- Подпишитесь, чтобы читать далее
Русский дух, отправившись когда-то в поход к своим истокам, своей прародине, Дому обетованному, всё ещё в Пути. И пока этот Путь и эта битва наша, этот Полк, не завершен, Наш Русский Дух не вернется к себе, не осознает себя и не успокоится. Не сможет реализовать свое Предназначение на земле.
Ключи к этой Тайне в мире Господнем, осмысленном и не случайном, не могли пропасть, они лежат на поверхности, не раскрытыми, не узнанными, но магнетически приковывая к себе взоры искателей. Отыскать эти Ключи, раскрыть эту Тайну, вывести её на Свет, осветить — нужда, важнейшая внутренняя задача для всякого настоящего русского искателя.
Главное литературное произведение древнерусского духа — «Слово о полку Игоревом», один из таких Ключей, остается неразгаданным и до конца не переведенным на современный русский язык. Полным «темных мест», не известного авторства, не понятого смысла. Тогда как его истинный Смысл и значение — поход на родину и за родиной, за её освобождением из тьмы поганых, её возвращением к Свету, Любви и Гармонии. Этот проект — тоже своеобразный поход и битва, Полк ради истины, освобождения и просветления русских корней и русского духа. Внесение света во тьму. Так, во всяком случае, видит свою миссию автор проект Новый Путь Истории.
«Слово о полку Игореве» — общепризнанно главная загадка русской словесности. И нечто куда большее: тот самый ответ на до сих пор неудовлетворенный запрос Русской Души в отлитом в языке русском образном каноне отношения к миру, в русском ответе на вызов Истории. Русские оказались лишены доступа к своему Мифу, к священному фундаменту Эпоса, на котором стоит национальная идентификация — и элит, и простого народа. У русских этот Миф украден, вырезан из Истории и спрятан в безвестности.
Но этот Миф и Канон есть, рукописи не горят. Замысел Господа о Руси не может быть полностью стерт, но может быть скрыт, заперт, и ждать, как Спящая красавица во гробе — своего освободителя. И преодолевший все испытания «тысячеликий герой», доказав, что достоин сокровища, получит к нему доступ как награду и возвратит скрытую Красоту людям. Таков план этого Полка и его предстоит реализовать тем вдохновенным певцам, кто проникнется им, кто болеет душой за Россию.
Исток России — Русь, оказалась отрезанной от России монгольским нашествием. Русь в корне изменилась Ордой, вынужденно став при этом сильнее и жестче. Но до сих пор она не оправилась от произошедшего, не осознала его и не приняла. Русские вообще до сих пор так и не приняли себя, осуждая в себе — то одно, то другое, разделяясь и враждуя друг с другом по линиям искусственных противоположностей (Запад — Восток; Север — Юг). Снять их новым синтезом до сих пор не получалось, ведь для того, чтобы изменить что-то в себя, надо, для начала, увидеть и признать это, понять и простить, в итоге — принять.
Но чтобы сделать это, необходимо вернуться к своей главной травме, вспомнить, что и почему произошло — почему было выдавлено из национальной памяти в коллективное бессознательное. Нужна связь со своим неповрежденным, домонгольским состоянием духа, чтобы пережить в себе и Орду, и Ложу. Нужно встроить их внутри себя в первооснову — чистую, святую Русь, осознать, и тем самым выпрямиться и стать по-настоящему, без болезненности сильными и великодушными, вровень с нашими предками — Русами. Ведь пока, в нашей русской тоске, мы сами себя отрицаем. Остаемся не русичами, сынами русов, и даже не русскими, внуками русов, а россиянами, седьмая вода не киселе. Рискующими совсем раствориться среди западных поветрий и людских потоков с юга.
Потому нам, русским, так нужен сейчас, пока не поздно — Мост к Руси, через безвременье ига и историческое забытье, через западную моду и умственную вторичность, через всё то, что изменило, надломило наш код, сам русский язык. Нужен ПЕРЕВОД через этот разрыв. Нужны ключи и сокрытому сокровищу духа. Которое, раскрывшись, и осветит собой сокрытую в сумраке истории Русь, явит её свету во всей сияющей красе и славе.
***
«Слово о полку» — главная литературная загадка России, главная русская закодированная в языке проблема. Все ключевые русские проблемы скрыты именно в великой русской литературе, первым великим произведением которой и является «Слово». «Слово» переводилось на русский язык большее число раз, чем любое другое произведение мировой литературы. Переводилось на другой язык больше, чем вообще любое другое художественное произведение в мире. И, при этом, так и не обрело перевода, которое удовлетворило бы самих переводчиков. Лингвист Борис Орехов собрал параллельный корпус переводов «Слова о полку Игореве» — их примерно 220 на полусотне языков. Их было много уже в ХIХ веке, когда «Слово» только обнаружили. И чем дальше мы движемся к современности, тем больше мы этих переводов находим — это феноменально! Их сотни, их число растет по нарастающей, и единого каталога всех русских переводов до сих пор не существует и нет того, кто прочитал и обработал бы их все. Да и нет в этом смысла.
Однако само оригинальное «Слово», единственный рукописный экземпляр которого утрачен, справедливо привлекает к себе внимание снова и снова. «Слово» — действительно уникальное явление не только в русской, но и в мировой культуре. Не существует в мире большего количества не только переводов, но и статей, посвященных одному художественному произведению, чем ему — нашему «Слову». Впрочем, волнует эта проблема только самих русских, но волнует так, как больше ни один народ на планете не волнует их ни одно литературное произведение. И как же так получилось, что в этой величайшей литературе и величайшем поиске — «Слово» почему-то до сих пор так и остается нераскрытой величайшей загадкой?
Русский дух, отправившись когда-то в поход к своим истокам, своей прародине, Дому обетованному, всё ещё в Пути. И пока этот Путь и эта битва наша, этот Полк, не завершен, Наш Русский Дух не вернется к себе, не осознает себя и не успокоится. Не сможет реализовать свое Предназначение на земле.
Ключи к этой Тайне в мире Господнем, осмысленном и не случайном, не могли пропасть, они лежат на поверхности, не раскрытыми, не узнанными, но магнетически приковывая к себе взоры искателей. Отыскать эти Ключи, раскрыть эту Тайну, вывести её на Свет, осветить — нужда, важнейшая внутренняя задача для всякого настоящего русского искателя.
Главное литературное произведение древнерусского духа — «Слово о полку Игоревом», один из таких Ключей, остается неразгаданным и до конца не переведенным на современный русский язык. Полным «темных мест», не известного авторства, не понятого смысла. Тогда как его истинный Смысл и значение — поход на родину и за родиной, за её освобождением из тьмы поганых, её возвращением к Свету, Любви и Гармонии. Этот проект — тоже своеобразный поход и битва, Полк ради истины, освобождения и просветления русских корней и русского духа. Внесение света во тьму. Так, во всяком случае, видит свою миссию автор проект Новый Путь Истории.
«Слово о полку Игореве» — общепризнанно главная загадка русской словесности. И нечто куда большее: тот самый ответ на до сих пор неудовлетворенный запрос Русской Души в отлитом в языке русском образном каноне отношения к миру, в русском ответе на вызов Истории. Русские оказались лишены доступа к своему Мифу, к священному фундаменту Эпоса, на котором стоит национальная идентификация — и элит, и простого народа. У русских этот Миф украден, вырезан из Истории и спрятан в безвестности.
Но этот Миф и Канон есть, рукописи не горят. Замысел Господа о Руси не может быть полностью стерт, но может быть скрыт, заперт, и ждать, как Спящая красавица во гробе — своего освободителя. И преодолевший все испытания «тысячеликий герой», доказав, что достоин сокровища, получит к нему доступ как награду и возвратит скрытую Красоту людям. Таков план этого Полка и его предстоит реализовать тем вдохновенным певцам, кто проникнется им, кто болеет душой за Россию.
Исток России — Русь, оказалась отрезанной от России монгольским нашествием. Русь в корне изменилась Ордой, вынужденно став при этом сильнее и жестче. Но до сих пор она не оправилась от произошедшего, не осознала его и не приняла. Русские вообще до сих пор так и не приняли себя, осуждая в себе — то одно, то другое, разделяясь и враждуя друг с другом по линиям искусственных противоположностей (Запад — Восток; Север — Юг). Снять их новым синтезом до сих пор не получалось, ведь для того, чтобы изменить что-то в себя, надо, для начала, увидеть и признать это, понять и простить, в итоге — принять.
Но чтобы сделать это, необходимо вернуться к своей главной травме, вспомнить, что и почему произошло — почему было выдавлено из национальной памяти в коллективное бессознательное. Нужна связь со своим неповрежденным, домонгольским состоянием духа, чтобы пережить в себе и Орду, и Ложу. Нужно встроить их внутри себя в первооснову — чистую, святую Русь, осознать, и тем самым выпрямиться и стать по-настоящему, без болезненности сильными и великодушными, вровень с нашими предками — Русами. Ведь пока, в нашей русской тоске, мы сами себя отрицаем. Остаемся не русичами, сынами русов, и даже не русскими, внуками русов, а россиянами, седьмая вода не киселе. Рискующими совсем раствориться среди западных поветрий и людских потоков с юга.
Потому нам, русским, так нужен сейчас, пока не поздно — Мост к Руси, через безвременье ига и историческое забытье, через западную моду и умственную вторичность, через всё то, что изменило, надломило наш код, сам русский язык. Нужен ПЕРЕВОД через этот разрыв. Нужны ключи и сокрытому сокровищу духа. Которое, раскрывшись, и осветит собой сокрытую в сумраке истории Русь, явит её свету во всей сияющей красе и славе.
***
«Слово о полку» — главная литературная загадка России, главная русская закодированная в языке проблема. Все ключевые русские проблемы скрыты именно в великой русской литературе, первым великим произведением которой и является «Слово». «Слово» переводилось на русский язык большее число раз, чем любое другое произведение мировой литературы. Переводилось на другой язык больше, чем вообще любое другое художественное произведение в мире. И, при этом, так и не обрело перевода, которое удовлетворило бы самих переводчиков. Лингвист Борис Орехов собрал параллельный корпус переводов «Слова о полку Игореве» — их примерно 220 на полусотне языков. Их было много уже в ХIХ веке, когда «Слово» только обнаружили. И чем дальше мы движемся к современности, тем больше мы этих переводов находим — это феноменально! Их сотни, их число растет по нарастающей, и единого каталога всех русских переводов до сих пор не существует и нет того, кто прочитал и обработал бы их все. Да и нет в этом смысла.
Однако само оригинальное «Слово», единственный рукописный экземпляр которого утрачен, справедливо привлекает к себе внимание снова и снова. «Слово» — действительно уникальное явление не только в русской, но и в мировой культуре. Не существует в мире большего количества не только переводов, но и статей, посвященных одному художественному произведению, чем ему — нашему «Слову». Впрочем, волнует эта проблема только самих русских, но волнует так, как больше ни один народ на планете не волнует их ни одно литературное произведение. И как же так получилось, что в этой величайшей литературе и величайшем поиске — «Слово» почему-то до сих пор так и остается нераскрытой величайшей загадкой?
Можно ли разглядеть проблемы русского менталитета, если искать их корни, в древнерусской литературе?
Любимая метафора автора великого «Слова о полку Игоревом» — «туга», повторяется в нём целых семь раз. Но в современном русском языке от его корня остались только слова «тугой/потуги» и «тужить/тужиться» (в украинском популярно «потужный»). Все многочисленные переводчики «Слова» стараются «тугу» как-то перевести, хотя и чувствуют некое неудобство. Лихачев, как и почти все остальные, его переводит словом «горе» (6 раз, и 1 раз словом «тоска»), огрубляя и упрощая образ, несмотря на явное искажение всего настроя поэмы.
И в данном случае вместе с водой образов выплеснули и ребенка — важнейший метафорический смысл Слова, связанный с гениально точным схватыванием, выражением поэтом с помощью этого образа самой сути русичей, русскости — того самого «неуловимого» русского характера. Неуловимого именно из-за утраты ключевого словесного кода, зашитого в слово «туга».
То, что русские печальны, неулыбчивы, и песни русские народные все грустные, известно всем. Но печаль, как базовая эмоция человека, по своей сути — пассивная, подавленная, слабая, построенная на жалости к себе, — не характеризует упорную, боевую русскую ментальность. Эта черта присутствует, конечно, но не как основная, опорная. Какая же эмоция является таковой для русских?
Бытует мнение, что русские — злые, поскольку — опасные. Но так полагать можно только от испуга и отсутствия опыта непосредственного общения с русскими. Которые в соответствующей обстановке быстро становятся самым сердечными и открытыми людьми. И многим другим народам эмоция гнева куда ближе и роднее. Злых народов, особенно на юге, не мало. Русские в этом смысле — очень добрый и терпеливый народ и не держит зла ни на кого (в отличие от многих других, очень злопамятных).
Недруги русских иногда рисуют их бессловесным напуганным стадом, быдлом, понукаемым барином, начальством, государством. То есть пытаются страх назвать базовой эмоцией русских. Но скованность русских, известных своим безбашенным героизмом, не связана со страхом. Напротив, образцовый, канонический русский — легкий, сообразительный, находчивый, резкий, хотя и сдержанный, он — напряжен, как натянутый лук, в любой момент готовый распрямиться. Русские привлекают к себе внимание, они интересны другим народам, но — они слишком опасны и непредсказуемы, не понятны, и потому от них стараются держаться подальше.
Базовая эмоция русских — тревога. На первый план в науках о человеке эта эмоция вышла только в ХХ веке, с развитием психологии. Тревога, беспокойство, забота, разные аспекты одного психического явления — стали в Европе главными, самыми актуальным и проблемными темами в изучении внутреннего устройства человека, его психики, по историческим меркам совсем недавно. Возможно поэтому было упущено в русской культуре, взращенной более древними западными традициями, самоосознание себя, своей психической среды как преимущественно тревожной. Что, в общем-то, настолько очевидно, что не требует дополнительной аргументации и доказательств.
Основное проявление тревоги — суета, активное, часто бессмысленное действие, компенсирующее скованное состояние страха, который вызывает тревогу, действие-выход, выводящее из этой ледяной скованности. И самое необходимое действие, которое человек вынужден делать, когда находится в состоянии тревоги — это сдержанность, сдерживание своей суеты. И это усилие рождает лучших воинов — замерших в состоянии готовности, собранности, алертности, «ушки на макушке». Это усилие по запиранию своей тревоги тренируют все русские, становясь лучшими в мире воинами «по природе». Схожий идеал — у североамериканских индейцев или самураев.
Так вот «туга» как раз и описывается это напряженное состояние сдерживания нахлынувшей тревоги. Ничего общего с «горевать» у слова «тужить» нет. Жить — не тужить, это значит не напрягаться, жить легко, безмятежно, а не жить и радоваться, как многие считают. Если уж переводить слово «туга» (помимо «кручина») — то словом и «тревога», но и это не верно, поскольку туга — полна тяжелого, замершего, безвыходного усилия, которое копится, готовится «выйти», обрушиться во вне. Тогда как тревога — легкая, мечущаяся стихия, ищущая выхода «здесь и сейчас».
«Туга» — имя русского креста. На котором между болью и идеалом, как между двух берез, распят на разрыв русский характер. Русская тревожность имеет два источника — ушибленность своей кровавой историей, исторической болью, страх этой боли, который и порождает тревожное, судорожное, защитное действие, как его компенсацию — с одной стороны. И — скованность идеалом, который глубоко втемяшился в русскую голову, который всегда остается недостижимым, порождая русское беспокойство, внутреннюю маяту и вечный комплекс неполноценности, — с другой стороны.
Русские всегда сдерживают внутри себя эту внутреннюю бурю. Которая периодически выплескивается «русской тройкой» наружу, сметая всё на своем пути. Русские забыли имя этого постоянного сдерживающего их бесконечную тревогу усилия, ставшего основной чертой их характера — ТУГА. И потеряв этот ключ — потеряли и понимание себя, став вечными подростками, ищущими и не находящими себя в мире, в своей душе, в собственном сознании.
Дабы вернуть нам, русским, этот ключ к себе, слово «туга» не должно никак переводиться в «Слове», а, напротив, всячески внедряться, возвращаться в словоупотребление, в состав русского языка, в состав русской матрицы миропонимания. Только после того, как Россия осознает, наконец, свое внутреннее психическое состояние, может тогда они и перестанет всё время «тужить».
Можно ли разглядеть проблемы русского менталитета, если искать их корни, в древнерусской литературе?
Любимая метафора автора великого «Слова о полку Игоревом» — «туга», повторяется в нём целых семь раз. Но в современном русском языке от его корня остались только слова «тугой/потуги» и «тужить/тужиться» (в украинском популярно «потужный»). Все многочисленные переводчики «Слова» стараются «тугу» как-то перевести, хотя и чувствуют некое неудобство. Лихачев, как и почти все остальные, его переводит словом «горе» (6 раз, и 1 раз словом «тоска»), огрубляя и упрощая образ, несмотря на явное искажение всего настроя поэмы.
И в данном случае вместе с водой образов выплеснули и ребенка — важнейший метафорический смысл Слова, связанный с гениально точным схватыванием, выражением поэтом с помощью этого образа самой сути русичей, русскости — того самого «неуловимого» русского характера. Неуловимого именно из-за утраты ключевого словесного кода, зашитого в слово «туга».
То, что русские печальны, неулыбчивы, и песни русские народные все грустные, известно всем. Но печаль, как базовая эмоция человека, по своей сути — пассивная, подавленная, слабая, построенная на жалости к себе, — не характеризует упорную, боевую русскую ментальность. Эта черта присутствует, конечно, но не как основная, опорная. Какая же эмоция является таковой для русских?
Бытует мнение, что русские — злые, поскольку — опасные. Но так полагать можно только от испуга и отсутствия опыта непосредственного общения с русскими. Которые в соответствующей обстановке быстро становятся самым сердечными и открытыми людьми. И многим другим народам эмоция гнева куда ближе и роднее. Злых народов, особенно на юге, не мало. Русские в этом смысле — очень добрый и терпеливый народ и не держит зла ни на кого (в отличие от многих других, очень злопамятных).
Недруги русских иногда рисуют их бессловесным напуганным стадом, быдлом, понукаемым барином, начальством, государством. То есть пытаются страх назвать базовой эмоцией русских. Но скованность русских, известных своим безбашенным героизмом, не связана со страхом. Напротив, образцовый, канонический русский — легкий, сообразительный, находчивый, резкий, хотя и сдержанный, он — напряжен, как натянутый лук, в любой момент готовый распрямиться. Русские привлекают к себе внимание, они интересны другим народам, но — они слишком опасны и непредсказуемы, не понятны, и потому от них стараются держаться подальше.
Базовая эмоция русских — тревога. На первый план в науках о человеке эта эмоция вышла только в ХХ веке, с развитием психологии. Тревога, беспокойство, забота, разные аспекты одного психического явления — стали в Европе главными, самыми актуальным и проблемными темами в изучении внутреннего устройства человека, его психики, по историческим меркам совсем недавно. Возможно поэтому было упущено в русской культуре, взращенной более древними западными традициями, самоосознание себя, своей психической среды как преимущественно тревожной. Что, в общем-то, настолько очевидно, что не требует дополнительной аргументации и доказательств.
Основное проявление тревоги — суета, активное, часто бессмысленное действие, компенсирующее скованное состояние страха, который вызывает тревогу, действие-выход, выводящее из этой ледяной скованности. И самое необходимое действие, которое человек вынужден делать, когда находится в состоянии тревоги — это сдержанность, сдерживание своей суеты. И это усилие рождает лучших воинов — замерших в состоянии готовности, собранности, алертности, «ушки на макушке». Это усилие по запиранию своей тревоги тренируют все русские, становясь лучшими в мире воинами «по природе». Схожий идеал — у североамериканских индейцев или самураев.
Так вот «туга» как раз и описывается это напряженное состояние сдерживания нахлынувшей тревоги. Ничего общего с «горевать» у слова «тужить» нет. Жить — не тужить, это значит не напрягаться, жить легко, безмятежно, а не жить и радоваться, как многие считают. Если уж переводить слово «туга» (помимо «кручина») — то словом и «тревога», но и это не верно, поскольку туга — полна тяжелого, замершего, безвыходного усилия, которое копится, готовится «выйти», обрушиться во вне. Тогда как тревога — легкая, мечущаяся стихия, ищущая выхода «здесь и сейчас».
«Туга» — имя русского креста. На котором между болью и идеалом, как между двух берез, распят на разрыв русский характер. Русская тревожность имеет два источника — ушибленность своей кровавой историей, исторической болью, страх этой боли, который и порождает тревожное, судорожное, защитное действие, как его компенсацию — с одной стороны. И — скованность идеалом, который глубоко втемяшился в русскую голову, который всегда остается недостижимым, порождая русское беспокойство, внутреннюю маяту и вечный комплекс неполноценности, — с другой стороны.
Русские всегда сдерживают внутри себя эту внутреннюю бурю. Которая периодически выплескивается «русской тройкой» наружу, сметая всё на своем пути. Русские забыли имя этого постоянного сдерживающего их бесконечную тревогу усилия, ставшего основной чертой их характера — ТУГА. И потеряв этот ключ — потеряли и понимание себя, став вечными подростками, ищущими и не находящими себя в мире, в своей душе, в собственном сознании.
Дабы вернуть нам, русским, этот ключ к себе, слово «туга» не должно никак переводиться в «Слове», а, напротив, всячески внедряться, возвращаться в словоупотребление, в состав русского языка, в состав русской матрицы миропонимания. Только после того, как Россия осознает, наконец, свое внутреннее психическое состояние, может тогда они и перестанет всё время «тужить».
Русский Берег
Введение
Социальная необходимость формируется экономикой и оформляется в политику под влиянием идей. Мировая политика с начала прошлого века находится под определяющим влиянием геополитики, «политической географии» — борьбы расширяющихся государств за жизненное пространство, планетарным центром которого стала Евразия.
Британцы (Маккиндер) тогда, в начале ХХ века обозначили свою стратегическую цель на пути мирового господства как Хартленд, «сердце мира» внутреннюю часть Евразии, труднодоступную для морских держав. Немцы (Хаусхофер), согласившись с этим, тоже устремили взгляды в Хартленд, чтобы сформировать «континентальный блок» из «панрегионов» и противостоять морским народам (анго-саксам).
К середине прошлого века расширяться стало некуда и уже новый гегемон, американцы (Спайкмен), сфокусировались на морском поясе Евразии, идее сдерживания, контроля не Хартленда, а Римланда, евразийских берегов (окраин), что позволяет сохранять мировое господство. К концу века замедление экономического роста и ощущение приближения конца капитализма заставило американцев (Хантингтон) заговорить о столкновении не Суши и Моря, и не панрегионов, а уже 7-8 цивилизаций, которые начинают борьбу с былым гегемоном — цивилизацией Запада, за свою самостоятельность (культурную, из которой следует и политическая, и экономическая). Эта теория сейчас доминирует и в России.
Геополитика и идея необходимости «жизненного пространства» во многом определила характер мировых войн и революций ХХ века, стратегию Запада в отношении России и СССР. Идея «сдерживания» легла в основу политики Джорджа Кеннана, архитектора «холодной войны» и НАТО. Идея столкновения цивилизаций объясняет происходящий сейчас распад глобализма. Геополитические идеи во многом влияют и на текущую Большую политику России в мире, переоценить их значение невозможно.
«Остров Россия» VS «Россия-Евразия»
Концепция «Остров Россия» была сформулированна историком и филологом Вадимом Цымбурским в 1993 году, как ответ на крах советского имперского проекта и распад СССР. Она обосновывала особое, «островное» положение России внутри континента, которое требует не имперской экспансии, а сосредоточения на внутреннем развитии (усложнении, городской революции), а также дистанционного контроля над окружающими её территориями-проливами, самым большим поясом небольших государств, ограждающих её от других цивилизационных платформ — Великим Лимитрофом.
Цивилизационную платформу по Цымбурскому образует особый устойчивый социально-духовный тип культурного этносообщества, обладающего опытом видения в себе основного человечества (мессианизм) и — адекватного ему геополитического строительства. Все попытки присоединить к себе инакомыслящие страны Лимитрофа и тем более залезть на чужую геополитическую платформу обречены на провал. Все беды России и СССР — из-за попыток силовым путем идти на Запад, влезть на чужую романо-германскую платформу, «циклов похищения Европы». Также бесперспективен поход на Юг, на исламскую платформу. Лучше продолжать осваивать цивилизационно «пустую» Сибирь, продолжить идти на Северо-Восток.
Помимо западного, европейского имперского проекта расширения России в сторону Римленда, открытого Петром Великим и закрытого крахом Горбачева, с его мечтой об общеевропейском доме и Большой Европе от Лиссабона до Владивостока, существует и развивается до сих пор евразийский имперский проект расширения России в сторону Хартленда (от Савицкого и Л.Гумилева до Дугина) — поход России на Юг и Восток Евразии. Форма этого «похода» кардинально отличается:
- у классиков евразийства это культурно-цивилизационное влияние, синтез на основе русской православной доминанты и традиции культурного симбиоза «леса» и «степи», диалога культур; НО — актуальность утрачена из-за исчезновения решающего цивилизационного превосходства русских в Азии;
- у Гумилева это природно-социальный «захват», увлечение стран и народов пассионарным потоком; НО — актуальности нет из-за отсутствия пассионарности;
- у Дугина это политика и война, реконкиста и реваншизм на основе радикального традиционализма, борьба с атлантизмом, война за мировое господство «Суши» (теллурократии) и «Моря» (талассократии); актуальность у этого игрового, сценического, эпатажного представления отсутствует изначально.
Русский Берег
Введение
Социальная необходимость формируется экономикой и оформляется в политику под влиянием идей. Мировая политика с начала прошлого века находится под определяющим влиянием геополитики, «политической географии» — борьбы расширяющихся государств за жизненное пространство, планетарным центром которого стала Евразия.
Британцы (Маккиндер) тогда, в начале ХХ века обозначили свою стратегическую цель на пути мирового господства как Хартленд, «сердце мира» внутреннюю часть Евразии, труднодоступную для морских держав. Немцы (Хаусхофер), согласившись с этим, тоже устремили взгляды в Хартленд, чтобы сформировать «континентальный блок» из «панрегионов» и противостоять морским народам (анго-саксам).
К середине прошлого века расширяться стало некуда и уже новый гегемон, американцы (Спайкмен), сфокусировались на морском поясе Евразии, идее сдерживания, контроля не Хартленда, а Римланда, евразийских берегов (окраин), что позволяет сохранять мировое господство. К концу века замедление экономического роста и ощущение приближения конца капитализма заставило американцев (Хантингтон) заговорить о столкновении не Суши и Моря, и не панрегионов, а уже 7-8 цивилизаций, которые начинают борьбу с былым гегемоном — цивилизацией Запада, за свою самостоятельность (культурную, из которой следует и политическая, и экономическая). Эта теория сейчас доминирует и в России.
Геополитика и идея необходимости «жизненного пространства» во многом определила характер мировых войн и революций ХХ века, стратегию Запада в отношении России и СССР. Идея «сдерживания» легла в основу политики Джорджа Кеннана, архитектора «холодной войны» и НАТО. Идея столкновения цивилизаций объясняет происходящий сейчас распад глобализма. Геополитические идеи во многом влияют и на текущую Большую политику России в мире, переоценить их значение невозможно.
«Остров Россия» VS «Россия-Евразия»
Концепция «Остров Россия» была сформулированна историком и филологом Вадимом Цымбурским в 1993 году, как ответ на крах советского имперского проекта и распад СССР. Она обосновывала особое, «островное» положение России внутри континента, которое требует не имперской экспансии, а сосредоточения на внутреннем развитии (усложнении, городской революции), а также дистанционного контроля над окружающими её территориями-проливами, самым большим поясом небольших государств, ограждающих её от других цивилизационных платформ — Великим Лимитрофом.
Цивилизационную платформу по Цымбурскому образует особый устойчивый социально-духовный тип культурного этносообщества, обладающего опытом видения в себе основного человечества (мессианизм) и — адекватного ему геополитического строительства. Все попытки присоединить к себе инакомыслящие страны Лимитрофа и тем более залезть на чужую геополитическую платформу обречены на провал. Все беды России и СССР — из-за попыток силовым путем идти на Запад, влезть на чужую романо-германскую платформу, «циклов похищения Европы». Также бесперспективен поход на Юг, на исламскую платформу. Лучше продолжать осваивать цивилизационно «пустую» Сибирь, продолжить идти на Северо-Восток.
Помимо западного, европейского имперского проекта расширения России в сторону Римленда, открытого Петром Великим и закрытого крахом Горбачева, с его мечтой об общеевропейском доме и Большой Европе от Лиссабона до Владивостока, существует и развивается до сих пор евразийский имперский проект расширения России в сторону Хартленда (от Савицкого и Л.Гумилева до Дугина) — поход России на Юг и Восток Евразии. Форма этого «похода» кардинально отличается:
- у классиков евразийства это культурно-цивилизационное влияние, синтез на основе русской православной доминанты и традиции культурного симбиоза «леса» и «степи», диалога культур; НО — актуальность утрачена из-за исчезновения решающего цивилизационного превосходства русских в Азии;
- у Гумилева это природно-социальный «захват», увлечение стран и народов пассионарным потоком; НО — актуальности нет из-за отсутствия пассионарности;
- у Дугина это политика и война, реконкиста и реваншизм на основе радикального традиционализма, борьба с атлантизмом, война за мировое господство «Суши» (теллурократии) и «Моря» (талассократии); актуальность у этого игрового, сценического, эпатажного представления отсутствует изначально.
