Слушайте! Грохот! ДЖОЭЛ ТАУНСЛИ РОДЖЕРС
Опубликован: Weird Tales, Март 1923 г.
Оригинальное название: Hark! The Rattle!
Автор: Джоэл Таунсли Роджерс (Joel Townsley Rogers)
Перевод: Старый Болтун
----------
Мы сидели в «Пурпурной лилии» — Тейн Дирк, этот чересчур красивый молодой человек, со мной.
Я пил кофе; Тейн Дирк пил ликер — тайком и в одиночестве. Ночь была пропитана изнуряющей летней жарой, но я чувствовал себя холодным как лед. Вскоре мы поднялись на крышу «Пальмовой рощи», где должна была танцевать Бими Тал.
— Кто такой этот Бими Тал, Хаммер? — Спросил меня Дирк, барабаня пальцами.
— Женщина.
— Странный ты парень, Джерри Хаммер! — сказал Дирк, прищурив холодные желтые глаза.
Он все еще барабанил своими тупыми пальцами. Резко—тат! тат! тат! Что—то глубоко внутри меня — возможно, моя печень — вздрогнуло и побелело, услышав этот звенящий звук.
Я ответил ему не сразу. Я медленно пускал кольца дыма к огромным звездам. Мы сидели в беседке среди пальм в кадках рядом с танцполом. Над нами лежала иссиня-черная ночь, странная и глубокая. Желтые, как розы, пятна звезд, плывущих по небу.
— Если ты не знаешь Бими Тал, это говорит о том, что ты давно не был в Нью-Йорке, Дирк. Она прославилась как танцовщица больше, чем когда-либо была Инесита. Говорят, вокруг неё витает какая-то тайна; а эти простые нью-йоркские дети любят тайны.
— Меня не было три года, — угрюмо сказал Дирк, его глаза сузились.
— Так давно? Инесита была убита три года назад.
— Ну и? — спросил Дирк. Его барабанная дробь затихла.
— Я думал, ты, возможно, знал ее, Дирк.
— Я? — Его широкие тонкие губы дрогнули. — Да ведь Инеситу знала половина Нью-Йорка!
— Но когда-то, — сказал я, — когда-то, можно предположить, она была верна только одному мужчине, Тейн Дирк.
— Женщины меня не интересуют, — сказал Дирк.
Это было на него похоже. Он пил только спиртное — тайно и в одиночестве.
— Меня интересовала Инесита, Дирк. Мы часто разговаривали вместе…
— Она с тобой разговаривала? — переспросил Дирк.
— Как странно она умерла! Ни следа, никто не арестован. А ведь у неё были любовники. Иногда я думаю, Дирк, мы найдём того зверя, который убил Инеситу.
Тейн Дирк коснулся моего запястья. Его грубые пальцы были холодными и липкими. Непостижимо, что женщинам нравились его руки! И все же это были руки художника, умевшего лепить и высекать. Его руки были словно мокрая глина.
— Что заставляет тебя так говорить, Хаммер?
Я посмотрел на звезды. — Инеситу убил зверь, Дирк. Какая-то мерзкая змея с кровью, холодной, как этот лимонный лед. Эти следы зубов на ее предплечье! Глубоко вошли, потекла кровь! Какой безумец убил эту девушку? Я говорю, безумец!
Дирк изогнулся. Он вытер загорелый лоб, на котором маленькими бусинками, похожими на чешуйки, блестел пот. — Слишком жаркая ночь, чтобы говорить о таких вещах, Хаммер. Давай поговорим о чем-нибудь другом. Расскажи мне об этой Бими Тал.
— Ты довольно скоро ее увидишь, — сказал я, наблюдая за ним. — Девушка примерно твоего возраста, тебе не больше двадцати четырех, не так ли?
— Родился первого января 99-го.
— И уже знаменит!
— Да, — сказал Тейн Дирк. — Полагаю, ты слышал обо мне.
— О. Я много о тебе слышал, — сказал я и увидел, что ему это не понравилось.
— Ты же слышал, что я быстро завоевываю расположение женщин, да? — спросил Дирк после паузы.
— Но Инесита…
— Почему ты говоришь о ней? — раздраженно спросил Дирк. — Я никогда ее не знал.
— Эти следы зубов на руке Инеситы — два острых клыка, заостренных и крючкообразных; едва царапающие кожу — словно змеиные клыки, Дирк.
Рука Тейна Дирка потянулась к губам, которые были тонкими, красными и сухими. Свет в его глазах потемнел с желтого до фиолетового. Его грубые пальцы мягко забарабанили по губам. Тат! тат! тат! Но тихо, как змея в траве.
— Любопытная вещь с зубами, Дирк — ты скульптор; может быть, ты наблюдал это — любопытная вещь, в которой нет двух совершенно одинаковых. Мы сняли отпечатки, Дирк, с тех отметин на руке Инеситы…
Тонкие губы Дирка приоткрылись. Его грубоватые, но удивительно чувствительные пальцы нащупали твердость его зубов. Этот жест был хитрым. Он сразу понял, что я его заметил. Он откинулся на спинку стула, втянув свою сильную, широкую голову между плечами.
— Кто ты? — прошипел он.
Снова постукивание кончиков его пальцев — пыльная барабанная дробь.
— Да ведь я всего лишь Джерри Хаммер — странник и солдат невезения.
— Кто ты такой?
— Брат Стеллы Хаммер, которая была известна как Инесита, танцовщица.
На крыше Пальмовой рощи, под этими гигантскими звездами, заиграл оркестр. Мелодия духовых инструментов и цимбал. Воздух был горячим. Издалека, из лабиринта улиц, донесся шум города. Громко! Диссонанс, пронизанный пламенем. Я задрожал.
Пальцы Тейна Дирка забарабанили. Его голова начала раскачиваться.
***
Бими Тал танцевала босиком на глазурованной темно-коричневой черепице Крыши.
Ее темно-рыжие волосы свободно рассыпались по обнаженным плечам. Топ! топ! топ! ее ноги гулко стучали по плиткам пола. Ее голова была откинута назад почти до уровня талии. На запястьях и лодыжках позвякивали браслеты.
— Я дочь утра! Я кричу, я танцую, я смеюсь …
Тряся копной рыжих волос, покачивая сильными мускулистыми конечностями; смеясь надо мной во все глаза. Как же она была похожа на человека, умершего много лет назад! Как похож ее взгляд на взгляд Рэда Роана! На ее груди два сверкающих щитка из блесток. Вокруг ее талии была накидка, казалось, сотканная из длинных прядей болотной травы, шелестящая, дрожащая от шепота. Сухожилия на ее туловище и конечностях перекатывались под прозрачной коричневой кожей.
Голова Тейна Дирка медленно качнулась вбок. Барабанная дробь его пальцев по столу напоминала повторяющийся стук. Его глаза — влажные, тонкие — потускнели с выражением, близким к глупости, затем вспыхнули золотистым огнем. Тонкими и широкими были его неулыбчивые губы. Он провел по ним языком. Тат! тат! тат!
— Она красавица! — прошептал Дирк.
Его ужасные глаза, казалось, звали Бими Тал, как звали других женщин. Гипноз — что это было? Напевая, она гарцевала к беседке с пальмами в кадках, где мы сидели. Ее юбка шелестела, как болото. Летний ветер.
Маленькие прожекторы, играющие разноцветными огнями на Бими Тал, становились все темнее. Красный и фиолетовый цвета сменились коричневым и зеленым. Над нами по-прежнему сияли горячие звезды. В этой искусственной Пальмовой роще из бумаги, с шелковистыми пухлыми женщинами и глупо озирающимися мужчинами, поглощающими бифштексы, родилась тайна великих саванн.
Голова Дирка кивает. Тонкие губы Дирка медленно приоткрываются. Золотистые глаза Дирка мерцают. Тат! тат! тат! Твердые пальцы Дирка.
Величественные саванны и тропические болота. Танцы Бими Тал. Незаметно музыка стихла, уступив место мелодии духовых и тарелок. Она зашуршала. Она ползла. Она подняла свои клыкастые головы.
Некоторое время я не видел ни Бими Тала, ни Дирка, но зато видел знойные Эверглейдс. Зимний полдень. Листья травы посеребрились от морского ветра; лужи шевелились у корней. Тишина гудела, как громкая тишина смерти.
Бими Тал танцевала свой змеиный танец. Губы Дирка задрожали.
Болотный ветер слегка шевелит (это шепчущая флейта). Болотные воды издают тихий стон (это скрипка).
***
Где жила душа Бими Тала той тропической зимой так много лет назад? На груди матери, маленький бутон любви, напевающий песнь сна? Или сплетенный с истекающей кровью пуансеттией или розой? Или еще не рожденная душа?
Я закрываю глаза. Видение не исчезает. Флорида; болота; зимний полдень. Первый день января 1899 года. Где была прекрасная Бими Тал в тот душный день, когда мы увидели, как клыкастая тварь свернулась кольцом, и смерть настигла нас там в Окичоби?
Твои глаза, Бими Тал, — смеющиеся глаза Рэда Роана!..
А теперь танец змеи. Крики флейты-пикколо.
Бессмертная жизнь в твоих блестящих губах, Бими Тал; в твоей глубокой груди обещание вечного плодородия. Страсть и сила земли! Жизнь бессмертна. Твои смеющиеся глаза, Бими Тал, никогда не потускнеют. И все же я видел, как умер Рэд Роан. . . .
Под колеблющимся светом Бими Тал прыгала и кружилась, едва ступая по полу. Ее глаза сверкнули, глядя на меня. Она не видела Тейна Дирка. Топ! Топ! Топ! Ее босые ноги ударились о кафель, мышцы икр напряглись. Ее браслеты зазвенели.
Я не мог оторвать глаз от Дирка. Его широкая коричнево-золотистая голова постоянно покачивалась. Его тонкие губы шевелились, и я заметил блеск его зубов. Его глаза дремали, затем открылись внезапным пламенем. Тат! тат! тат! Стук его пальцев никогда не прекращался.
Эта покачивающаяся голова! Она была наполнена мудростью змеи, которая прислушивается к ветру, колышется вместе с болотной травой, сворачивается золотыми кольцами, выгибает шею навстречу солнцу — Слушай! Треск!
…Красное солнце. Двое мужчин пробираются через болота. О бесконечная боль (дрожит резкая скрипка), жизнь борется в утробе матери. Кто умрет и что умрет, чтобы эта новая жизнь могла родиться? Хнычущая агония. И старая карга, поющая песню…
Все люди, сидевшие в Пальмовой роще, притихли, наблюдая за Бими Тал. Толстые руки, обмахивающие напудренные груди; шелковые платки, вытирающие бычьи шеи; пот под мышками. Все еще жара. Далекий гром. Проплывающие мимо звезды.
Музыка нарастала. Сквозь ее диссонанс звучал ровный ритм барабанов. Руки Бими Тал обхватили ее голову. Она кричала от радости жизни.
Светлые глаза Дирка, купавшиеся в тайне, вспыхнули огнем, вспыхнули неугасимой яростью и ненавистью! Его сухие губы приоткрылись. Я видел его зубы.
…Сквозь заросли травы высотой по грудь видны двое марширующих мужчин. Их сапоги хлюпают по грязи. (Тихо перебирает струны контрабаса.) Что-то поджидает на болотах! Что-то с золотыми глазами и покачивающейся головой. Слушай! Треск! Берегитесь, ибо смерть на пути!…
Бими Таль стояла рядом с Дирком, не видя его. Она смеялась и махала мне своими звенящими руками. Глаза Дирка сверкали безумием, губы были ужасно сжаты. Бими Тал почти стояла над ним. Он барабанил пальцами. Музыка играла громче.
…Слушай! Треск! Двое мужчин весело продираются сквозь пожухлую траву. Свернувшаяся кольцами тварь ждет, в ее глазах ненависть. Они ближе—ближе! (Начинают бить барабаны)…
В лавине звуков разбились виола и скрипка, загрохотал барабан. Втянутая голова Дирка дернулась вверх вместе с плечами, его губы раскрылись и приподнялись.
Ядовитый его взгляд. Смертельная напряженность.
***
Сильные и молодые, только что вернувшиеся с Кубинской войны, мы с Рэдом Роаном отправились на север от Кис через Эверглейдс Флориды.
Через болота, как в первый Божий день. Через эпоху рептилий, все еще живых и ползающих. Сквозь удушающую растительность, которая дымится и гниет под вечными солнцами. Через бесконечные Эверглейдс, с их папоротником, ветвями и печальными седыми кипарисами, мы с Рэдом Роаном отправились на север. Смеясь, вперед. Какая радость была в наших сердцах! Мы спели много песен.
Папоротник и цветы, сливающиеся в плодотворном объятии. Трава, пропитанная соком. Цветы, вянущие от прикосновения. Болото, кишащее ползучими растениями. И прежде всего — веселое солнце. Под всем этим — извивающиеся змеиные глаза и раскрытые клыки. Слушай! Треск!
Мы бороздили лагуны на безумных судах; мечтали на тенистых берегах в знойные полдни; кричали на поваленные деревья на берегах рек, пока те не испугались, и ныряли, плескаясь в воде. Мы разбивали палатки у темных вод. Мы прокладывали смелые тропы через болота.
— Я бы хотел остаться здесь навсегда, — сказал Рэд Роан.
Каким бы путем я ни шел, какие напитки ни пил, в какую постель ни ложился, я помню тебя, исполнившего свое желание, Рэд Роан, — тебя, навсегда оставшегося в болотной траве и болотной воде.
Пробираясь медленно и тяжело, в полдень первого дня нового года 1899 года, недалеко от Окичоби, на болотах, мы вдвоем наткнулись на спрятанную хижину. Она была сделана из отбросов топи — мертвых листьев, гниющих ветвей, увядшей болотной травы. Ее печальный серо-зеленый цвет выделялся среди живой природы, как памятник смерти. Лучше голое болото. Лучше чистая зыбучая трясина для постели.
Стоны старой карги в этой унылой хижине заглушали резкие, короткие вздохи другой женщины. Рэд Роан подошел, напевая, хлопая себя по широкой груди, размахивая мускулистыми руками. Солнечный свет играл на его смуглом лице, и солнечный свет играл в его рыжих волосах. В дверях хижины, лицом к нам, стоял мужчина с желтыми глазами. Бедняга. На сгибе его руки было зажато ружье. Он сплюнул табачный сок на землю. На его лице было отвращение, жажда убийства!
Рэд Роан отшатнулся от этого пристального взгляда. Он резко остановился, и смех покинул его. В его храбрых глазах отразилась ненависть этого безумца. Вытаращенные желтые глаза — глаза гремучей змеи!
Из-под согнутого локтя негодяя, стоявшего в дверях, выглянула старая индианка, та самая, что печально пела. С криком она вытянула свою тощую старую руку, указывая на Рэда Роана.
— Он умирает! — закричала она. — Нам нужна его душа!
Другая женщина, спрятанная, стонущая в хижине; женщина в родовых муках. Новая жизнь из утробы — жизнь должна умереть! Я схватил за руку Рэда Роана.
— Уходим! — Я сказал: — Уходим от этих безумных ведьм!
В три шага эта серо-зеленая лачуга скрылась в кипарисах. Казалось, это сон. Но мы все еще слышали пение старой ведьмы. Что-то тянулось за нами по пятам, и это было не хлюпающая грязь.
Рэд Роан шел рядом со мной, и мы вместе пели песню. Алый цветок, с коротким стеблем и желтой сердцевиной, был почти у меня под ногой. Я наклонился — кто же не наклонится, чтобы сорвать алый полевой цветок? Раздался стук, похожий на шелест гороха. Слышался щебет, словно барабанная дробь кончиков пальцев. Слушай! Треск!
Голова с разинутой пастью мелькнула под моей рукой, ударив слишком низко. Тяжелая, как брошенный камень, змеиная голова ударила меня по лодыжке; зияющая глотка, белые загнутые клыки смертоносной гремучей змеи. Из алого цветка вышло золотое с коричневым чудовище. Его желтые глаза мерцали. Тонкие губы пересохли. Как близко я был к смерти!
— Благодари Бога за эти тяжелые ботинки, Джерри!
Змея, сверкая глазами, извивалась, готовясь к очередной атаке. Ее острый хвост, направленный вверх, непрерывно вибрировал, издавая хриплый смех. Ее золотистое, волнистое тело было толщиной с мою руку.
Рэд Роан резко опустил свой тяжелый маршевый посох. Бах! Его свинцовый конец ударил по этой бросающейся в атаку пятнистой голове. Остановившись на полпути, эта злая мудрость разлетелась, как яйцо, с разорванной черепной коробкой.
Гремучая змея билась в последней агонии, ее огромный мускулистый хвост бил по земле с глухими ударами, ее желтые глаза все еще горели ненавистью, но быстро закрывались в обреченности.
Я попытался сказать: — Спасибо, Рэд!
Какое завораживающее очарование в этих желтых, умирающих глазах! Дрожа от отвращения, Рэд Роан склонился над этим болотным стражем, опустил руку, чтобы поднять этого пораженного гада, над глазами которого тонкая глазная мембрана уже опустилась в смерти.
— Не трогай это, Рэд! Подожди, пока не сядет солнце.
Слушай! Треск! Эти непрозрачные глаза закрылись. Этот желтый взгляд, хотя и полный смертельной боли, все еще был яростным и блестящим. Эти роговые колокольчики на хвосте зазвенели. Клыки в этой раздробленной, бесчувственной голове зияли, сжимая руку Рэда Рона выше запястья.
Я вижу его. Пот выступает на его широком смуглом лбу; его смеющиеся глаза изумлены; его толстое сильное тело дрожит; ветер треплет его темно-рыжие волосы. Позади него коричнево-зеленые болота, трава колышется, в их глубинах что-то шевелится. Его щеки никогда не были такими красными.
Прежде чем я успел пошевелиться, он разжал челюсти и пустые клыки, крепко зажатые в его руке со смертельным окоченением. Теперь он дрожал до колен. Его лицо побелело.
— Режь! — прошептал он. — Я сяду.
Охотничий нож я рассек ему руку, нанеся четыре глубоких перекрестных пореза. Он засмеялся и попытался закричать. Но вой был бы приятнее. Я высосал кровь из этих ран, из артерии которых медленно хлестала кровь. Мы оба тяжело дышали. Он тяжело опирался на мое плечо — он, сильный. Я завязал ему руку, мои пальцы так онемели, что я неуклюже справлялся с работой. Холодный пот покрыл лицо Рэда Роана, а запястья были холодными.
Мои руки обвились вокруг него. Он покачнулся, почти упав, хватаясь за стебли травы с затихающим смехом. Я подобрал его походный посох и бил это золотое, окровавленное существо в трясине. Бил до тех пор, пока глинисто-белая плоть, кости и кожа не слились воедино с грязной тиной болота. Но сердце все еще билось темно-фиолетовой пульсацией. Сокрушительный удар, и оно тоже умерло.
— Все кончено! — Я мрачно швырнул окровавленный посох в колышущуюся траву.
— Да, Джерри, — прошептал Рэд Роан, — все почти закончилось.
Я не мог в это поверить. Рэд Роан, силач, крикун, певец, веселый любовник! Неужели смерть настолько сильнее жизни?
— Женщина, Джерри, — прошептал он, — в Гаване— Долорес! Она танцует…
— Ради бога, Рэд, очнись!
— Танцует в…
— Рэд! Рэд Роан! Я здесь, парень!
С дороги, откуда мы пришли, я слабо услышал крик. Кто так оплакивал уходящую душу, пел хвалу умершим? Был ли это ветер над застоявшимися травами? Хрупкий в одиночестве, снова поднялся этот вой. Хныканье новорожденной жизни! В хижине поселенца ребенок обрел свою душу!
— Долорес! — прошептал Рэд Роан. Под этим бронзовым небом он прошептал имя любви. — Долорес!
Пройдя сто миль по болотам, пройдя сто миль по морю, Долорес, танцовщица, услышала ли, как он зовет ее?
— Долорес!
Надеюсь, она слышала, потому что он был хорошим парнем, хотя и необузданным.
Со сдавленными рыданиями в горле я пел Рэду Роану. Его глаза были закрыты, но он услышал меня. Старые песни кампании, песни марша и бивуака. Мелодии участников марша.
Затем он прошептал колыбельную и, наконец, застольную песню.
***
Перед нами танцевала Бими Тал — Бими Тал, дочь Рэда Роана и танцовщицы Долорес.
Она рассмеялась и тряхнула темно-рыжими волосами. Ее широкие ноздри втянули горячий ночной ветер.
— Я — дочь утра!
— Я кричу, я танцую. Я смеюсь.
— Следуй за мной, возлюбленный! Услышь мои предупреждения
— Я, смеюсь, не остаюсь. . . .
Топ! Топ! Топ! По ее телу пробежала рябь. Она посмотрела на меня.
Голова Тейна Дирка приподнялась. Его тонкие, сухие, красные губы широко раскрылись. Золотистые глаза горели неугасимой ненавистью. Тат! тат! тат! его пальцы забарабанили.
— Через минуту, Джерри, — прошептала Бими Тал, не прекращая своего танца.
Ее прекрасные глаза опустились и увидели Дирка. Она вскрикнула. Музыка смолкла. Она ударила его рукой, сама не понимая, что делает.
Сумасшедший! этот Мужчина был сумасшедшим! Его челюсть широко раскрылась. Он укусил ее за руку повыше запястья.
Прежде чем на нас обрушилась толпа обезумевших людей, я ударил его по злобному лицу. Обоими кулаками, удар за ударом. Из его проклятых губ потекла кровь.
Что за безумие овладело им, я не знаю. Вероятно, это было воспоминание, нахлынувшее из мертвой жизни — яд гремучей змеи, неумирающая ненависть. Но кто может сказать об этом? Странная вещь — память.
Но я точно знал, что безумный скульптор, родившийся в той хижине в жарких саваннах, получил душу умирающей гремучей змеи.
Чьи-то руки оттащили меня от него. Я кричал и рвался. Он дрожал, тяжело раненный. Его нервные пальцы слабо барабанили по столу, отбивая ужасную музыку. Вошла полиция.
— Смотрите! — Крикнул я им. — Посмотрите на эти следы зубов на запястье Бими Тал. Два глубоких клыка. Вот человек, который убил Инеситу, танцовщицу!
