Упырь и труп. Г. А. УЭЛЛС
Опубликован: Weird Tales, Март 1923 г.
Оригинальное название: The Ghoul and the Corpse
Автор: Г. А. Уэллс* (G. A. Wells) (* это НЕ, известный всем, Герберт Уэллс, однофамилец)
Перевод: Старый Болтун
----------
Это история Криса Боннера, а не моя. Пожалуйста, помните об этом.
Я решительно отказываюсь ручаться за её достоверность. Когда-то я весьма доверял правдивости Криса Боннера, но это осталось в прошлом. Он лжец; лжец без совести. Я практически сказал ему это прямо в лицо. Интересно, за какого дурака он меня принимает!
Слушайте же, и вы услышите ту удивительную историю, которую он мне рассказал. Она была и остаётся ложью. Я всегда буду так считать.
Он вошёл в иглу там, в бухте Аврора. Это на Аляске, если вы не знаете, на берегу Северного Ледовитого океана. Я занимался торговлей пушниной в глубинке для одной нью-йоркской компании и из-за невезения добрался до побережья лишь на третий день после того, как ушёл последний пароход. Так я оказался отрезанным на всю зиму, без всякой возможности выбраться до весны, в компании нескольких десятков невежественных индейцев. Слава Богу, у меня было достаточно консервированных продуктов как у белого человека!
Как я уже сказал, Крис Боннер вошёл ко мне так непринуждённо, словно вы спускаетесь на несколько домов вниз по улице, чтобы навестить соседа.
— И откуда, чёрт возьми, ты взялся? — спросил я, помогая ему снять его жёсткую парку.
— Оттуда, — ответил он, дёрнув локтем в сторону юга. — Давай что-нибудь поедим, Макнил. Я голоден как чёрт. Ты только взгляни на мой мешок!
Я уже успел взглянуть на мешок, который он сбросил с плеч на покрытый мехом пол иглу. Он был таким же тощим, как голодная гончая. Я разогрел банку мясного бульона и немного фасоли, поставил кофейник на огонь из тюленьего жира, служивший одновременно источником тепла и света, и поставил всё это вместе с крекерами перед своим гостем. Он набросился на еду с волчьим аппетитом.
— А теперь трубку и немного табаку, Макнил, — распорядился он, отодвигая пустую посуду.
Я дал ему одну из своих трубок и кисет с табаком. Он набил трубку и закурил. Казалось, дым доставляет ему огромное удовольствие; я предположил, что он давно не курил. Некоторое время он молча сидел, глядя на мерцающее пламя.
— Послушай, Макнил, — наконец заговорил он. — Что ты знаешь о теории, согласно которой когда-то наша старая Земля вращалась вокруг своей оси в другой плоскости? Я слышал, что Земля накренилась примерно на семьдесят градусов. Что ты об этом знаешь?
Это был странный вопрос для Криса Боннера. Он был настоящим старателем, и я никогда не замечал, чтобы его интересовало что-либо, кроме добычи полезных ископаемых и поисков месторождений. Последние тридцать лет он искал золото — от Панамы до Полярного круга.
— Вероятно, не больше, чем ты, — ответил я на его вопрос. — Я тоже слышал об этой теории. Думаю, тут каждый может только строить догадки.
— Согласно этой теории, Северный полюс когда-то находился там, где сейчас экватор, — сказал он. — Ты в это веришь?
— Я ничего не знаю об этом, Крис, — ответил я. — Но я знаю, что здесь находили вещи, которые теперь общепризнанно считаются характерными именно для тропиков.
— Например?
— Пальмы и папоротники, один вид попугаев, саблезубых тигров; а также мастодонтов — представителей семейства слоновых. Разумеется, речь идёт об окаменелостях и частях скелетов.
— А людей, Макнил? Находили здесь человеческие скелеты или окаменелости?
— Никогда о таком не слышал. Однако останки доисторических людей находят в Англии и Франции.
— Хм, — произнёс он.
Он задумчиво курил трубку, не отрывая взгляда от огня. Казалось, его что-то серьёзно озадачило.
— Послушай, Макнил, — внезапно сказал он. — Допустим, человек умер. Он ведь мёртв, так?
— Без всяких сомнений, — рассмеялся я, удивляясь его вопросам.
— Значит, он не может снова ожить?
— Едва ли. Если он действительно умер. Я слышал о случаях летаргии. Сердце, по всей видимости, перестаёт биться на одну, две или даже десять минут. На самом деле оно не останавливается; просто его удары невозможно обнаружить. Когда сердце человека перестаёт биться — он мёртв.
Боннер кивнул.
— «Летаргия», — пробормотал он скорее себе, чем мне. — Должно быть, именно это. Только это может всё объяснить; ничто другое не подходит. Если это может длиться десять минут, почему не двадцать или даже сто тысяч лет?..
— Если хочешь лечь и отдохнуть, Крис, я всё устрою, — перебил я его.
Он уловил смысл моего тона и усмехнулся.
— Думаешь, я сошёл с ума? — сказал он. — Нет. Хотя это было бы неудивительно после того, что я видел и что я… Послушай, дай я покажу тебе одну вещь!
***
Он сунул руку в свой тощий мешок и достал предмет, который с первого взгляда показался мне мясницким ножом.
Он передал его мне, и я сразу понял, что это вовсе не мясницкий нож в привычном понимании. Это был весьма необычный нож, за который коллекционер древностей заплатил бы хорошие деньги.
Он был очень тёмного цвета, почти чёрный; как мне показалось, поверхность его была изъедена коррозией, словно он долго пролежал в сыром подвале. Нож был цельным: рукоять длиной около пяти дюймов, а клинок — примерно десять дюймов. Обе стороны лезвия были острыми, а конец заострён, как у кинжала. И это определённо была не сталь. Я поскрёб ногтем одну сторону клинка и увидел под чёрным налётом кремово-жёлтый материал.
— Часть того, что ты соскрёб, Макнил, — это кровь, — сказал Боннер. — Ну и как ты думаешь, из чего сделан этот нож?
Я внимательно рассмотрел жёлтое пятно. Нож был изготовлен из слоновой кости. Однако это была не та слоновая кость, с которой я был знаком; её структура была гораздо более грубой, чем у любой кости, которую мне доводилось видеть прежде.
— Этот нож сделан из бивня мастодонта, Макнил, — сказал Боннер.
Я посмотрел на него. Он серьёзно кивал. По крайней мере, он сам верил в то, что говорил.
— Любопытная вещица, Крис, — заметил я, возвращая ему нож. — Семейная реликвия, не иначе. Подобрал в одной из индейских деревень?
Он не ответил сразу. Он сидел, попыхивая трубкой и глядя на огонь. Один раз его брови сошлись в глубокой складке. Я ждал.
— Я занимался разведкой, как обычно, — наконец сказал он. — Там, в районе верховьев Тукувука. Жуткое место; туда никто не ходит. Индейцы говорят, что там обитают духи мёртвых. Я готов в это поверить; место словно создано для чертей и бесов. И я прошёл прямо через самое его сердце. Думаю, я был первым. Неважно, как я туда попал; прошлым летом я пришёл с юга. Видишь ли, у меня появилась мысль, что в тех местах есть золото.
— В конце концов я обосновался в небольшой долине на одном из притоков Тукувука, между двумя горными грядами высотой от пятисот до, возможно, трёх тысяч футов. Местечко выглядело неряшливо, словно Господь, закончив творение мира, обнаружил несколько лишних кусков материала и просто свалил их туда с глаз долой.
— Но золото там было; я буквально чуял его запах. В моём промывочном лотке постоянно появлялись весьма обнадёживающие следы золота, и именно поэтому я решил остаться. Я добрался туда примерно в середине июля и остаток лета провёл, выкапывая разведочные ямы вдоль ручья и на террасах над ним. Всё, что я находил, указывало на существование очень богатой золотой жилы где-то поблизости, причём один её конец, вероятно, упирался в настоящее гнездо самородков. Я подумал, что если смогу найти это место, то заткну за пояс само казначейство Соединённых Штатов. Но определить его местонахождение по ориентирам от вырытых ям мне не удалось, потому что ямы не располагались ни в каком определённом направлении.
— Настолько я был поглощён поисками этого золотого кармана, что даже не заметил, как подошёл конец сезона. Но у меня было достаточно провизии, чтобы пережить всю зиму, так что это не имело значения. Тем не менее мне нужно было обзавестись хоть каким-то жильём, поэтому я быстро сколотил хижину размером примерно двенадцать на двенадцать футов из деревьев, которые срубил на склонах своим ручным топором. Ничего особенного, но достаточно надёжную. Я сложил камин и заготовил большую кучу дров возле дома.
— Когда всё это было сделано, зима уже наступила. И всё же я не смог устоять перед искушением сделать ещё одну попытку найти то самое место, откуда вокруг разносилось золото. Как я уже говорил, разведочные ямы не дали мне никакой подсказки, и всё сводилось к догадкам. Я предположил, что это место находится на склоне одного холма, примерно в двухстах футах над уровнем ручья. По склону этого холма через небольшое ущелье спускался ледник, и я решил, что лёд разрушал золотоносную жилу и приносил металл вниз к ручью, а ручей разносил его дальше. Эту теорию отчасти подтверждал тот факт, что самые богатые следы золота я находил чуть ниже места, где ледниковый поток соединялся с ручьём.
— В то утро, когда я взял лоток и лопату и начал подниматься по склону вдоль края ледника, шёл снег. Ледник был не слишком большим — футов пятнадцать шириной. Я видел, как он извивался по склону, пока не исчезал в расщелине примерно в тысяче футов выше. Вероятно, его питало озеро, расположенное там наверху.
— Я поднялся примерно на сотню футов, следуя вдоль края ледника, когда заметил тёмное пятно в толще льда. Оно находилось примерно в двух футах под поверхностью. Я счистил тонкий слой снега, чтобы рассмотреть его получше. Лёд был прозрачным, как кристалл, с голубоватым оттенком. И знаешь, что это было, Макнил? Это было человеческое тело!
Он замолчал и быстро взглянул на меня. Полагаю, ему хотелось увидеть, как я отреагирую.
— Тело человека, — продолжил он. — И самого странного человека, которого мне когда-либо доводилось видеть. Он лежал лицом вниз, и тогда я ещё не видел его спереди, но сразу понял, что это человек. Всё его тело было покрыто длинной шерстью — ну, скажем, как у медведя. И на нём не было ни клочка одежды.
— И что ты сделал? — спросил я.
— Да я так удивился, что выронил лоток и лопату и уставился на эту проклятую штуку, едва не выпучив глаза. Что бы сделал любой человек, обнаружив в леднике покрытое шерстью существо? Не стану отрицать, Макнил, мне стало не по себе.
— Ну, стоял я и смотрел на него неизвестно сколько времени. Тогда мне даже в голову не пришло спросить себя, как оно там оказалось. Конечно же, я не думал ни об окаменелостях, ни о доисторических людях. Вообще ни о чём толком не думал; просто стоял и таращился.
— Ты знаешь меня, Макнил; думаю, в некоторых отношениях я довольно мягкосердечен. Я бы остановился, чтобы похоронить даже мёртвую собаку, найденную на дороге. Я понимал, что не смогу спокойно жить, пока не вырублю это существо из ледника и не предам его земле по-человечески. Кроме того, мне не хотелось видеть его каждый раз, когда весной я снова начну работать на том склоне; а весной оно наверняка всё ещё было бы там, потому что, как мне кажется, тот ледник не двигался и на дюйм в год.
— Поэтому я вернулся в хижину за топором и, без особого желания заниматься этим делом, принялся за работу. Мне потребовалось около трёх часов, чтобы извлечь это существо из ледника. Видишь ли, по мере того как я приближался к нему, я действовал всё осторожнее; мне не по душе рубить даже мёртвого человека.
— Скажи, Макнил, можешь представить, что это значило для меня — вырубать труп из ледника там, на склоне холма, в той проклятой стране? Нет, не можешь, и это чистая правда. Нужно самому через это пройти, чтобы понять. Это был настоящий ад. И мне совсем не хочется испытать такое снова. Как и то, что произошло потом.
— И что же произошло? — спросил я, когда он замолчал.
— Сейчас услышишь, — ответил он и продолжил: — Наконец я извлёк это существо, всё ещё покрытое маленькими кусочками льда, и вытащил его на берег, если у ледника вообще можно говорить о берегах. Один только вид этих кусочков льда, прилипших к длинной шерсти, пробирал меня до костей. Однажды в Доусоне я видел, как из Юкона вытащили утопленника, покрытого льдом. Но это было совсем другое дело; в Доусоне вокруг была толпа, которая хоть как-то поддерживала человека. Я перевернул это существо на спину, чтобы посмотреть, как оно выглядит спереди.
— Ну? — спросил я.
— Ты видел обезьян, Макнил?
— Это существо выглядело как обезьяна? — спросил я в ответ, начиная связывать его странные вопросы с тем, что он рассказывал. — Не может быть, Крис!
— Я говорю тебе, — торжественно кивнул он. — Человекообезьяна — вот кем оно было. Хотя, если спросишь меня, в нём было больше человеческого, чем обезьяньего. Например, лицо у него было более плоским, чем у обезьяны, а лоб и подбородок были выражены сильнее. Нос был приплюснутым, но всё же не обезьяньим. А руки и ноги были такими же, как у человека. Да, это определённо был человек. Думаю, окончательно меня убедил нож, который он сжимал в руке.
— Тот самый нож, который сейчас у тебя? — спросил я.
— Именно этот нож, — ответил он.
— Что было дальше, Крис? — попросил я его продолжать.
— Я хорошенько рассмотрел это существо и направился к своей хижине. Да, Макнил, я бежал, и не стыжусь этого признать. Оно меня напугало. Самое уродливое создание, которое мне когда-либо доводилось видеть. Глаза широко раскрыты, сверкают и блестят, а толстые губы раздвинуты, обнажая самые отвратительные клыки, какие я только видел у человека или зверя. Говорю тебе, это проклятое существо выглядело живым! Неудивительно, что я поспешил убраться оттуда. Ты поступил бы так же. Любой поступил бы так.
— Вернувшись в хижину, я сел на койку и попытался всё обдумать. И именно тогда, сидя и стараясь разобраться во всём этом, я вспомнил ту самую теорию о том, что Земля когда-то накренилась. Это дало мне ключ к пониманию того, с чем я столкнулся. Конечно, я слышал о находках окаменелостей и частей скелетов доисторических людей. Но что, если я обнаружил не окаменелость и не часть скелета, а самого доисторического человека? От этой мысли у меня перехватило дыхание. Если бы это оказалось правдой, моё имя вошло бы в историю, и меня приглашали бы читать лекции в научных обществах и тому подобных учреждениях. Подумай только, Макнил.
— Говорю тебе, я не мог до конца осознать происходящее. Это казалось невероятным. Вот я, живущий в наше время, рядом с нетронутым телом человека, который жил Бог знает сколько столетий назад. Понимаешь, это тело вполне могло стать ключом к разгадке происхождения человечества. Возможно, оно навсегда разрешило бы спор вокруг теории Дарвина — в ту или иную сторону. Для меня это было чрезвычайно серьёзное дело, понимаешь?
— В конце концов я решил сохранить это существо до тех пор, пока не смогу выбраться отсюда и сообщить о находке. Но как его сохранить? Конечно, если бы я оставил его в леднике, оно могло бы храниться бесконечно долго, словно говяжья туша в холодильнике. Я боялся возвращать его обратно в ледник и снова замораживать водой, принесённой из ручья; вода могла вызвать какую-нибудь химическую реакцию и повредить тело. А если бы я оставил его лежать на открытом месте, снег укрыл бы его, образовав своего рода тёплое одеяло, и тело, вероятно, начало бы разлагаться, оставив после себя лишь скелет. Мне хотелось сохранить его именно в том виде, в каком я его нашёл; возможно, учёные смогли бы найти способ забальзамировать его.
— Наконец я решил хранить его во льду. Это должно было помочь до тех пор, пока погода сама не взялась бы за дело. Тогда ещё не было по-настоящему сильных морозов. Скажу тебе, Макнил, поддерживать это существо в замороженном состоянии, таская куски льда от ледника, было отвратительной работой, а в довершение всего умеренная погода держалась ещё около двух недель. Затем внезапно столбик в моём маленьком термометре стремительно упал, и ударили лютые морозы. Я перенёс существо к хижине и прислонил его снаружи к стене, где его не могло занести снегом, после чего крепко привязал его там.
— Можешь себе представить, каково было мне каждую ночь засыпать на койке в хижине, зная, что это существо стоит, прислонённое к наружной стене всего в двух футах от меня? Конечно, не можешь. Оно совершенно измотало мне нервы, и не раз у меня возникало желание прорубить во льду ручья прорубь и столкнуть эту проклятую тварь туда, где я больше никогда её не увижу. Но нет, я должен был сохранить её для учёных и вписать своё имя в историю; эта мысль стала для меня навязчивой идеей. Я прекрасно понимал, что если когда-нибудь расскажу людям ту историю, которую рассказываю тебе сейчас, не имея доказательств, меня просто высмеют.
— В этом нет никаких сомнений, — язвительно заметил я.
— Дни шли, — продолжил он, проигнорировав мою насмешку, — и это существо снаружи всё сильнее действовало мне на нервы. Солнце ушло за горизонт на юг, и с того дня я больше его не видел. Бесконечная ночь сама по себе была тяжёлым испытанием, но если добавить к ней северное сияние и вой волков, получится обстановка, способная сломить человека, если он не будет осторожен. К тому же постоянно приходилось думать об этом уродливом дьяволе снаружи.
— Я непрерывно думал о нём и дошёл до того, что перестал спать. Стоило мне закрыть глаза, как я всё равно видел его, а если удавалось заснуть, мне снились кошмары. Время от времени я выходил наружу и стоял под звёздным небом или сиянием полярного света, разглядывая его. Оно завораживало меня, хотя один его вид вызывал у меня мурашки. В конце концов я начал брать с собой дубинку или винтовку, когда выходил посмотреть на него; я стал бояться, что оно оживёт и попытается убить меня тем самым ножом.
— И так продолжалось, наверное, более трёх месяцев. Все мои мысли были заняты существом, стоявшим снаружи.
— Но так не могло продолжаться бесконечно. Однажды утром я проснулся с такой ужасной головной болью, какой у меня никогда прежде не было. Казалось, голова вот-вот расколется. Кровь текла по венам словно расплавленное железо. Я понял, что это такое. Лихорадка. Я слишком много думал и переживал из-за этого существа, и теперь у меня начался настоящий бред. Я был слаб, как котёнок, но всё же сумел развести хороший огонь, уложить на койку все свои одеяла и меха и забраться под них. Я лишь надеялся, что не замёрзну насмерть, когда огонь погаснет.
— Едва я устроился на койке, как окончательно потерял связь с реальностью. Не могу точно сказать, что происходило в последующие несколько дней. Хотя, кажется, были моменты, когда я частично приходил в себя. Думаю, однажды я вставал, чтобы подбросить дров в огонь. В другой раз я увидел это существо, стоявшее в дверях и ухмылявшееся мне, как подобает самому дьяволу. Я выстрелил в него из винтовки и позже нашёл пулю в двери. Во всяком случае, сам выстрел не мог быть плодом воображения. Но дверь по-прежнему была заперта от волков, а на снегу снаружи не оказалось никаких следов.
Боннер замолчал, чтобы раскурить трубку, затем продолжил:
— Не знаю точно, как долго я был не в своём уме. Перед тем как впервые лечь на койку, я завёл часы, и смутно помню, что снова заводил их, когда вставал подбросить дров в огонь; тогда они были уже почти остановившимися. Они работают сорок часов без подзавода, однако, когда мой рассудок прояснился, часы уже стояли. Должно быть, я был без памяти около четырёх дней.
— Можешь не сомневаться, к тому времени мне уже осточертело присутствие доисторического человека возле моей хижины. К чёрту учёных; я решил избавиться от этого существа как можно скорее. Самым быстрым способом, как мне казалось, было согреть тело, чтобы оно быстро разложилось, а затем вынести его наружу, где волки и вороны очистили бы кости. Учёным пришлось бы довольствоваться скелетом.
— Поэтому я развёл большой огонь в камине и хорошенько натопил хижину, после чего вышел и занёс труп внутрь. От этой работы меня мутило, но другого выхода не было. У меня не хватило духу оставить тело снаружи и разводить костёр прямо над ним. Я стараюсь уважать мёртвых, даже если это останки человека, умершего несколько тысяч лет назад и больше похожего на животное, чем на человека.
— Я положил тело на пол перед камином, а сам сел на койку и стал ждать. Я внимательно наблюдал за ним, потому что, учитывая, сколько времени оно пролежало мёртвым, предполагал, что после оттаивания оно начнёт разлагаться очень быстро; мне совсем не хотелось, чтобы хижина наполнилась зловонием. Прошло, вероятно, около получаса, когда я внезапно увидел, как тело вздрогнуло…
— Твой бред возвращается, — вмешался я.
— Подожди, — резко сказал Боннер. — Оно вздрогнуло; не сильно, но достаточно заметно. Это, конечно, потрясло меня, но затем я рассудил, что любое тело, оттаивая, может слегка подёргиваться. Прошло ещё, возможно, пятнадцать или двадцать минут, и тут одна из ног шевельнулась. Резко дёрнулась. Это испугало меня. Помни, я находился там, среди тех холмов, совершенно один на один с этим существом. Пойми, в таком состоянии человек становится особенно восприимчивым к странным вещам. Как бы то ни было, нога шевельнулась, и…
— Оно село и попросило стакан воды, — не удержался я от замечания. Боннер продолжал, не обращая внимания на мой сарказм. Казалось, он разговаривает сам с собой.
— После этого я ещё некоторое время наблюдал за ним как ястреб. Не заметив больше никаких движений, я вышел наружу, чтобы принести дров для огня и вдохнуть немного холодного воздуха. В хижине было жарко, как в печи.
— Когда я вернулся, то увидел, что проклятая тварь перевернулась на спину.
— Перевернулась на спину, говорю тебе. И в глазах тоже произошла перемена; в них появилось какое-то полусонное выражение, более живой взгляд, понимаешь. И дыхание! Да, сэр, оно дышало! Почему оно не заметило меня, когда я вошёл и закрыл дверь, не знаю, но, по-видимому, не заметило. И веришь мне или нет, рука, в которой был зажат нож, теперь была раскрыта, а сам нож лежал на полу в стороне от тела.
— Сумасшествие? Говорю тебе — нет! Я был в здравом уме, как и сейчас. Я видел всё это собственными глазами; видел так же ясно, как сейчас вижу тебя. Я вижу, ты мне не веришь, Макнил. Что ж, я тебя не виню; иногда я и сам с трудом в это верю.
Он коротко рассмеялся.
— Но всё было именно так, как я тебе рассказываю. И когда я увидел, что это существо перевернулось на спину, я настолько растерялся, что выронил дрова, которые держал в руках. Грохот, с которым они упали на пол, заставил существо мгновенно вскочить на ноги. Не смотри на меня так; говорю тебе, именно так и произошло. Клянусь, это правда! Оно стояло, пригнувшись, словно пантера перед прыжком, глаза его сверкали, как огонь, губы были оттянуты назад, обнажая дёсны и жёлтые клыки. Ты можешь себе это представить? Нет, не можешь.
Боннер выразительно взмахнул рукой.
— Удивительно, но оно всё ещё не заметило меня. Оно смотрело на огонь; оно стояло вполоборота ко мне, и я хорошо это видел. Внезапно оно издало пронзительный крик на каком-то странном, непонятном языке и бросилось к камину, пытаясь сграбастать пламя в охапку. Думаю, оно никогда раньше не видело огня; не знало, что это такое; вероятно, приняло его за какое-то дикое животное. Естественно, единственным результатом этой попытки стали обожжённые руки и предплечья, а длинная шерсть зашипела и скрутилась от жара. Оно отскочило назад с рычанием, изрыгая ту странную тарабарщину. Наверное, это была речь; звуки шли откуда-то из глубины груди и напоминали хрюканье свиней.
— Говорю тебе, Макнил, я был совершенно ошеломлён. Но у меня всё же хватило здравого смысла попытаться спастись. Моя винтовка стояла прислонённой к койке, и я быстро бросился к ней. Тогда, по-видимому, существо впервые заметило меня. От его взгляда, устремлённого на меня этими сверкающими глазами, кровь стыла в жилах. Я не стал ничего выяснять; схватил винтовку, взвёл курок и выстрелил навскидку. Пуля попала существу в левую часть груди, и хлынула кровь. Конечно, ты мне не веришь. Но говорю тебе — кровь хлынула из груди существа, пролежавшего в леднике тысячи лет!
— И тут оно бросилось на меня, словно ураган. Второй раз выстрелить я уже не успел. Запах? От этого существа несло падалью; меня чуть не вывернуло наизнанку. Наверное, ты знаешь, как пахнет клетка дикого зверя, если её не чистить неделю или две. От этого существа пахло так же, только ещё хуже. Я до сих пор чувствую этот запах. Господи!
Боннер сморщил нос и содрогнулся.
— И вот мы сцепились. Оно издавало эти утробные звуки и воняло, как тысяча мусорных свалок. Силы у него было как у десяти человек; я сразу это понял. Оно вырвало у меня винтовку и одним движением рук согнуло ствол пополам. Ствол винчестера тридцать восьмого калибра — согнуло его так же легко, как ты или я согнули бы кусок медной проволоки.
— Затем мы покатились по всей хижине, сражаясь, как два диких зверя. Я и сам не из слабаков, Макнил, когда дело доходит до драки, но это существо обращалось со мной как с ребёнком. Я понял, что мне конец. Мы катались по полу, я бился как одержимый, а оно — словно сорок одержимых сразу. Мы несколько раз влетали в огонь и снова вываливались из него, разбрасывая вокруг горящие угли, и хижина загорелась.
— Я был уже почти побеждён, когда моя рука случайно нащупала рукоять ножа, который существо уронило на пол. Я схватил его и принялся наносить удары изо всех сил, каждый раз вгоняя клинок по самую рукоять.
— Тем самым ножом? — перебил я.
— Именно этим ножом, — ответил Боннер. — На нём до сих пор осталась засохшая кровь. Но думаю, что всё же решающим оказался выстрел. Вероятно, пуля перебила артерию. Во всяком случае, кровь продолжала хлестать из груди существа; она покрыла мои руки и сделала их скользкими. Я понимал, что оно не может терять столько крови и продолжать сражаться; именно это придало мне сил продолжать бой. И, как я уже сказал, думаю, именно пуля в конечном счёте решила исход схватки. Удачный выстрел — иначе меня бы здесь сейчас не было.
— Я почувствовал, как существо начинает оседать и обмякать в моих руках, а его хватка слабеет. Я воспользовался моментом, упёрся коленом, вырвался и оттолкнул его от себя. Несколько мгновений оно шаталось, прижимая окровавленными лапами грудь, скаля клыки и глядя на меня с убийственной ненавистью, затем рухнуло на пол прямо в пламя.
— Мне было совершенно ясно, что спасти хижину уже невозможно, поэтому я схватил всё, что смог найти из еды, одежды и одеял, и бросился наружу. Я не помню, как положил нож в карман, но позже обнаружил его именно там. Хижина сгорела дотла, и это существо сгорело вместе с ней; вероятно, от него не осталось даже костей. Учёным не повезло, и тайна происхождения человечества так и осталась неразгаданной.
— Разумеется, я не стал ничего выяснять; моей задачей было как можно скорее убраться оттуда. Я знал об этой деревне и направился сюда. Как мне удалось добраться, не знаю; зимой эту страну ужасно трудно пересекать пешком. Ещё раньше, когда я добрался до той долины, где всё это произошло, я отпустил своих десять ездовых собак, чтобы они сами заботились о себе; у меня не было достаточно провизии, чтобы кормить их. Поэтому идти сюда мне пришлось пешком.
— Вот и всё, Макнил. Можешь говорить что угодно; я знаю, что видел собственными глазами, и ты не сможешь изменить моего мнения. Летаргия? Да, продолжавшаяся многие столетия. Было бы весьма интересно представить себе, что произошло тогда, в далёком прошлом, когда наша старая Земля накренилась.
— Возможно, мы увидели бы человека — человека, который был наполовину обезьяной, — переходящего ручей с ножом в руке, чтобы убить врага, спящего на противоположном берегу. И вдруг Земля наклонилась — климатические условия в те времена были таковы, что всё могло замерзнуть в одно мгновение. Лёд сковал всё так же, как пепел и лава сохранили всё во времена Помпеи, и…
— Что ж, кто может сказать, что именно произошло? Возможно было всё. Мы не знаем условий, существовавших в те времена. Как бы то ни было, спустя тысячи лет я извлёк из ледника человека с ножом в руке. Я согрел его тело, желая, чтобы плоть разложилась. Но вместо того чтобы разложиться, он ожил, и мне пришлось убить его. Он находился в состоянии спячки в леднике на протяжении многих столетий. Я сам не знаю, что об этом думать.
Боннер снова набил трубку табаком и закурил, затем вопросительно посмотрел на меня.
— Крис, — сказал я, — откровенно говоря, я не верю ни единому твоему слову. Ты сам рассказал, что несколько дней был не в своём уме. Этим всё и объясняется. У тебя начался бред, ты вообразил всё это, а теперь пытаешься выдать свои фантазии за действительность.
Он выглядел уязвлённым. Несколько долгих мгновений он пристально смотрел на нож в своей руке, затем протянул его мне, не отрывая взгляда от моих глаз.
— Тогда откуда, чёрт возьми, — потребовал он ответа, — у меня взялся этот нож?
