стене была тихой и холодной.
Затем, однажды в два часа ночи, капитан Данлэп увидел, как индикатор сдвинулся с места. Это вызывало у него отвращение, заставляло страстно желать оказаться за тысячу миль от тюрьмы Гранит-Ривер.
Индикатор медленно, нерешительно переместился влево, и колокольчик слабо звякнул. Капитан поднес трубку к уху, но звука не последовало: линия была отключена. Индикатор вернулся в исходное положение, когда капитан поставил трубку на место.
Через несколько минут на наблюдательный пост вошёл охранник. Билл Уилтон, штатный охранник ночной смены, был в отпуске, а заменяющий его охранник был новичком в тюрьме.
— Я правильно понял, мистер Данлэп, — сказал новый охранник, — что на Старой башне номер три никого нет?
— Конечно, — ответил Данлэп.
Охранник с озадаченным видом потянул себя за левое ухо.
— Забавно, — наконец заметил он. — Я был уверен, что слышал, как кто-то в этой башне тихо напевал, когда я проходил под ней несколько минут назад.
— Что он пел? — спросил капитан, наклоняясь вперед и устремляя проницательный взгляд на недавно прибывшего в тюрьму.
— Дайте-ка мне подумать, — задумчиво произнес охранник. — Не смог разобрать большую часть песни. Что-то насчет «когда я умру на глубине океана», Нет, это было не то. «Когда я умру и буду похоронен глубоко» вот оно. Было что-то в этом рассказе об этом мертвом парне, вернувшемся призраком к людям, и много подобной чуши.
— Понятно, — сказал Данлэп, выбираясь из кресла. — Я поднимусь наверх и осмотрюсь в башне. Ты останешься здесь, пока я не вернусь.
Данлэп вышел за стены и поднялся на Новую башню номер Три, где допросил охранника Джима Хамфри. Хамфри не видел и не слышал ничего необычного в Старой Башне номер Три или около нее.
Капитан Данлэп, пройдя по стене к призрачной башне, откровенно признался себе, что «до смерти напуган». Остановившись у двери, он нервно взглянул в окно.
Фонари во дворе освещали внутреннюю часть башни достаточно, чтобы убедиться, что внутри никого — или ничего — нет. Он отпер дверь и вошел.
С помощью фонарика он тщательно осмотрел телефон. На аппарате осела пыль. К приемнику и передатчику, по-видимому, не прикасались с тех пор, как Эйса Шорс покинул башню. На дверных ручках внутри осела пыль. Было очевидно, что к ручкам не прикасались с момента смерти Шорса. Единственный стул, подоконники, маленький умывальник и раковина — все было покрыто тонкой, нетронутой пленкой мелкой пыли.
Там, на батарейном отсеке телефона, лежала старая трубка Эйсы из кукурузного початка, а рядом с ней — маленький коробок спичек. Оконные задвижки были точно такими, какими их оставил Данлэп, когда закрывал и надежно запирал башню месяц назад.
Озадаченный и нервничающий тюремный офицер покинул башню, снова запер двери и вернулся к внутреннему наблюдательному посту.
На следующий день Малком Халси, «пожизненник», был госпитализирован. Диагноз врача был «нервный срыв».
***
Но Халси, хотя его нервы были на пределе, все еще был способен строить хитроумные планы.
Его госпитализация была ускорена благодаря диете, состоящей из мыла. Халси так стремился убраться подальше от тюрьмы Гранит-Ривер и был так уверен в своей способности сделать это, если бы его только поместили в больницу, что прибегнул к старому, но эффективному средству — поеданию мыла.
Мыло, принимаемое внутрь в небольших дозах, вызывает различные непонятные и, по-видимому, серьезные физиологические изменения в организме. Халси выглядел больным и плохо себя чувствовал, но болезнь была неопасной. В течение многих месяцев Малкольм Халси внимательно наблюдал за передвижениями ночной охраны. Во время своего пребывания в больнице, когда он оправлялся от огнестрельного ранения в плечо, он «обдумал» возможные способы побега и уже собирался предпринять попытку, когда врач объявил, что он достаточно поправился, чтобы его можно было вернуть в камеру.
План побега «пожизненника» был прост: в полночь, пока капитан Данлэп и его команда были на дежурстве, дворовый охранник совершил обход, пересчитал пациентов в больнице и покинул двор через ворота охраны, чтобы пообедать в столовой охраны за стенами. Когда дворовый охранник вернулся на смотровую площадку, он принес с собой горячий обед для капитана Данлэпа.
Подсчитывая пациентов больницы, дворовый, как правило, не входил в здание. Он просто включал свет в одной большой палате и смотрел в окно. Медсестра больницы для заключенных, дежурившая ночью, стояла наготове и, когда включили свет, переходила от койки к койке и частично приоткрывала каждого пациента, чтобы охранник во дворе снаружи мог видеть и пересчитывать их.
Теперь у Халси было несколько преимуществ, одно из которых заключалось в том, что на входных воротах дежурил новый охранник на время отсутствия основного, который был в отпуске. В больнице, помимо Халси, находился только один пациент. Охранника нужно было заманить в больницу, обезвредить, снять с него форму, а затем Халси, одетый в форму, попытался бы обмануть охранника у ворот и получить ключи.
В первый день пребывания Халси в больнице, за пятнадцать минут до полуночи, «пожизненник» тихо поднялся с постели, в то время как медсестра в белом платье, осматривающая заключенного, отвернулась. Три минуты спустя ничего не подозревающая медсестра была аккуратно уложена после меткого удара за ухо, связана простынями, с кляпом во рту, лишена белого костюма и бережно уложена на кровать, которую недавно занимал мистер Малкольм Халси.
Другому пациенту, немощному старому заключенному, заткнули рот кляпом и привязали к кровати простынями. Затем Халси надел белый костюм медсестры и, уложив медсестру и старого заключенного в кровати так, чтобы казалось, что они мирно спят, «пожизненник» лег лицом вниз на пол и стал ждать развития событий.
В двенадцать часов новый охранник появился у больничного окна и включил свет. Пересчитав людей в больнице каждый час, начиная с восьми часов, охранник намеревался теперь бросить быстрый взгляд на пациентов и проследовать к выходу. Там были двое его пациентов, которые, по-видимому, мирно спали. Но где же была медсестра?
Сердце Халси стучало, как клепальный молоток, когда он лежал, растянувшись на полу. Сработает ли уловка? Зайдет ли охранник в больницу, чтобы разобраться, или он доложит капитану Данлопу, когда увидит фигуру в белом на полу?
Затем взгляд охранника остановился на человеке, лежащем на полу.
— Хм! — воскликнул он. — Странное место для сна медсестры!
Но распростертое тело медсестры не указывало на сон. Охранник был озадачен. Возможно, медсестра потеряла сознание или упала и ушиблась. Охранник постучал ключом в окно. Ни ответа, ни движения медсестры или пациентов.
Затем ничего не подозревающий «инспектор» отпер дверь и вошел. А старший охранник доложил бы капитану. Он как раз наклонялся, чтобы перевернуть псевдомедсестру на спину, когда его внезапно схватили за лодыжки, и ноги подкосились.
Падая, охранник ударился головой о железную спинку кровати, тем самым избавив Халси от неприятной работы избивать его до потери сознания.
Через несколько минут «пожизненник», одетый в форму охранника, смело подошел к воротам.
— Что у нас сегодня в меню, Фрэнк? — Халси небрежно спросил, надвигая шляпу поглубже на глаза.
— Всё по-старому — мешанина, — ответил привратник, опуская ключи. Несмотря на ужасное напряжение, тревогу и неопределенность, Халси спокойно насвистывал, отпирая первые ворота. Большой замок на наружных воротах открыть было не так просто. Халси неуклюже пытался, руки дрожали, несмотря на все его усилия, он хрипел, сбивался с ритма, а затем затих в диссонансном вопле.
— Слушай! — внезапно выпалил охранник у ворот. — Посмотри сюда! Черт возьми, твои действия мне совсем не нравятся!
***
Халси не поднял глаз. Он еще раз отчаянно повернул ключ, и запертая дверь открылась.
За этот короткий промежуток времени охранник на стене вбежал на смотровую площадку и схватил дробовик. Когда он подошел к двери наблюдательного пункта, темная фигура исчезла за углом здания в двадцати футах от ворот.
Мгновение спустя в помещении охраны отчаянно зазвонила тревога, и дюжина мужчин с заспанными глазами вскочили со своих постелей, натянули ботинки и брюки и выбежали во двор.
Охранник у ворот мог сказать только, где он в последний раз видел сбежавшего заключенного. Поймать этого человека в такую темную ночь казалось безнадежным, учитывая также, что у убегающего мужчины было семиминутное преимущество. Однако полуодетые охранники бросились врассыпную и направились к густым ивовым зарослям в нескольких сотнях ярдов от того места, где осужденного видели в последний раз.
В течение пяти минут после того, как поджимающие губы охранники исчезли в темноте, в тюрьме царила тишина. Затем…
Откуда-то издалека, из темной чащи, донесся пронзительный, наполовину животный, наполовину человеческий вопль смертельного ужаса, разорвавший ночную тишину и отразившийся эхом от высоких тюремных стен.
Охранники с белыми лицами, на мгновение испуганные этим пугающим воем, прорвались сквозь кусты, их фонарики светили, словно глаза кровожадных демонов. Затем они нашли Малкольма Халси, приговоренного к пожизненному заключению.
Лежа лицом вниз в грязи на берегу небольшого ручья, сжимая в руках пустоту, испытывая сильные приступы маниакального ужаса, некогда ужасавшийся тюремной жизни бормотал безумные, бессвязные вещи.
Двое охранников поставили его на колени. Другие направили фонарики на его лицо — лицо, которое можно увидеть в ужасных кошмарах; мертвенно-бледное лицо, частично покрытое черной грязью; бледное лицо там, где оно проступало сквозь грязь. Глаза были широко раскрытыми, выпученными, остекленевшими.
— Смотри! Смотри! — хрипло прохрипел каторжник, указывая перепачканной грязью рукой на густой черный уголок в зарослях. — Смотри! Он стоит там и показывает на меня — и смеется! Это Эйса Шорс! Он был в моей камере каждую ночь в течение нескольких недель — смеялся надо мной! Он пел мне песню смерти — всегда пел — всегда смеялся! Не давал мне спать! Он приближается ко мне! Остановите его! Пожалуйста…
Затем еще один ужасный вопль, содрогание, вздох, и охранники уронили безжизненное тело Малкольма Халси в грязь.
По какой-то странной прихоти судьбы безмолвные охранники непроизвольно выключили свои фонарики. Их окутала кромешная тьма, абсолютная тишина. Затем послышался слабый звук.
— Послушайте! — раздался хриплый голос охранника Джерри Кларка. — Вы слышите это?
Было слышно очень мало. Это был слабый звук, который становился все слабее.
— Когда я умру и буду похоронен глубоко,
— Я вернусь ночью, чтобы…
Потом это исчезло, и все снова стало тихо.
