«Народ поднялся и собрался в дорогу, но кого-то ждали; ждали вождя; вождь явился»

Публичные чтения о Петре Великом 1872 г. Сергей Соловьёв

26 октября в российский прокат вышел фильм с громким названием Рождение Империи режиссёра Андрея Кравчука. Похоже, наконец-то хотя бы в публичном пространстве культуры у нас перестали бояться этого страшного слова — Империя. Ведь до этого, даже несмотря на сокрушительное падение большевистской республики, империя, империализм рассматривались в сугубо негативном контексте. Постсоветские политики РФ сторонились любых ассоциаций и сравнений с дореволюционной Россией. В культуре и искусстве «приличные люди» стремились к постоянному изобличению царского режима. Громогласно властвовали нарративы: Российская Империя — тюрьма народов, а ее главный зачинатель Петр — то ли просто безумный тиран, то ли азиатский деспот, рядящийся в европейские одежды. Только за последние годы такой нарратив начал естественным образом разлагаться, во многом на фоне современных событий.

Фильм возвращает на экран вопрос о происхождении русского имперского могущества, причём уже в художественном и общественном контексте XXI века. Рождение Империи ярко выделяется на фоне типичных заунывных картин, где фигура государя бесконечно растворялась то ли в личной драме, то ли в мелодраме и романтических похождениях. В этом фильме любовная линия, как и в жизни любого русского человека, есть, но при этом ей отводится реалистичное место. Личная миссия подчинена общенациональной задаче.

Сам пафос и позиционирование картины явно пытаются провести аналогии между Великой Северной войной и современной СВО на Украине. События охватывают период с Нарвской конфузии до Полтавской битвы 1709 года. Пётр вступает в Северную войну, сталкивается с военными неудачами, сопротивлением закостенелого боярства, перестраивает армию и постепенно превращается в Отца Отечества. Фильм делает ставку на масштабные сражения и образ государя, который лично участвует в создании военной и административной мощи страны.

Почему фильм о Рождении Империи завершается событиями 1709-го?

Ведь, например, многие другие произведения на эту тему пытались, наоборот, растянуть повествование на всю жизнь Петра? В художественной логике картины (которая, безусловно, с точки зрения сценария и драматургии оказывается удачной) русская империя рождается прежде всего через победу над шведским Львом Севера. Авторы выбирают войну как наиболее выразительный и драматургически понятный язык исторического преобразования России. Это во многом роднит Рождение Империи с пушкинской Полтавой. Если вы хотели увидеть переложение пушкинских стихов о Петре на кинематографическую ткань — этот фильм однозначно для вас.

Была та смутная пора,

Когда Россия молодая,

В бореньях силы напрягая,

Мужала с гением Петра.

Образ Петра наконец получается целостным, а не оборванным или собранным из кучи разных «интеллектуализированных» наборов лего. Никакого солярного и лунного Петра нет. Его фигура, как и подобает Величайшему русскому, выплавлена будто из стали.

Падение христианских монархий практически уничтожило вопрос об избрании королей. Монархия, как форма правления, признана в Европе устаревшей и архаичной, создание новых монархий никого не беспокоит и не вызывает тревоги. Парадоксальным образом считается, что начиная с двадцатого века кандидаты в монархи вымерли как вид и путей их появления не существует.

Сами монархии сыграли деятельную роль в таком подходе. Сформированная в 18-19 веках система европейского легитимизма отрицает способность кого бы то ни было вне династических связей получить царскую власть. Список претендентов ограничен, и оформлен в специальных законах. По сравнению с хаосом претендентов, кодификация кандидатов стала шагом вперёд, но она же уничтожила шанс возродить монархию вне списка конкретных лиц. 

Базовой посылкой легитимизма является также богоданость Династии. Бог ставит Короля и никто не может его снять. Этот второй защитный механизм столь же убийственнен как и первый, хоть и строиться на ортодоксальном представлении о Всевластии Бога. Однако, если ранее христианский Бог даёт разных царей награждая или испытывая верность своих космических подданных, то легитимистский Бог даёт лишь добрых царей, с которыми нет иного взаимодействия кроме преданности.

Божественное право при этом является древнейшим из прав. Оно сочетает различные комбинации взаимодействия Бога и правителя, нередко описывая их взаимную вражду. В одном случае злой монарх, ведёт подданных к искупительным страданиям, и сражаясь с Богом он исполняет Его же волю, в другом случае, злой король именно потому и лишается власти, что его дела противоречат Богу. Последний случай — китайская концепция «мандата небес». Но только строгий легитимизм делает монархию одномерной, конструируя исторически незыблемый строй. 

В начале двадцатого века немецкий социолог Роберт Михельс описал это явление так:

«Словно опираясь на потусторонний элемент, монархическая система, если мы рассмотрим её с государственно-правовой точки зрения, неприкасаема для прав человека и его воли, навечно и непреложно. Легитимное, юридически обоснованное, законное упразднение монархии, таким образом, невозможно, это сказки которыми пугают на ночь наивных политиканов. Королевская власть упразднима лишь по воле Божьей, которая, однако, непостижима»

Эти же обстоятельства, а также ограниченный список кандидатов, делает самым практичным способом упразднения монархии — убийство. Убийство членов династии сокращает число возможных королей и хаотизирует логику легитимизма, внося в неё ряд юридических неопределённостей и коллизий, всегда возникающих при делёжке большого наследства. Распадение династической партии в процессе резни также дезорганизует рядовых монархистов и, как следствие закрытости системы выбрасывает тщеславных людей в пул республики, где их карьерный рост теоретически бесконечен. 

Что хуже, божественный легитимизм упраздняет харизматичность монарха. Являясь чрезмерно плотным защитным панцирем божественное право больше не требует от короля быть вождём, реформатором, военным или гражданским лидером своих подданных. Формула принятия собственной судьбы, как постоянного служения, которое может быть отозвано одномоментно и требует усилий к сохранению, трансформируется в лидерство, которое нельзя упразднить, и божественную санкцию любых действий или бездействий монарха. 

Создание тоталитарных диктатур, харизматичных вождистских революционных режимов сразу после монархий подтверждает запрос на фигуру национального лидера. В течении десяти-пятнадцати лет с конца Первой мировой войны режимы Романовых, Гогенцоллернов, Габсбургов, Султанизм в Турции, итальянский и испанский монархические режимы получили замену в виде режимов Сталина, Гитлера, Ататюрка, Муссолини и Франко. 

Эти режимы оказались полностью или квази республиканскими так как в каждом случае харизматический вождь (или тот, кого пропаганда делала таковым) занимал место монарха, как лидера и центра власти, но не мог сам стать королём, в том числе из-за наличия легитимистских табу. А так как диктатура не способна к воспроизводству иначе как династией (смотри КНДР или Иран), то и все названные режимы пришли к партийной олигархии во втором поколении и либеральной республиканской олигархии в последующих. Если, конечно, их не убили раньше. 

Когда свинцовая пыль двадцатого века улеглась оказалось что стать королём в Европе невозможно. Право на королевский титул полностью узурпировано рядом старых европейских фамилий, непреложно чтущих с позиций летимизма упраздненных режимов уникальные права своей родовой корпорации. Эти же люди проявляют лояльность к республикам и не претендуют на реальное исполнение собственных властных прав. Легитимизм превращает династии в спойлеры монархии. 

Верность старым династиям закрывает путь к активному действию. В отличии от республиканцев не занятых вопросом конкретного лидерства и четко сфокусированных на сломе системы, легитимисты сверяют удельный вес кандидатов прежде начала борьбы. Легитимизм уже не учитывает virtu лидеров, потому подобно Шарлю Морассу легитимисты вечно идут в переговоры с теми, кто не имеет амбиций власти. Встав в тупик монархические организации как «французское действие» аксьон франсес, эволюционируют в оплот бездействия и мучительных ожиданий. 

Проблема в том, что обосновав режим, который невозможно упразднить, легитимисты также обосновали режим, который невозможно создать. Сочетания факторов прямого мистического вмешательства и кастрация списка претендентов умалила монархический выбор до 0, т.к никто уже не может быть признан однозначно достойным старым династическим законам и воле Божьей, «которая, однако, непостижима». Воля Божья также запрещала выборы монарха, хотя тремя веками раньше вопрос выборов не был критичным. 

В прошлом падение монархий вело к смене династии. Род за родом чередовались в единой игре построения королевской власти, но в тот момент, когда список родов был ограничен одним, в игре осталось лишь два участника: династия и революция. Внешне неуязвимая конструкция, на деле продемонстрировала гиперхрупкость лопнув от нескольких антилегитимистских ударов. Для примера, за три тысячи лет Древний Египет пережил смену тридцати династий, не говоря об отдельных монархах, но европейский легитимизм рухнул одномоментно, оставив наблюдателей в недоумении. 

В последствии, яд легитимизма отравил уже новые поколения консерваторов, предпочитавших монархизм как стиль, монархизму как действию. Развивая мысль что монархия уничтожена прогрессом, который не остановим, хоть и вреден, монархисты отказались от политики, мигрировав в область культуры и правой ностальгии. Но прогресса как известно не существует, и не каждое следующее действие a priori лучше предыдущего.

Здесь должен быть лонгрид о королевской власти, но чтобы его начать стоит определить главную мысль. На наш взгляд, главная мысль о монархии такова: монархия — первое что происходит с обществом. Т.е. даже с тем, что сначала и обществом назвать нельзя. Монархия — первое что происходит с людьми. По счастью, Девид Гербер и Майкл Саллинз скорее согласны с нами, так что отсюда уже можно думать вместе.

Монархическая власть является одной из самых устойчивых форм правления. Хотя мы не можем точно определить ее исторические истоки во времени и пространстве, свидетельства существования монархической власти присутствуют практически во все времена и повсеместно, причем на протяжении большей части человеческой истории она становилась более распространенной, а не наоборот © Д. Гербер, М. Саллинз «О королях»

Итак, работа «О королях» является одним из амбициозных антропологических заявлений о природе власти вообще. Д. Гербер и М. Саллинз не используют марксистские догмы, не следуют за тем, что проповедуют социальные теоретики (одна из ранних работ Д. Гербера специально посвящена оппонированию левой утопии Н.Харари), как хорошие антропологи Гербер и Саллинз подходят к вопросу с позиции наблюдателя и описывают то что есть, но не то что «должно быть».

Что же они видят? В первую очередь, что короли повсеместны. Это простое утверждение должно быть основой политологии, социологии и антропологии, но пару веков республиканской пропаганды и республиканской учености полностью вытеснили власть монархов в зону социальных курьезов и задержек развития. Гуманитарии изучают мир-недоносок, рожденный 100-150 лет назад, оставляя «старый режим» за бортом, так что оппонирование этой модели уже делает честь Д. Герберу и М. Саллинзу.

Хорошо, монархии — постоянны. Но не только. Монархии — вечны. В сущности эту мысль верно выразил ещё Роберт Михельс: «Легитимное юридически обоснованное, законное упразднение монархии, невозможно, это сказка, которой пугают на ночь наивных политиканов. С правовой точки зрения королевская власть упразднима, но лишь по воле Божьей, которая однако, непостижима». Это 1911 год, а в 2017 Гербер и Саллинз, уже из антропологических данных выведут следующее:

Когда монархическая власть уже установлена, избавиться от нее на удивление трудно. Чтобы казнить Карла I и Людовика XVI, потребовались невероятно сложные юридические уловки; если просто убить монарха со всей семьей, как это бывало с русскими царями, их место постоянно будет пытаться занять кто-то другой, и этот процесс, по-видимому, потенциально бесконечен. […] Даже когда королей свергают, правовая и политическая рамка монархии, как правило, сохраняется. Подтверждением этого служит тот факт, что в основе всех государств модерна лежит курьезный и противоречивый принцип «народного суверенитета»: власть, некогда принадлежавшая монархам, продолжает существовать, только теперь переходит к субъекту под названием «народ» © Д. Гербер, М. Саллинз «О королях»

Отсюда следующая важная посылка: мир постмонархий — отблеск и часть мира монархий. Удивительно, но суверенитет, созданный как концепция монархической власти теперь воспринимается как нечто органично противопоставленное ей. Хотя на деле именно власть народа — нелогичный, но безопасный кадавр, в то время как монархия  — простой, хоть и пугающий факт.

Дело в том, что власть в переделе абсолютна. «Полный суверенитет» — это убийство без разбора, и, возможно, без причины. Право на такое убийство. Полное осуществление власти не видит препятствий к уничтожению. И не только врагов, но и кого-либо вообще. Полный суверенитет не требует и не предоставляет объяснений. В этом смысле он — власть Бога. А как известно: языческие божества — капризны, монотеистические — непостижимы.

Здесь стоит сделать лишь поправку от нас: нераздельный суверенитет внезапно обитает в двух противоположных точках истории монархий — при их возникновении и после их падения, но как ни странно, не в момент расцвета. Как верно показывает Николас Хеншелл («Миф абсолютизма») «абсолютные» монархии были сочетанием пактов элит между властью короля и провинциями, властью короля и баронами, властью короля и сословиями, и в этом смысле их «абсолютизм» сомнителен. Не то в племенных монархиях древности и не то в тоталитарных республиках 19-20 века. И те, и другие пользовались суверенитетом полней и явственней чем любой европейский монарх-легитимист между ними.

Человеческие общества иерархически встроены в космическую политию, в рамках которой их окружают — как правило, над землей, а также под землей и на земле — существа, наделенные человеческими качествами и сверхчеловеческими способностями, которые управляют судьбой людей. Вне зависимости от того, какую форму принимают эти сверхлюди — богов, предков, духов, демонов, тотемических существ (species-masters) или антропоморфных созданий, воплощенных в существах и функциях окружающей среды, — жизнь и смерть человека в их власти, как и происходящее в космосе.

Таким образом, человеческое благополучие и неблагополучие всецело зависит от них. В силу этого обстоятельства даже слабо структурированные общества охотников и собирателей подчинены богоподобным существам, властвующим над обширными территориями и над всеми людьми. Даже в тех случаях, когда правителя нет на земле, он присутствует на небесах. Следовательно, естественное состояние является состоянием государственным © Д. Гербер, М. Саллинз «О королях»

«Космические политии» играют первостепенную роль в процессе, который мы описываем. По мысли Гербера и Саллинза «космическая полития» — это политическая организация общества, политическая власть, в тот момент, когда суверенитет отчужден Богам. И именно работая с этим состоянием люди производят первый, «неделимый» суверенитет. В таком случае внешне не иерархичное общество на деле строго соблюдает подчинение небесным (или потусторонним) суверенам.