Русский Берег

Введение

Социальная необходимость формируется экономикой и оформляется в политику под влиянием идей. Мировая политика с начала прошлого века находится под определяющим влиянием геополитики, «политической географии» — борьбы расширяющихся государств за жизненное пространство, планетарным центром которого стала Евразия.

Британцы (Маккиндер) тогда, в начале ХХ века обозначили свою стратегическую цель на пути мирового господства как Хартленд, «сердце мира» внутреннюю часть Евразии, труднодоступную для морских держав. Немцы (Хаусхофер), согласившись с этим, тоже устремили взгляды в Хартленд, чтобы сформировать «континентальный блок» из «панрегионов» и противостоять морским народам (анго-саксам).

К середине прошлого века расширяться стало некуда и уже новый гегемон, американцы (Спайкмен), сфокусировались на морском поясе Евразии, идее сдерживания, контроля не Хартленда, а Римланда, евразийских берегов (окраин), что позволяет сохранять мировое господство. К концу века замедление экономического роста и ощущение приближения конца капитализма заставило американцев (Хантингтон) заговорить о столкновении не Суши и Моря, и не панрегионов, а уже 7-8 цивилизаций, которые начинают борьбу с былым гегемоном — цивилизацией Запада, за свою самостоятельность (культурную, из которой следует и политическая, и экономическая). Эта теория сейчас доминирует и в России.

Геополитика и идея необходимости «жизненного пространства» во многом определила характер мировых войн и революций ХХ века, стратегию Запада в отношении России и СССР. Идея «сдерживания» легла в основу политики Джорджа Кеннана, архитектора «холодной войны» и НАТО. Идея столкновения цивилизаций объясняет происходящий сейчас распад глобализма. Геополитические идеи во многом влияют и на текущую Большую политику России в мире, переоценить их значение невозможно.

«Остров Россия» VS «Россия-Евразия»

Концепция «Остров Россия» была сформулированна историком и филологом Вадимом Цымбурским в 1993 году, как ответ на крах советского имперского проекта и распад СССР. Она обосновывала особое, «островное» положение России внутри континента, которое требует не имперской экспансии, а сосредоточения на внутреннем развитии (усложнении, городской революции), а также дистанционного контроля над окружающими её территориями-проливами, самым большим поясом небольших государств, ограждающих её от других цивилизационных платформ — Великим Лимитрофом.

Цивилизационную платформу по Цымбурскому образует особый устойчивый социально-духовный тип культурного этносообщества, обладающего опытом видения в себе основного человечества (мессианизм) и — адекватного ему геополитического строительства. Все попытки присоединить к себе инакомыслящие страны Лимитрофа и тем более залезть на чужую геополитическую платформу обречены на провал. Все беды России и СССР — из-за попыток силовым путем идти на Запад, влезть на чужую романо-германскую платформу, «циклов похищения Европы». Также бесперспективен поход на Юг, на исламскую платформу. Лучше продолжать осваивать цивилизационно «пустую» Сибирь, продолжить идти на Северо-Восток.

Помимо западного, европейского имперского проекта расширения России в сторону Римленда, открытого Петром Великим и закрытого крахом Горбачева, с его мечтой об общеевропейском доме и Большой Европе от Лиссабона до Владивостока, существует и развивается до сих пор евразийский имперский проект расширения России в сторону Хартленда (от Савицкого и Л.Гумилева до Дугина) — поход России на Юг и Восток Евразии. Форма этого «похода» кардинально отличается:

у классиков евразийства это культурно-цивилизационное влияние, синтез на основе русской православной доминанты и традиции культурного симбиоза «леса» и «степи», диалога культур; НО — актуальность утрачена из-за исчезновения решающего цивилизационного превосходства русских в Азии;
у Гумилева это природно-социальный «захват», увлечение стран и народов пассионарным потоком; НО — актуальности нет из-за отсутствия пассионарности;
у Дугина это политика и война, реконкиста и реваншизм на основе радикального традиционализма, борьба с атлантизмом, война за мировое господство «Суши» (теллурократии) и «Моря» (талассократии); актуальность у этого игрового, сценического, эпатажного представления отсутствует изначально.

Концепция «Остров Россия» выглядит гораздо адекватнее и актуальнее евразийства. Но, несмотря на отсутствие актуальности именно евразийский проект был принят на вооружение Кремлем — в устаревшем, зато мягком формате классического евразийства (особенно Ильина) — за неимением лучшего. Проект «Большая Евразия» (Караганов) — попытка активной интеграции России в широкие геополитические и экономические структуры на континенте, как противовес агрессивному НАТО. Он существует как единственная антитеза национализму и изоляционизму, в которых власти справедливо видят угрозу экономической архаизации и межнациональной войны, с переходом к геноциду и критическому ослаблению перед лицом агрессивного Запада.

Одинокий «Остров» и пустое евразийство

Почему не была востребована казалось бы столь разумная, взвешенная концепция «Остров Россия»? Экономика страны, которая стоит на внешней торговле, трудно сочетается с изоляционизмом, сколько не говори об импортозамещении. Не готовность «уйти внутрь», сосредоточиться на скучных, мелких внутренних проблемах, на фоне развивающейся планетарной связности и взаимозависимости, и, напротив, готовность к активной игре в геополитику, в её монетизацию, имея за спиной ядерный зонтик и обилие природных ресурсов, заставила Путина сделать этот выбор.

Вадим Цымбурский со своим «Островом» оказался в интеллектуальном одиночестве. Она была отторгнута и имперцами (в том числе неосоветским имперцем Прилепиным, «Новая Евразия»), и националистами, которые не могли принять идею отказа от «русского мира» за пределами «острова». Как и Он сам открестился от радикального неосословного изоляционизма, автаркии, оборонительной «Крепости Россия» (Юрьев).

Адекватная времени глобального кризиса геополитическая концепция изоляционизма «Остров Россия» была отвергнута и властями, и общественностью, а не адекватная, не обеспеченная ресурсами и «духом времени» имперское евразийство — поднято на флаг. Во многом — из-за хронической российской проблемы духа — отсутствия адекватной собственным архетипам коллективного бессознательного национальной самоидентификации. Иначе не родился бы такой чуждый для любого русского образ России как ограниченного Острова. Россия стоит на территориальной бесконечности. «Россия ушиблена ширью» (Бердяев), несет «бремя земли» — «необъятного, непокорного, разбегающегося пространства» (Ильин). Так невольно «оскопить» Россию границами острова мог в своей фантазии только этический поляк Цымбурский.

Что касается имперского евразийства, то якобы органичная тяга русских и русского государства к имперской экспансии тоже выдумана. Тяга к пути в неизведанное вперед — в путешествие — у русских есть. Тяги к захвату — нет. Русские просторы на севере и востоке падали в руки России как бы сами собой, почти невольно, именно как «бремя белых». И отношение к «покоренным» соответственное, непохожее на колониальное. Да и на юг русские двигались не по жадности, а исключительно по необходимостям безопасности — борьбы с татарскими набегами, Турцией, Западом, в рамках «большой игры» с Британией. А как легко отдали США Аляску!

У России всегда хорошо получалось только защищаться. Имперское агрессивное расширение, которым наделяют Россию и вечно пугают Европу, настолько неорганично русской ментальности, что даже имперское евразийство стоит не на идее наступления, экспансии, а, наоборот — обороны, удержания, Катехона. Неразрешимая проблема у них в том, что у «бесконечной» России нет явных, четких границ, которые надо удерживать. А значит — нет опоры для их обороны. Весь идейный напор евразийцев оказывается бессодержательным и бесформенным, пустым внутри. Без понимания того, что же есть Россия, каковы её форма и содержание, и где её границы, им остается ориентироваться не на позитив, не на себя, а на негатив, на главного врага — в данном случае мирового гегемона (США, Запад). И отталкиваться от необходимости его уравновешивания ради установления мирового баланса.

Идея общего врага кажется такой удобной для объединения. Вот только Россия — не СССР, чтобы пытаться бороться с США за гегемонию, искать в Азии и объединять союзников вокруг себя. Даже у Китая это получается плохо, что уж говорить о нынешней, не нашедшей себя, России. Так и образуется утопический карагановский проект «Большая Евразия» и странная поза России, зачем-то слишком широко раскрывшей объятия недоверчивым соседям. И не получая ответ остается Россия наедине со своей «островной» обидчивостью, а где-то — и с евразийским гневом. Добром эта ситуация не кончится.

Русское поле

Выход, тем не менее есть, истина где-то рядом. Евразийцы (Савицкий) первые увидели в континентальном евразийском пространстве не только «сушу», но и нечто своеобразное, по-своему «морское» (континент-океан). Цымбурский тоже увидел в окружающих Россию территориях «проливы». Действительно, евразийская степь в центре Еварзии, с юга обнимающая Россию, мощно вливающаяся в неё и соединяющая собой континент — это сухопутное море, связующее, открытое пространство, по которому шел Великий Шелковый Путь, по своим ландшафтным свойствам напоминающее некое травяное/пустынное море между лесами, реками, морями и горами.

Однако их оценки этого Моря-Степи оказались противоположными. Евразийцы ухватились за Степь, как главную интеграционную силу, обеспечивающую господство в Евразии (канон — Чингизхан). А в России увидели равноправный синтез, симфонию двух стихий, Степи/Турана и Леса/Славян. Но в этом мифическом синтезе ведущей силой, косвенно, но неизбежно выступает Степь, Туран/Орда, а не Русь. За что их русские и не любят. Тем более что они (Трубецкой) увидели в этом сухопутном океане России-Евразии замкнутое, законченное целое (вступив психологический в конфликт с архетипичной русской бесконечностью).

Цымбурский, наоборот, Степь «приговорил». Посмеиваясь над «степелюбием» евразийцев он вовсе отрицал синтез Леса и Степи, Москвы и Орды/Казани, чуждую тюркскую составляющую «лесной» российской идентичности. Весь Туран, Центральную Азию, центр Степи, он вынес за пределы России, отнеся к Лимитрофу. Но почему тогда степной юг России, Заволжье, Дон, Кубань, уральские степи «неделимо» лежат на цивилизационной платформе России — тоже не совсем понятно. Если же цивилизационные платформы сами формируют свои границы — то тогда вся «естественность» концепции Цымбурского начинает сыпаться.

Отрицать образ бескрайнего степного Русского поля, который для русского архетипа не менее важен, чем образ Леса (судя по русскому искусству) — не решится никто. Лесом ограничены архетипы финно-угорских народов России, тогда как Поле и его просторы — неотъемлемая часть ощущения Родины для русских, впрочем, как и Русский Лес. Ключевой русский архетип связан и с Полем, и с Лесом, но нужно искать его в другом месте.

Степь? Или Лес? Истина, как обычно, где-то посередине.

Забытая Русь

И для евразийцев, и для Цымбурского подлинная, отдельная российская цивилизация начинается с Москвы, с монголов или правления Ивана Грозного. Домонгольская Русь для них не более чем варварская окраина мира, мало интересная, не имеющая прямого отношения к величию России протоистория. Хотя симбиоз Руси и Степи (Поля Половецкого) фактически произошел до монголов, но был ими прерван, а затем и обнулен принятием Золотой Ордой ислама.

И хотя в дальнейшем начиная с Грозного, этот синтез Руси и Степи, а потом и Тайги, как необходимость и неизбежность, произошел, он нес уже в себе родовую травму ига, осложненную необходимостью определенного идейного синтеза религий, православия и традиционного ислама. Обе проблемы силой в спешке закопали внутрь, так и не решив, и они продолжают в глубине общественного сознания ныть, угрожая в критический момент вскрыться и развалить Россию.

Чтобы их решить нужно, для начала, во взгляде на себя, в самоидентификации, вернуться на шаг назад, в органичное состояние Руси без травм и химер, чтобы лучше осознать, кто и что вступает в синтез, что именно и почему можно и нужно синтезировать — лучше поздно, чем никогда. И, в частности, какова изначальная геополитическая роль Руси. А эта роль — вовсе не заслон Европы от степи (по Пушкину).

Цымбурский не видел никакой другой геополитической роли России, кроме как «протоевропейское» освоение дикого Востока, как ведение диалога с сибирской пустыней, как заполнение пустого пространства между Европой и Китаем. Роль Руси как связующего Моста между бескрайним Севером и тогдашним евразийским Центром (Царьградом и Багдадом) ему была совершенно не видна.

Перекошенный, трагический, расколотый характер великой истории России, начиная с монголов и Грозного, также оказывается вне их внимания. Все главные проблемы России они вешают на Петра I: Цымбурский — что полез не туда, бросился «похищать Европу», втянув страну в безнадежную борьбу, евразийцы — что он извратил самобытность России, подчинил романо-германскому игу, расколол народ и образованное сословие. Грандиозная трагедия русского духа — Смутное время и церковный раскол, тоже оказываются при таком видении не важными и малопонятными.

Русь была неинтересной геополитикам из-за того, что они не видели в ней собственного уникального содержания, «сакральной вертикали» масштаба человечества. Что норманнская, что славянская версии происхождения Руси ничего не дают в понимании происхождения её Миссии, не объясняют истоков русской цивилизации, претендующей, как и все великие цивилизации, на исключительность. Евразийцы истоки этой Миссии увидели в Чингисхане, Цымбурский — в православной доктрине «Третьего Рима». Однако уникальный, невероятный характер рождения Руси, с самого начала определивший её сверхособенный архетип и Миссию, есть. Вот его мы и поищем.

Потерянная Русь

Русь потеряли не только геополитики, но и историки. Все те, кто посчитали, что искать больше нечего. И пока она не будет, как Троя, заново найдена, пока не откроются её истоки, корни, излечить русский дух от болезненности, его «русской тоски», а страну от неадекватных реакций на вызовы времени — не получится.

Русь создали русы — загадочное военно-торговое братство, не имеющее четкой этнической привязки, кроме скандинавской. Описание русов арабскими и византийскими источниками не оставляет сомнений — русы похожи на викингов, это общая военная культура, но есть и неустранимые отличия. Русы, как имя в первоисточниках, на два века старше варягов, то есть варяги вышли из русов, а не русы из варягов. Походы русов на юге и викингов на западе начались почти одновременно, но русы проводили организованные военно-торговые операции, тогда как викинги просто разбойничали. Викинги не ходили походами на Русь, которую они уважительно называли Гардарикой, Страной Городов и Великой Свеонией/Швецией. Они нанимались к русам в общие походы или вливались в них. Разве тут не очевидно, что скорее русы создали викингов, нежели викинги русов?

Сама высочайшая морская военная культура викингов, обрушившаяся на Запад из «ниоткуда» со страшной силой — из нищей, скудной Скандинавии, необъяснима без «южной версии» её происхождения. Только морские разбойники южных (Черного и Азовского, Средиземного) морей, веками грабившие богатые южные города, могли сформировать такую культуру. И только открывшиеся с появлением арабского халифата мировые торговые пути и великий серебряный поток дирхемов с юга не север, могли дать ресурсы для формирования сети охраны речных торговых путей из Черного и Каспийского морей на север. Которую и построил, при поддержке еврейских купцов рахданитов и Хазарии, первый Русский Каганат в Приазовье (на Дону). Откуда родом Один, создатель культуры викингов — если верить сагам, — и куда он, итоге, вернулся (в Великую Свеонию/Русь). А строили его приморские готы-трапезиты, или менялы, контролировавшие черноморскую торговлю по рекам с Севером — других мореходов для северных рек у рахдонитов, заведовавших тогда всей мировой торговлей Евразии, не было (конница хазар обеспечивала только контроль степи, но на север, в леса далеко по рекам зайти и остаться она уже не могла).

Когда этот великий торговый путь потерял подпитку халифата, когда оборвался поток дирхемов — тогда и родилась самостоятельное государство Русь, вырвавшее торговые преференции у Византии, и уничтожившая Хазарию, расплатившись за предательство после возвращение русов их похода на Каспий. Тут важно то, что не только все князья происходили исключительно от одного рода Рюрика, но и все правящее сословие на Руси, от князей до дружинников, происходило от единой военно-торговой, полиэтнической корпорации и было связано едиными традициями воинского, морского братства (и «дружино»). И их потомки — русичи, дети русов, и русские, их внуки, несут в себе этот авантюрный, предприимчивый, героический архетип предков-русов, с их культом меча и пути. Не славянский, земледельческий, лесной, а именно — русский.

Все славянские страны отличают русскую государственность от своей, не видя в ней «родное» славянское начало. Объясняются эти имперские, державные различия России влиянием «азиатчины», Золотой Орды в московском государстве. Но это очень поверхностный взгляд. Ничего общего с восточной, дисциплинированной деспотией во всё время «развинчивающейся» России нет. Характер русских с их «фигой в кармане» восходит не к монголам, а русам. И под этим углом он раскрывается органично: например терпение русского (воина) — не от рабской, уважительной покорности начальству и его воле (которой у русских нет и в помине), а от мужественного презрения к жалости к себе; неприветливый вид перед незнакомцами легко превращается в «душу на распашку»; их самоотверженность ради спасения каких-то дальних и одновременно, готовность к резкой жестокости и беспощадности; жертвенность и скрытая страсть русских женщин, романтика и суровость, гибкий изворотливый ум «торгового гостя» и, одновременно, искренняя сердечность и т. д. и т. п. — это всё от русов-викингов.

Исторические источники указывают на существование Руси до Рюрика в форме Каганата и даже на первое её крещение Кириллом и Мефодием. Но попытки привязать её центр к Киеву оказались неудачными. Попытки же искать её южнее, ближе к Азовскому морю, остались заметными, но не поддержанными исторической общественностью и наукой, а главное — российским государством. Они остались маргинальными, несмотря на солидную доказательную базу, не только из-за набранной инерции восприятия, но и из-за сопротивления «рюрикоцентризма» и соответствующего прочтения Повести временных лет (ПВЛ), единственной, привычной основы видения истории Древней Руси. Альтернативные прочтения ПВЛ из-за их негативно-критического характера, без введения нового, позитивного, убедительного образа Иной Руси, помимо Киевской, тоже не прижилось. В итоге проблема происхождения Руси подвисла. Будучи тесно связанной со слишком большим комплексом других проблем Истории Руси, которые решиться могут только все разом — и тут уже нашла коса на камень.

Нашедшаяся Русь

Арабские источники пишут о трех городах, трех центрах русов: Куява (Киев), Славия (Новгород) и Арсания. Два первых — открытые, торговые, а загадочный третий — закрытый, священный, где убивали всех чужеземцев, а для торговли русы из него «спускались по воде». Другая группа арабских источников, видимо более раннего происхождения, пишет о большом и болотистом «острове русов» в озере, в три дня пути, и «нет у них пашен и скота».

Первая Русь была не Новгородская и не Киевская, а Южная, Морская. А её расположение в запутанной дельте Дона (или, как считают другие, Кубани) скрывалось из-за уязвимого соседства кочевников и, видимо, сакрального характера культа, базировавшегося в Арсании, как родине русов.

Не вдаваясь в подробности версий того, кто и как основал орден русов (основная версия — Один/Лебедий), переросший в Русь, отметим главное — это рождение имело искусственный характер, имело мощную экономическую базу и геополитическую миссию, изначально носившую надэтнический (имперский, как сказали бы евразийцы) характер.

Не принципиально, какой именно малый этнос стал его ядром — но единственная убедительная версия — азовские готы (трапезиты). Не будем сейчас вдаваться в готскую версию происхождения Руси, которая изначально доминировала в российской исторической науке, но затем была отвергнута из-за «потери» первой Руси. Но отметим, что все прочие версии вовсе «не бьются» — так идея Г.Вернадского, что это было сарматское племя «асов», не учитывает специализацию русов, как морского, пешего, а не конного, воинства, с культом меча (мечи русов были экстраординарными, опирались на особую технологию, которая не могла появиться «ниоткуда»), со «стеной щитов» и т. п. особенностями, как раз присущими готам.

Так вот, как сами русы изначально были полиэтническим военным братством, так и Русская земля, на которую «сели» русы в качестве организующей порядок и безопасность торговли силы, сразу же объединила вокруг себя разнородные племена славян, балтов, финно-угров и т. д. Поэтому и не приживается в России этический национализм и столь безуспешны попытки «вычленить» чистокровного русского в постоянном смешении крови и языков (или даже просто придумать). Зато есть возможность найти его канон в воинской культуре русов. И зная всё это — легче увидеть тот самый ключевой Образ Руси/России, Образ Родины, который только и может раскрыть все её особенности, сложную структуру её Архетипа и подлинный смысл Русской Идеи.

Этимологическое отступление перед финалом: семантические глубины слова «Берег»

Русское слово «берег» несет в себе тройной смысл:

1) Первый, самый древний, арийский — высокий, гора. Восходит к индоевропейской основе bherg’hos — «высокий», «гора»; др.-инд. br̥hаnt, авест. вǝrǝzant, армянск. вarjr — «высокий», готск. baírgahei — «горы», кельтское brig, валлийск. вre, ирл. brí, древненемецкое berg, древнеанглийское beorg — «гора».

2) Второй, уже славянский — оберег, бережный, береч — прятать, укрывать, защищать. Происходит от праслав. *bergti, от которого в числе прочего произошли: ст.-слав. брѣгѫ, брѣшти «заботиться». Славяне защищались, строили свои обнесенные стенами, охраняемые селения и города на холмах, у рек.

3) Третий, тоже славянский, а сейчас основной — суша у воды, изначально обязательно возвышенная — склон. От праслав. *bergъ, от которого в числе прочего произошли ст.-слав. брѣгъ — «берег, склон». Сейчас «высокий» смысл слова «берег» перестал осознаваться, как и «защитный», однако из коллективного бессознательного эти значения никуда не делись.

У слова «берег», кстати, есть интересный, хотя и почти утраченный синоним, в котором «высокий» смысл берега сохранился — «яр» — крутой, обрывистый берег, глубокий овраг (яруга), которое происходит от тюркского «jar» с тем же значением. Зато сохранился корень «яр», который считается уже праславянским в словах «ярость/ярый» («крутой») и «яркий», которые восходят к единому огненному праславянскому образу «жара» (Ярило, Яр-Тур Всеволод, Ярославль, бо-яре).

Русский Берег

Итак, природа создателей Руси — русов, не лесная/славянская/земледельческая, а морская/военно/торговая, и потому ключевой архетипический образ Руси/России — морской (Берег) и динамичный (Русский Путь). Русы плывут в неизвестное, а затем спешат домой, на родину, к своему высокому Русскому Берегу, который их зовет, бережет и светит в дороге, как маяк. Как сияющий «Град на холме» из Нагорной проповеди.

Берег — это не только прибрежная суша, взморье, правый высокий речной берег, но прибрежное море, всюду, откуда виден Берег — тоже его часть. И он маячит, светит не только им, а всем друзьям. А тем, кто попытается встать на Русском Пути, хоть в море, хоть на суше — не поздоровится — у этого пути крутые, ярые хранители.

Таким образом русские по характеру — не чисто континентальный, сухопутный народ, но и отчасти морской и речной. А отчасти — ещё и степной (не только потому что все моряки — кочевники). Высокий, лесной и луговой Русский Берег возвышается на только на море, на и на Поле, на Степь. Уже после русов, их потомкам, русичами и русскими, судьба бросила главный вызов — покорения и освоения Сухопутного моря Степи. И они с этой задачей, не без издержек и травм, но в целом — справились.

Пусть — не до конца, не до гармоничного синтеза с кочевыми народами, для которого нужна полная осознанность своей Миссии и своего Архетипа русскими, но полусознательно и стихийно, где-то силой, где-то внешней необходимостью, но соединение России в некий евразийский союз произошло…

А сейчас пошел обратный процесс. Во многом потому, что Россия проявляет себя не по-русски, подражая Западу (иногда — Востоку), играя не свойственную её роль — то «евразийского» полуагрессора, полусоюзника, то осажденного «полуострова», «полукрепости».

Образ Русского Берега другой — открытый, в отличии от закрытости «Острова России» и «Осажденной Крепости», и — связующий — неким Идеалом СВОИХ, у кого в сердце Русский Берег отзывается теплом. Не всех подряд, как в образе посреднического Моста Ключевского и славянофилов. Мост зависим, мост служит Другим Берегам, а Русский Берег служит только себе и всем, кто идет к нему и через него — с добром.

И ещё высокий Русский Берег не плывет, не идет никуда — ни в степь, ни на море. Этот образ не агрессивен, или резинов, как «Россия-Евразия», в нем есть скрытая сила, мощь, но она не имперская, не наступательная. Он консервативен, и в то же время открыт и динамичен, романтичен, идеалистичен. Прекрасен.

Да будет он, наконец, обретен Россией и поднят на русский флаг в Свете и Радости.

***

Берег мой, покажись вдали

Краешком, тонкой линией,

Берег мой, берег ласковый,

Ах, до тебя, родной, доплыть бы,

Доплыть бы хотя б когда-нибудь…