«Туга» — имя русского креста
Можно ли разглядеть проблемы русского менталитета, если искать их корни, в древнерусской литературе?
Любимая метафора автора великого «Слова о полку Игоревом» — «туга», повторяется в нём целых семь раз. Но в современном русском языке от его корня остались только слова «тугой/потуги» и «тужить/тужиться» (в украинском популярно «потужный»). Все многочисленные переводчики «Слова» стараются «тугу» как-то перевести, хотя и чувствуют некое неудобство. Лихачев, как и почти все остальные, его переводит словом «горе» (6 раз, и 1 раз словом «тоска»), огрубляя и упрощая образ, несмотря на явное искажение всего настроя поэмы.
И в данном случае вместе с водой образов выплеснули и ребенка — важнейший метафорический смысл Слова, связанный с гениально точным схватыванием, выражением поэтом с помощью этого образа самой сути русичей, русскости — того самого «неуловимого» русского характера. Неуловимого именно из-за утраты ключевого словесного кода, зашитого в слово «туга».
То, что русские печальны, неулыбчивы, и песни русские народные все грустные, известно всем. Но печаль, как базовая эмоция человека, по своей сути — пассивная, подавленная, слабая, построенная на жалости к себе, — не характеризует упорную, боевую русскую ментальность. Эта черта присутствует, конечно, но не как основная, опорная. Какая же эмоция является таковой для русских?
Бытует мнение, что русские — злые, поскольку — опасные. Но так полагать можно только от испуга и отсутствия опыта непосредственного общения с русскими. Которые в соответствующей обстановке быстро становятся самым сердечными и открытыми людьми. И многим другим народам эмоция гнева куда ближе и роднее. Злых народов, особенно на юге, не мало. Русские в этом смысле — очень добрый и терпеливый народ и не держит зла ни на кого (в отличие от многих других, очень злопамятных).
Недруги русских иногда рисуют их бессловесным напуганным стадом, быдлом, понукаемым барином, начальством, государством. То есть пытаются страх назвать базовой эмоцией русских. Но скованность русских, известных своим безбашенным героизмом, не связана со страхом. Напротив, образцовый, канонический русский — легкий, сообразительный, находчивый, резкий, хотя и сдержанный, он — напряжен, как натянутый лук, в любой момент готовый распрямиться. Русские привлекают к себе внимание, они интересны другим народам, но — они слишком опасны и непредсказуемы, не понятны, и потому от них стараются держаться подальше.
Базовая эмоция русских — тревога. На первый план в науках о человеке эта эмоция вышла только в ХХ веке, с развитием психологии. Тревога, беспокойство, забота, разные аспекты одного психического явления — стали в Европе главными, самыми актуальным и проблемными темами в изучении внутреннего устройства человека, его психики, по историческим меркам совсем недавно. Возможно поэтому было упущено в русской культуре, взращенной более древними западными традициями, самоосознание себя, своей психической среды как преимущественно тревожной. Что, в общем-то, настолько очевидно, что не требует дополнительной аргументации и доказательств.
Основное проявление тревоги — суета, активное, часто бессмысленное действие, компенсирующее скованное состояние страха, который вызывает тревогу, действие-выход, выводящее из этой ледяной скованности. И самое необходимое действие, которое человек вынужден делать, когда находится в состоянии тревоги — это сдержанность, сдерживание своей суеты. И это усилие рождает лучших воинов — замерших в состоянии готовности, собранности, алертности, «ушки на макушке». Это усилие по запиранию своей тревоги тренируют все русские, становясь лучшими в мире воинами «по природе». Схожий идеал — у североамериканских индейцев или самураев.
Так вот «туга» как раз и описывается это напряженное состояние сдерживания нахлынувшей тревоги. Ничего общего с «горевать» у слова «тужить» нет. Жить — не тужить, это значит не напрягаться, жить легко, безмятежно, а не жить и радоваться, как многие считают. Если уж переводить слово «туга» (помимо «кручина») — то словом и «тревога», но и это не верно, поскольку туга — полна тяжелого, замершего, безвыходного усилия, которое копится, готовится «выйти», обрушиться во вне. Тогда как тревога — легкая, мечущаяся стихия, ищущая выхода «здесь и сейчас».
«Туга» — имя русского креста. На котором между болью и идеалом, как между двух берез, распят на разрыв русский характер. Русская тревожность имеет два источника — ушибленность своей кровавой историей, исторической болью, страх этой боли, который и порождает тревожное, судорожное, защитное действие, как его компенсацию — с одной стороны. И — скованность идеалом, который глубоко втемяшился в русскую голову, который всегда остается недостижимым, порождая русское беспокойство, внутреннюю маяту и вечный комплекс неполноценности, — с другой стороны.
Русские всегда сдерживают внутри себя эту внутреннюю бурю. Которая периодически выплескивается «русской тройкой» наружу, сметая всё на своем пути. Русские забыли имя этого постоянного сдерживающего их бесконечную тревогу усилия, ставшего основной чертой их характера — ТУГА. И потеряв этот ключ — потеряли и понимание себя, став вечными подростками, ищущими и не находящими себя в мире, в своей душе, в собственном сознании.
Дабы вернуть нам, русским, этот ключ к себе, слово «туга» не должно никак переводиться в «Слове», а, напротив, всячески внедряться, возвращаться в словоупотребление, в состав русского языка, в состав русской матрицы миропонимания. Только после того, как Россия осознает, наконец, свое внутреннее психическое состояние, может тогда они и перестанет всё время «тужить».
