О королях: обзор исследования монархической власти
Здесь должен быть лонгрид о королевской власти, но чтобы его начать стоит определить главную мысль. На наш взгляд, главная мысль о монархии такова: монархия — первое что происходит с обществом. Т.е. даже с тем, что сначала и обществом назвать нельзя. Монархия — первое что происходит с людьми. По счастью, Девид Гербер и Майкл Саллинз скорее согласны с нами, так что отсюда уже можно думать вместе.
Монархическая власть является одной из самых устойчивых форм правления. Хотя мы не можем точно определить ее исторические истоки во времени и пространстве, свидетельства существования монархической власти присутствуют практически во все времена и повсеместно, причем на протяжении большей части человеческой истории она становилась более распространенной, а не наоборот © Д. Гербер, М. Саллинз «О королях»
Итак, работа «О королях» является одним из амбициозных антропологических заявлений о природе власти вообще. Д. Гербер и М. Саллинз не используют марксистские догмы, не следуют за тем, что проповедуют социальные теоретики (одна из ранних работ Д. Гербера специально посвящена оппонированию левой утопии Н.Харари), как хорошие антропологи Гербер и Саллинз подходят к вопросу с позиции наблюдателя и описывают то что есть, но не то что «должно быть».
Что же они видят? В первую очередь, что короли повсеместны. Это простое утверждение должно быть основой политологии, социологии и антропологии, но пару веков республиканской пропаганды и республиканской учености полностью вытеснили власть монархов в зону социальных курьезов и задержек развития. Гуманитарии изучают мир-недоносок, рожденный 100-150 лет назад, оставляя «старый режим» за бортом, так что оппонирование этой модели уже делает честь Д. Герберу и М. Саллинзу.
Хорошо, монархии — постоянны. Но не только. Монархии — вечны. В сущности эту мысль верно выразил ещё Роберт Михельс: «Легитимное юридически обоснованное, законное упразднение монархии, невозможно, это сказка, которой пугают на ночь наивных политиканов. С правовой точки зрения королевская власть упразднима, но лишь по воле Божьей, которая однако, непостижима». Это 1911 год, а в 2017 Гербер и Саллинз, уже из антропологических данных выведут следующее:
Когда монархическая власть уже установлена, избавиться от нее на удивление трудно. Чтобы казнить Карла I и Людовика XVI, потребовались невероятно сложные юридические уловки; если просто убить монарха со всей семьей, как это бывало с русскими царями, их место постоянно будет пытаться занять кто-то другой, и этот процесс, по-видимому, потенциально бесконечен. […] Даже когда королей свергают, правовая и политическая рамка монархии, как правило, сохраняется. Подтверждением этого служит тот факт, что в основе всех государств модерна лежит курьезный и противоречивый принцип «народного суверенитета»: власть, некогда принадлежавшая монархам, продолжает существовать, только теперь переходит к субъекту под названием «народ» © Д. Гербер, М. Саллинз «О королях»
Отсюда следующая важная посылка: мир постмонархий — отблеск и часть мира монархий. Удивительно, но суверенитет, созданный как концепция монархической власти теперь воспринимается как нечто органично противопоставленное ей. Хотя на деле именно власть народа — нелогичный, но безопасный кадавр, в то время как монархия — простой, хоть и пугающий факт.
Дело в том, что власть в переделе абсолютна. «Полный суверенитет» — это убийство без разбора, и, возможно, без причины. Право на такое убийство. Полное осуществление власти не видит препятствий к уничтожению. И не только врагов, но и кого-либо вообще. Полный суверенитет не требует и не предоставляет объяснений. В этом смысле он — власть Бога. А как известно: языческие божества — капризны, монотеистические — непостижимы.
Здесь стоит сделать лишь поправку от нас: нераздельный суверенитет внезапно обитает в двух противоположных точках истории монархий — при их возникновении и после их падения, но как ни странно, не в момент расцвета. Как верно показывает Николас Хеншелл («Миф абсолютизма») «абсолютные» монархии были сочетанием пактов элит между властью короля и провинциями, властью короля и баронами, властью короля и сословиями, и в этом смысле их «абсолютизм» сомнителен. Не то в племенных монархиях древности и не то в тоталитарных республиках 19-20 века. И те, и другие пользовались суверенитетом полней и явственней чем любой европейский монарх-легитимист между ними.
Человеческие общества иерархически встроены в космическую политию, в рамках которой их окружают — как правило, над землей, а также под землей и на земле — существа, наделенные человеческими качествами и сверхчеловеческими способностями, которые управляют судьбой людей. Вне зависимости от того, какую форму принимают эти сверхлюди — богов, предков, духов, демонов, тотемических существ (species-masters) или антропоморфных созданий, воплощенных в существах и функциях окружающей среды, — жизнь и смерть человека в их власти, как и происходящее в космосе.
Таким образом, человеческое благополучие и неблагополучие всецело зависит от них. В силу этого обстоятельства даже слабо структурированные общества охотников и собирателей подчинены богоподобным существам, властвующим над обширными территориями и над всеми людьми. Даже в тех случаях, когда правителя нет на земле, он присутствует на небесах. Следовательно, естественное состояние является состоянием государственным © Д. Гербер, М. Саллинз «О королях»
«Космические политии» играют первостепенную роль в процессе, который мы описываем. По мысли Гербера и Саллинза «космическая полития» — это политическая организация общества, политическая власть, в тот момент, когда суверенитет отчужден Богам. И именно работая с этим состоянием люди производят первый, «неделимый» суверенитет. В таком случае внешне не иерархичное общество на деле строго соблюдает подчинение небесным (или потусторонним) суверенам.
Оно привыкает жить в государственной системе, где роль правителя исполняет Бог, его аппарат играют служебные духи, налог выплачивается подношением, а законы существуют как табу. Хотя европейский рационалист 19 века принялся бы за деконструкцию «фантазии», с антропологической точки зрения можно сказать лишь одно: есть они или нет, но духи-короли восприняты людьми как реальный факт, и ровно в этой мере реальным фактом являются. Так что «космические политии» становятся первым решительным шагом к созданию и осмыслению «суверенитета».
Из сказанного также следует, что монархи суть копии богов, а не наоборот — несмотря на конвенциональное допущение, что божественное является отражением общества. В ходе человеческой истории монархическая власть была производной от божественной и зависела от нее. Действительно, в безгосударственных племенах ничуть не меньше, чем в больших королевствах, человеческие правители имитируют силы, правящие космосом, пусть и в редуцированной форме.
У шаманов есть чудесная сила духов, с которыми они даже могут общаться. Посвященные, прошедшие инициацию старейшины или предводители кланов играют роль богов (возможно, в несколько завуалированной форме), отвечая за плодородие людей и природы. Вождей встречают и привечают как богов. Монархам подвластна сама природа. Процесс, который обычно считают обожествлением человеческих правителей, с исторической точки зрения лучше описывать как очеловечивание бога. © Д. Гербер, М. Саллинз «О королях»
Мы не можем сказать что общество лишено государства, там где его иерархия делегирована небу. Однако, затем, фигуры земных царей всё-таки возникают и, естественно, их отношения с небом всё ещё остаются сложными. Но теперь и подданые осязают своих божеств, парадоксальным образом периодически нарушая их власть казнью. Здесь же стоит заметить, что демократический режим тоже вытесняет суверенитет в неизвестном направлении. Республика не становится логичней от того что удаляет богов вовсе, она лишь демонстрирует новый элемент вечной войны вытеснения и привнесения суверенитета, по сути повторяя конструкцию «космической политии».
Однако, перед рассмотрением дихотомии «народ — монарх» стоит понять откуда вообще берётся монарх. Д. Гербер и М. Саллинз выделяют несколько сюжетов, которые можно обобщить так: 1) божественное происхождение, 2) пришествие «короля-чужеземца», 3) институционализация ритуального лидера. Причем главная модель — вторая, ибо большинство монархий мыслятся как плод столкновения внешней (чужеземной, божественной, нетабуированной) и туземной сил. Их столкновение демонстрирует новым подданым инаковость и неограниченность пришельцев, что делает последних фаворитами в создании военной власти.
Условно большинство обществ не имеет в себе ни динамики, ни нужной внутренней свободы для собственного «завоевания». Будущий «герой-объединитель» должен быть изгнан с небес, пережить остракизм в своём сообществе за преступление-табу (инцест, убийство родителей, святотатство), добровольно покинуть свой род являясь «младшим принцем» и т. д. Новый монарх в любом случае носит отпечаток антиобщественности, он не скован законом и получает возможность не следовать ему. Наоборот, появление закона может стать лишь вторым шагом, на этапе «приручения» монарха.
Основные способы взаимодействия дихотомии «народ-монарх» описаны Д. Гербером и М.Саллинзом как стратегии «обожествления» и «сакрализации», где первая предоставляет королю божественные полномочия, а вторая божественные привилегии. При том, что казалось бы обе модели усиливают власть монарха на деле рост привилегий ведёт к изоляции лидера. Как божественная фигура он получает ряд ограничительных привилегий: начиная с чрезвычайно пышных и длительных церемоний, заканчивая заточением в Запретном замке или табу на прикосновением к земле и вкушению не-царской пищи.
Все классические проблемы божественной монархической власти — демонстрация монархом произвольной власти, монарх как козел отпущения, цареубийство (в поединке или в рамках жертвоприношении), использование статуэток монарха (эффигий), пророческая функция мертвых монархов в качестве оракулов — могут быть лучше всего поняты как различные ходы в непрерывной шахматной партии, идущей между монархом и его подданными, где монарх и его партия пытаются усилить божественность правителя, а народные группы — его сакрализацию. © Д. Гербер, М. Саллинз «О королях»
Божественно-сакральный статус и наличие «сверхлюдей» — потусторонних духов-правителей, порождает дилемму в новой плоскости, когда царь умирает. Оставаясь божественно-сакральной сущностью мертвый правитель необходимо причисляется к сомну духов в языческом обществе «космической политии». И тогда живой монарх получает предков в качестве реальных и сверхъестественных соперников. Что вновь есть ограничение власти для живых и тут же — абсолютизация её для мертвых.
В этом месте можно решить, что повествование уже достаточно расползлось. Действительно, работа «О королях» это сводное высказывание, а не последовательная повесть. И всё-таки мы подходим к ядру книги Д. Гербера и М. Саллиза. Эту центральную конструкцию сами авторы зовут конституирующей войной, и её суть заключена в том, что столкновение по наращиванию и сокращению суверенитета непреодолимо, а сама война — вездесуща.
То, что мы называем «социальным миром», на самом деле всего лишь перемирие в конституирующей войне между суверенной властью и «народом», или «нацией», — как политические образования, и то и другое появляется на свет в борьбе друг с другом. Более того, эта элементарная война предшествует войнам между нациями.
Назвать это «войной» — значит бросить вызов почти всей существующей политической теории. Будь то аргумент Карла Шмитта о том, что первым суверенным жестом является провозглашение разделения на друга и врага, или монополия на легитимное применение силы в пределах определенной территории у Макса Вебера, или утверждение, высказанное в «Африканских политических системах» (Fortes and Evans-Pritchard 1940), что государства суть образования, разрешающие конфликты внутри страны с помощью закона, а снаружи — с помощью войны, — но теория исходит из того, что существует фундаментальное различие между внутренним и внешним, и особенно между насилием внутри и насилием снаружи, что, собственно, и является конституирующим фактором самой природы политики.
В результате практически все (за исключением, пожалуй, антропологов), кто хочет обсудить природу «войны», начинают с примеров вооруженных конфликтов между двумя четко определенными политическими и территориальными образованиями — предполагается, что это либо национальные государства, либо что-то почти идентичное, — включающих столкновение армий, которое заканчивается либо завоеванием, либо тем или иным вариантом мира, достигнутого путем переговоров. Однако даже самый беглый взгляд на историю показывает, что лишь ничтожный процент вооруженных конфликтов принимал такую форму.
В действительности почти никогда не существует четкой границы между тем, что мы бы сейчас назвали «войной», и тем, что мы бы сейчас назвали «бандитизмом», «терроризмом», «набегами», «резней», «дуэлями», «мятежами» или «полицейскими операциями».
И всё же, чтобы рассуждать о войне абстрактно, нам приходится представлять себе идеализированную ситуацию, которая в реальности возникает крайне редко. Правда, во времена расцвета европейского колониализма, примерно с 1648 по 1950 год, европейские государства действительно пытались создать четкую систему правил для упорядочивания войн между национальными государствами, и в этот период и правда можно найти изрядное количество войн, которые действительно соответствуют этой абстрактной модели; но эти правила действовали только в пределах Европы, крошечного уголка земного шара. За ее пределами те же европейские державы приобрели дурнурную славу за пренебрежение торжественными соглашениями и готовность к любого рода неизбирательному насилию. © Д. Гербер, М. Саллинз «О королях»
Последняя обширная цитата позволит нам завершить обзор книги с верным акцентом. Суверенитет не обязательно возникает в точке абсолюта, но изначально стремиться к ней. Суверенитет — прерогатива правителя, и лишь затем народа, ибо «народ» вообще возникает только там, где для него присутствует оппонент. В широком демократическом смысле люди не считают себя народом, пока не столкнуться с тем, что объединит их, хотя бы как категорию мышления.
Революционные национальные государства воспринимают себя как носителей суверенитета, они отбирают его у монарха, таким образом, что казалось бы суверенитет вовсе перестаёт существовать. Ситуация безраздельного доминирования над самим собой абсурдна, но, видимо, здесь кроется источник популярности демократии: «народ» представляет, что навсегда распылил власть, устранив неизбирательное возмездие, на деле лишь заменив «суверена» на «суверенов».
Тем страшнее, что первым созданием «освобожденных наций» стали тоталитарные вожди массовых государств, которым нации вручили власть дикарей, зачеркнув столетия цивилизованной власти.
