Сумерки монархий и новое возрождение

Падение христианских монархий практически уничтожило вопрос об избрании королей. Монархия, как форма правления, признана в Европе устаревшей и архаичной, создание новых монархий никого не беспокоит и не вызывает тревоги. Парадоксальным образом считается, что начиная с двадцатого века кандидаты в монархи вымерли как вид и путей их появления не существует.

Сами монархии сыграли деятельную роль в таком подходе. Сформированная в 18-19 веках система европейского легитимизма отрицает способность кого бы то ни было вне династических связей получить царскую власть. Список претендентов ограничен, и оформлен в специальных законах. По сравнению с хаосом претендентов, кодификация кандидатов стала шагом вперёд, но она же уничтожила шанс возродить монархию вне списка конкретных лиц.

Базовой посылкой легитимизма является также богоданость Династии. Бог ставит Короля и никто не может его снять. Этот второй защитный механизм столь же убийственнен как и первый, хоть и строиться на ортодоксальном представлении о Всевластии Бога. Однако, если ранее христианский Бог даёт разных царей награждая или испытывая верность своих космических подданных, то легитимистский Бог даёт лишь добрых царей, с которыми нет иного взаимодействия кроме преданности.

Божественное право при этом является древнейшим из прав. Оно сочетает различные комбинации взаимодействия Бога и правителя, нередко описывая их взаимную вражду. В одном случае злой монарх, ведёт подданных к искупительным страданиям, и сражаясь с Богом он исполняет Его же волю, в другом случае, злой король именно потому и лишается власти, что его дела противоречат Богу. Последний случай — китайская концепция «мандата небес». Но только строгий легитимизм делает монархию одномерной, конструируя исторически незыблемый строй.

В начале двадцатого века немецкий социолог Роберт Михельс описал это явление так:

«Словно опираясь на потусторонний элемент, монархическая система, если мы рассмотрим её с государственно-правовой точки зрения, неприкасаема для прав человека и его воли, навечно и непреложно. Легитимное, юридически обоснованное, законное упразднение монархии, таким образом, невозможно, это сказки которыми пугают на ночь наивных политиканов. Королевская власть упразднима лишь по воле Божьей, которая, однако, непостижима»

Эти же обстоятельства, а также ограниченный список кандидатов, делает самым практичным способом упразднения монархии — убийство. Убийство членов династии сокращает число возможных королей и хаотизирует логику легитимизма, внося в неё ряд юридических неопределённостей и коллизий, всегда возникающих при делёжке большого наследства. Распадение династической партии в процессе резни также дезорганизует рядовых монархистов и, как следствие закрытости системы выбрасывает тщеславных людей в пул республики, где их карьерный рост теоретически бесконечен.

Что хуже, божественный легитимизм упраздняет харизматичность монарха. Являясь чрезмерно плотным защитным панцирем божественное право больше не требует от короля быть вождём, реформатором, военным или гражданским лидером своих подданных. Формула принятия собственной судьбы, как постоянного служения, которое может быть отозвано одномоментно и требует усилий к сохранению, трансформируется в лидерство, которое нельзя упразднить, и божественную санкцию любых действий или бездействий монарха.

Создание тоталитарных диктатур, харизматичных вождистских революционных режимов сразу после монархий подтверждает запрос на фигуру национального лидера. В течении десяти-пятнадцати лет с конца Первой мировой войны режимы Романовых, Гогенцоллернов, Габсбургов, Султанизм в Турции, итальянский и испанский монархические режимы получили замену в виде режимов Сталина, Гитлера, Ататюрка, Муссолини и Франко.

Эти режимы оказались полностью или квази республиканскими так как в каждом случае харизматический вождь (или тот, кого пропаганда делала таковым) занимал место монарха, как лидера и центра власти, но не мог сам стать королём, в том числе из-за наличия легитимистских табу. А так как диктатура не способна к воспроизводству иначе как династией (смотри КНДР или Иран), то и все названные режимы пришли к партийной олигархии во втором поколении и либеральной республиканской олигархии в последующих. Если, конечно, их не убили раньше.

Когда свинцовая пыль двадцатого века улеглась оказалось что стать королём в Европе невозможно. Право на королевский титул полностью узурпировано рядом старых европейских фамилий, непреложно чтущих с позиций летимизма упраздненных режимов уникальные права своей родовой корпорации. Эти же люди проявляют лояльность к республикам и не претендуют на реальное исполнение собственных властных прав. Легитимизм превращает династии в спойлеры монархии.

Верность старым династиям закрывает путь к активному действию. В отличии от республиканцев не занятых вопросом конкретного лидерства и четко сфокусированных на сломе системы, легитимисты сверяют удельный вес кандидатов прежде начала борьбы. Легитимизм уже не учитывает virtu лидеров, потому подобно Шарлю Морассу легитимисты вечно идут в переговоры с теми, кто не имеет амбиций власти. Встав в тупик монархические организации как «французское действие» аксьон франсес, эволюционируют в оплот бездействия и мучительных ожиданий.

Проблема в том, что обосновав режим, который невозможно упразднить, легитимисты также обосновали режим, который невозможно создать. Сочетания факторов прямого мистического вмешательства и кастрация списка претендентов умалила монархический выбор до 0, т.к никто уже не может быть признан однозначно достойным старым династическим законам и воле Божьей, «которая, однако, непостижима». Воля Божья также запрещала выборы монарха, хотя тремя веками раньше вопрос выборов не был критичным.

В прошлом падение монархий вело к смене династии. Род за родом чередовались в единой игре построения королевской власти, но в тот момент, когда список родов был ограничен одним, в игре осталось лишь два участника: династия и революция. Внешне неуязвимая конструкция, на деле продемонстрировала гиперхрупкость лопнув от нескольких антилегитимистских ударов. Для примера, за три тысячи лет Древний Египет пережил смену тридцати династий, не говоря об отдельных монархах, но европейский легитимизм рухнул одномоментно, оставив наблюдателей в недоумении.

В последствии, яд легитимизма отравил уже новые поколения консерваторов, предпочитавших монархизм как стиль, монархизму как действию. Развивая мысль что монархия уничтожена прогрессом, который не остановим, хоть и вреден, монархисты отказались от политики, мигрировав в область культуры и правой ностальгии. Но прогресса как известно не существует, и не каждое следующее действие a priori лучше предыдущего.

Здесь мы подходим к вопросу каким образом может быть восстановлена монархическая власть, не касаясь её очевидных преимуществ. В истории России имеется весомый пример Великой реставрации государства — Земский собор 1613 года. Как известно, Россия, в отличии от Египта знала только две династии: Рюриковичи и Романовы. Связующее звено между ними переставляет кровоточащая рана десятилетней гражданской войны, и, тем не менее, вопрос об избрании царя был преодолён.

Стоит обратиться к моделям власти задействованным в тот период. Краткий пересказ событий звучит так: все наследники Ивана Грозного умерли, один — успел стать царём, прерванную линию сменило избрание Годунова, не получившее однако поддержки для крепкого царствования, затем пришел самозванец Лжедмитрий (Император Димитрий — в своём латинском титуле), его сверг Шуйский, не избранный никем, а его сверг военный лидер Ляпунов, в то время как Москва приняла польский гарнизон и временное правительство «семибоярщины».

«Города же все пребывали в разногласиях: одни присоединились к полякам и литовцам и вместе с еретиками проливали христианскую кровь; другие же присоединились к ворам, к так называемым царевичам, и тоже стали врагами православных христиан, не меньше того кровь проливали; иные российские города оказались под властью немцев; прочие же, отделившись, управлялись самостоятельно, так что Московскому государству ниоткуда не было помощи»

Так повествует сказание с продолжительным названием «О явлении чудотворца Сергия Козьме Минину и о собирании ратных людей для освобождения государства».

На момент 1610 года сам суверенитет, как способность создавать власть, был уничтожен. Речь шла не о потере независимости, но о том, что отдать приказ, принять чрезвычайное решение, которое по Карлу Шмитту и есть ядро суверенитета не мог никто. Положения легитимизма требовали бы от нас искать несуществующих наследников прерванной царской линии. Либо ждать выдвижения достойного претендента, среди избытка малоприятных в моральном и религиозном смысле вождей.

Решение этого вопроса требовало ловкости недоступной позднейшим доктринёрам абсолютизма. Который, сам по сути был мифологичен. России требовалась временная модель республиканской диктатуры, которая и была создана в 1612 году в Нижнем Новгороде. В данном случае речь шла не о либеральной республике современности, а о том, что больше всего напоминает Древний Рим. Его диктаторы избирались и брали чрезвычайные полномочия в интересах республики. Русские диктаторы Минин и Пожарский действовали в интересах монархии.

Последнее уточнение вводит парадоксальный термин «монархическая диктатура», подразумевая не произвол монарха, но чрезвычайный нединастический режим на защите трона. Его не следует путать с «диктатурой монархистов», которая будет лишь властью политической партии, хотя и то, и другое могут совпадать.

Итак, в 1612 году в арсенале русских монархистов оказался причудливый набор институций и условий их действия: Нижний Новгород как самостоятельный полис, голосами жителей избрал двух вождей — Минина и Пожарского, обсуждения проходили в режиме форумов, где Козьма Минин демонстрировал талант оратора, сам являясь торговцем-говядырем по роду своей деятельности, возглавив чрезвычайный «Совет всея земли» Минин получил статус «выборный всей земли» и стал первым избранным нединастическим правителем России.

Минин использовал механизм отчуждения власти через выборы: став избранным лидером, он понял, что имеет право действовать на всех избирателей, его полномочия были таковы, что позволили наравне с добровольным взносом на армию ввести чрезвычайный налог, равный трети собственности, вне зависимости от участия в голосовании за или против. «Совет всея земли» также создал свои вооруженные отряды, а цели в прокламациях декларировались «до избрания царя», что отдельно подчеркивает характер модели как «монархической диктатуры».

Война этой «добровольческой армии» русского ополчения несла прямую связь с провиденциальным элементом. Проще говоря: Бог и святые лично вмешивались в ход событий в представлении их участников. Сам Кузьма Минин подобно Жанне Д’Арк испытал мистические встречи в сновидениях, где Сергий Радонежский наставил его в ораторстве и создании войска. Последний стал покровителем обороны своей же Троицко Сергиевой Лавры, выдержавшей длительную осаду со стороны польских наёмников Второго Лжедмитрия.

Сама по себе церковь стала центром патриотической пропаганды. Если Лжедмитрий Третий (да, уже третий), семибоярщина, поляки и Первое Ополчение (неудачное антипольское войско занявшее часть страны и столицы), рассылали свои грамоты с призывом к подчинению, то церковь работала на воссоздание суверенной монархии, распространяя собственные прокламации в каждый самостоятельный, мятежный, или пропатриотический русский полис. Авраамий Палицын, келарь Троице-Сергиева монастыря напрямую вмешивался в политические события организовав в Лавре издание прорусской агитации:

«Имея у себя писцов, быстрых и знающих, он, сидя с ними, порою по ночам, писал поучительные грамоты и посылал их во все города. […] Эти грамоты, написанные его преподобными трудами, достигли многих городов, и люди, читавшие их, приходили в сокрушение».

Тот же Палицын участвовал в координации русских войск, когда Второе ополчение вышло к Москве и сошлось с Первым. Это первое Ополчение было армией казаков, части дворянства и состояло из полевых вождей, мятежников и честолюбивых лидеров, часть из которых в разное время высказала претензии на трон, а их войска не в последнюю очередь грабили население в счёт своей службы. В решающий момент Палицын смог дать мистическое указание и объявил о раздаче казны Троицко-Сергиевой Лавры, сагитировав первое ополчение выйти на помощь Пожарскому в битве за Москву.

Борьба «Совета всея земли» и Второго ополчения подчинялась провиденциальному смыслу на практике. Эта религиозная армия под знаменем Иисуса Навина, наступала на армию ереси, сочетая национальную миссию с куда более объемной религиозной. «Монархическая диктатура» здесь не имела нужды в дополнительных божественных обоснованиях собственной способности провести процедуру избрания, каковое избрание в любом случае регулировал и направлял лично Бог.

В 1613 году, по освобождении Москвы, выбор царя и династии был сделан. Участие в акте избрания 500 представителей Русской земли, среди которых бывшие польские заключенные из числа семибоярщины, участники походов двух Лжедмитриев, ополченцы первого призыва и мятежные массы казачества, превратило выборы в момент заключения общего договора о взаимном признании и переучреждении государства.

Чистое политическое действие в сочетании православной мистики, военного насилия, бесстрашном и не доктринальном сочетании государственных форм и институций сделали победу русских монархистов 1613 года особенно ярким событием, на фоне материальной и духовной слабости монархистов последнего столетия. Эта слабость стала следствием рождения идеологий, зонтичных ярлыков, ношение которых якобы объединяет миллионы личностей на уровне doxa’ы, но недейственных на уровне praxis’а.

Легитимизм воспринял форму идеологии, декларируя единство юридических идей, вместо единства воли к власти. Но и здесь нашлись примеры доблести вне полей юридизма. В течении Гражданской войны 1917–1922 гг. отдельные русские монархисты проявили героизм и личное virtu, стремясь не только к славе, но к максимальной доблести как средству возрождения. Республиканцам-большевикам пришлось отдать должное этим людям, создав образ белогвардейца сочетавшего безумие, отрешенность, гордость, презрение к себе, к самим большевикам и к смерти.

Широко известна цитата большевика Фрунзе: «В нашей политической борьбе — кто может быть нашим достойным противником? Только не слюнтяй Керенский и подобные ему, а махровые черносотенцы. Они способны были бить и крошить так же, как на это были способны мы»

Полковник Дроздовский, барон Унгерн, генерал Дитерихс, — в русском контексте стали символом сопротивления новому миру тоталитарной машинерии утопии социализма. Упоминание этих лиц активирует их главное оружие — фатализм героического поражения, помещая героев русской монархии на один уровень с Троянцами Элиады и рыцарством Роланда, гибнущем от стрел арабов в ущельях Ронцеваля.

Легитимизм плох ещё и тем что рубит это virtu, смещая фокус на юридический вопрос наследства. В век, когда православие нуждается в воинах Иисуса Навина, легитимизм предлагает скромную адаптацию из уважения к старым законам, и вместо борьбы за собственную религиозную и национальную идентичность постулирует ожидание божественной интервенции в своих, никак не защищенных интересах.

В конечном счёте судьба белого населения Европы зависит от способности отказаться от государственной социал-демократии, принять своё право на семью, оружие и собственность, возможность конфликта и проявление доблести, принять право на собственную землю и собственную кровь, на избыточность своих притязаний. Ветхое здание легитимизма такой же мусор на этом пути, как и фашистские, левые и демократические конструкции. Нации стоят в онтологическом тупике, не способные взглянуть назад и наблюдающие перед собой стену.

Снести легитимизм значит открыть путь к действию. Истинная монархия хранит потенциал ополчения, избрания и божественного вмешательства. Это утраченное знамя мёртвой земли призывает всех ушедших в лес начать личную борьбу за трон, вместо тихой смерти мышиного рая социал-демократии.