logo
Инновационный Ченнелинг и ЭнергоМедицина  Духовные технологии. Мистические опыты. Развиваю сверхспособности. Раскрываю потенциал. Учу эффективно управлять реальностью
Публикации Уровни подписки Контакты О проекте Фильтры Обновления проекта Контакты Поделиться Метки
О проекте
Вам для полноты жизни прямо сейчас нужно то, что Вы никогда не использовали. Медицину Нового Времени https://ekoduh.ru/med Умные божественные энергии, данные человечеству свыше для очищения чакр и каналов и мягкого пробуждения внутренней духовной энергии. Они производят изменения в наиболее гармоничном для вас объеме. В фоновом режиме. На автопилоте.
Мои техники приводят в гармонию любые области в теле и жизни, с которыми соприкасается. Для этого не существует расстояний, не требуется каких-то специальных условий для практики или долгого обучения. Таким образом это также по праву Самая Простая и Удобная система Исцеления.
Обучившись, Вы сможете исцелять себя и других энергией как контактно, так и на расстоянии, применяя лишь намерение. Так же, вы сможете влиять на события вашей жизни, очищать карму, помещения и многое, многое другое, но самое главное — это возможность самопознания и духовного развития.
Те самые энергии, которые оживляют, вдыхают жизненную силу и побуждают наше тело и сознание. И выравнивают вас на духовном уровне.
Менделеев Д. И. при жизни в своей разработанной таблице «Периодическая система химических элементов» назвал и поставил первым — эфир. Эфир — первородная субстанция, на основе которой порождается все живое, все органы и системы организма. Он пронизывает и наполняет все Миры и Пространства собой, создавая благоприятные условия для Жизни.
Работая по этим техникам с космическими энергиями, вы наполняете себя эфиром. Зная как работать с эфиром, умея наполнять свой организм эфиром, вы получаете дополнительное время жизни.
Применяйте принципы естественного самосохранения в окружающей среде, бережно помогайте своему организму правильно функционировать, опираясь на его внутренние резервы и вы будете порождать в нем эфир, то есть продлевать себе жизнь. Так вы обретёте новый источник долголетия.
Я проделал нелегкий путь через безнадежные осложнения, трудности с разными системами организма, сражаясь с так называемыми «неизлечимыми» заболеваниями. Но вопреки всему я умудрился всё исправить и от всего освободиться.
Мне стало совершенно ясно, что «стандартная» интерпретация здоровья не является противоядием от всех проблем. Вот почему я внедрил соответствующие понятия «Галактическая Медицина», «Духовное Выравнивание», «Медицина Нового Времени» и «Эфирная Медицина», раграничивая их от методов и подходов, сложившихся повсеместно.
Эти термины означают, что взращиваемый подход базируется на системном знании о взаимосвязи человека и окружающей среды, вИдении человека как целостной экосистемы.
Пройдя продолжительный путь проб и ошибок, я нашел верные решения. И теперь могу передать своей методикой. Я демонстрирую возможности, которые раскрылись мне. А применять ли их — такой отклик найти в себе должны вы сами.
Если вы хотите жить долго, уверенно и счастливо, осознанно, пробужденно, приглашаю вас в ряды космического человечества!
Всем успешным участникам выдается Сертификат.
А для тех кто по каким-то причинам не может начать обучение, мы предлагаем ЭНЕРГОСЕАНСЫ для решения самых разных, порой неожиданных задач. Вы — отдельный пиксель Сущего, составная часть вселенского сознания, называемой Богом, и вы в каждый момент времени управляете своей судьбой, ведь она в ваших.
Давно хотели приобщиться к духовным, эзотерическим и оздоровительным практикам? Это знак.
Практики не требуют никакой особой подготовки, овладеть этой практикой может любой: и ребенок, и бабушка из деревни, и академик.
Присоединяйтесь, если чувствуете отклик, готовность практиковать и получать новые знания!

Андрей Кожевников — ваш проводник высоковибрационных энергий. Энерготерапевт. Мастер Рэйки. Космоэнергет. Ченнелер. НеоЛекарь. ЭкоИдеолог.
Присоединяйтесь https://ekoduh.ru/med
Публикации, доступные бесплатно
Уровни подписки
Единоразовый платёж

Благодарю ‎тех, кто ‎своими‏ ‎пожертвованиями великодушно и безвозмездно ‎поддерживает‏ ‎меня ‎и ‎мои ‎инновации, ‎исследования‏ ‎и ‎поиски.‏ ‎Это ‎помогает ‎мне ‎не‏ ‎останавливаться‏ ‎на‏ ‎достигнутом и постоянно ‎развиваться!

Помочь проекту
Бронза 650 ₽ месяц 6 630 ₽ год
(-15%)
При подписке на год для вас действует 15% скидка. 15% основная скидка и 0% доп. скидка за ваш уровень на проекте Инновационный Ченнелинг и ЭнергоМедицина

Ценная поддержка. Это базовый уровень подписки. Вы получаете доступ к видео, текстам и фотографиям публикаций. Посты выкладываются ежемесячно. В них обсуждаются практические и теоретические вопросы, даются описания практик, не требующих получения инициаций, настроек и прохождения курсов.

Оформить подписку
Серебро 2 490 ₽ месяц 25 398 ₽ год
(-15%)
При подписке на год для вас действует 15% скидка. 15% основная скидка и 0% доп. скидка за ваш уровень на проекте Инновационный Ченнелинг и ЭнергоМедицина

Искренне признательная поддержка. На этом уровне вы получаете доступ к видео, текстовым публикациям и фотографиям плюс возможность комментировать посты и задавать вопросы по теме публикаций! Эта реальная возможность начать вникать в тонкости процессов.

Оформить подписку
Золото 3 950 ₽ месяц 40 290 ₽ год
(-15%)
При подписке на год для вас действует 15% скидка. 15% основная скидка и 0% доп. скидка за ваш уровень на проекте Инновационный Ченнелинг и ЭнергоМедицина

Важнейший вклад в Будущее. На этом уровне помимо всего остального будут выставляться особые видеолекции, медитации длительностью от нескольких минут до часа, с помощью которых вы сможете лучше разобраться, как выполнять практики, не требующие получения инициаций, настроек и прохождения курсов.

Оформить подписку
Платина 9 500 ₽ месяц 96 900 ₽ год
(-15%)
При подписке на год для вас действует 15% скидка. 15% основная скидка и 0% доп. скидка за ваш уровень на проекте Инновационный Ченнелинг и ЭнергоМедицина
Доступны сообщения

Усиливающий Дар Творчества. На этом уровне, вам открывается доступ к полноценному всестороннему обучению. Вы можете получать инициации, допуски, подключение, настройки и проходить курсы по всем программам развития. Полный инструктаж во всех аудиовизуальных формах с подробной обратной связью!

Оформить подписку
ЗОЖ-Консультация или ЭнергоСеанс 10 500 ₽ месяц
Доступны сообщения

Реальная ЗОЖ-распаковка. Одна сессия по переписке. Условия и иные варианты: тарифы https://ekoduh.ru/diet

Оформить подписку
Фильтры
Обновления проекта
Метки
рэйки 49 рейки 47 ченнелер 45 ченнелинг 45 эзотерика 45 энерготерапевт 45 энерготерапия 45 контактер 43 биоэнергетика 38 контактерство 38 магия 38 проводник 38 цивилизации 38 экстрасенс 38 андрей кожевников 37 космохилинг 37 неоченнелинг 37 саморазвитие 31 управление реальностью 30 сверхспособности 29 духовный рост 27 космоэнергетика 25 новые энергии 25 энергетика 25 энергия 23 верные решения 22 видение 22 духовные практики 22 здоровье 21 тонкии материи 21 чакры 21 энергосеанс 21 кундалини 19 третий глаз 19 Всевышний 18 акаши 17 Ангелы 17 архангелы 17 боги 17 божества 17 внеземные цивилизации 17 высшее я 17 высшие силы 17 галактион 17 галактическая форма 17 галактический язык 17 галактическое звучание 17 Господь 17 защита 17 интуиция 17 Карма 17 медитация 17 медиум 17 плотность 17 послание 17 рейкист 17 рэйкист 17 святые 17 скрытые способности 17 христианство 17 целительство 17 ци 17 экстрасенсорика 17 ЯСНОВИДЕНИЕ 17 яснознание 17 новые_энергии 15 энергопрактики 8 натуропатия 7 Осознанность 7 долголетие 6 вкус жизни 2 желания 2 энергомассаж 2 Активация матрицы 1 актурианское 1 актурианцы 1 алтарная работа 1 алтарь 1 безопасность 1 бодхисаттва 1 взаимоотношения 1 выравнивание 1 духовное восхождение 1 знание 1 зов Cердца 1 зона комфорта 1 клуб 1 клубная система 1 конфликт 1 кутхуми 1 мозг 1 мосты 1 НООСФЕРА 1 объективность 1 Ограничение 1 окружение 1 подписки 1 подписчики 1 Порочный круг 1 потоки 1 права 1 привычные сценарии 1 признание 1 пробуждение 1 программы развития 1 просветление 1 психотерапия 1 риск 1 свобода 1 связи 1 семена жизни 1 ситуации 1 скрытые ресурсы 1 сознание 1 сон 1 суперсила 1 тарифы 1 тонкий мир 1 тревога 1 уровни подписок 1 хаос 1 энерговыравнивание 1 Больше тегов
Читать: 2+ мин
logo Инновационный Ченнелинг и ЭнергоМедицина

Клубная система и возможности подписок в проекте "ЭнергоМедицина"

Друзья!

Благодарю ‎вас‏ ‎за ‎то, ‎что ‎вы ‎своими‏ ‎подписками ‎поддерживаете‏ ‎меня‏ ‎и ‎мои ‎инновации,‏ ‎исследования ‎и‏ ‎поиски. ‎Это ‎помогает ‎мне‏ ‎не‏ ‎останавливаться ‎на‏ ‎достигнутом ‎и‏ ‎идти ‎вперёд, ‎постоянно ‎развиваться, ‎не‏ ‎отвлекаясь.‏ ‎Вы ‎–‏ ‎неотъемлемая ‎часть‏ ‎большого ‎дела ‎во ‎благо ‎всей‏ ‎Вселенной.

В‏ ‎рамках‏ ‎моей ‎клубной‏ ‎системы ‎предлагаю‏ ‎следующие ‎варианты‏ ‎подписок:

Уровень‏ ‎«бронза» ‎предназначен‏ ‎для ‎тех, ‎кто ‎только ‎что‏ ‎познакомился ‎с‏ ‎энергопрактиками‏ ‎и ‎хочет ‎испытать‏ ‎силу ‎этих‏ ‎техник. ‎На ‎этом ‎уровне‏ ‎доступ‏ ‎даётся ‎к‏ ‎основным ‎вводным‏ ‎материалам ‎– ‎текстам ‎и ‎изображениям.‏ ‎Материала‏ ‎здесь ‎будет‏ ‎достаточно ‎много.‏ ‎Так ‎что ‎если ‎вы ‎сможете‏ ‎освоить‏ ‎хотя‏ ‎бы ‎некоторые‏ ‎из ‎описанных‏ ‎здесь ‎техник,‏ ‎это‏ ‎даст ‎вам‏ ‎достаточный ‎опыт ‎для ‎выполнения ‎практик,‏ ‎не ‎предполагающим‏ ‎получения‏ ‎инициаций ‎и ‎прохождения‏ ‎курсов. ‎После‏ ‎этого ‎вам ‎предстоит ‎решить:‏ ‎оставаться‏ ‎со ‎мной‏ ‎и ‎переходить‏ ‎на ‎более ‎высокие ‎уровни, ‎либо‏ ‎продолжить‏ ‎плавание ‎самостоятельно.

«Серебряный»‏ ‎уровень ‎отличается‏ ‎от ‎«бронзы» ‎тем, ‎что ‎здесь‏ ‎возможно‏ ‎оставлять‏ ‎комментарии ‎и‏ ‎задавать ‎вопросы‏ ‎по ‎теме‏ ‎изложения,‏ ‎на ‎которые‏ ‎обязательно ‎будет ‎дан ‎ответ.

«Золотой» ‎уровень‏ ‎даёт ‎полный‏ ‎доступ‏ ‎ко ‎всем ‎опубликованным‏ ‎материалам, ‎загруженным‏ ‎файлам, ‎видео-лекциям, ‎медитациям, ‎разнообразным‏ ‎практикам,‏ ‎не ‎требующим‏ ‎получения ‎инициаций‏ ‎и ‎прохождения ‎курсов.

«Платиновый» ‎уровень ‎позволит‏ ‎вам‏ ‎находиться ‎со‏ ‎мной ‎в‏ ‎личном ‎контакте ‎и ‎получать ‎от‏ ‎меня‏ ‎индивидуальные‏ ‎советы, ‎получать‏ ‎посвящения, ‎инициации‏ ‎и ‎проходить‏ ‎курсы‏ ‎по ‎всем‏ ‎программам ‎развития ‎с ‎полноценным ‎инструктажем‏ ‎во ‎всех‏ ‎аудиовизуальных‏ ‎формах!

Как ‎оказалось, ‎есть‏ ‎довольно ‎много‏ ‎людей, ‎которые ‎хотят ‎воспользоваться‏ ‎моими‏ ‎знаниями ‎и‏ ‎технологиями, ‎но‏ ‎участвовать ‎в ‎их ‎создании ‎не‏ ‎хотят.‏ ‎Они ‎приобретают‏ ‎доступ ‎в‏ ‎складчину: ‎покупают ‎одну ‎подписку, ‎а‏ ‎смотрят‏ ‎по‏ ‎ней ‎двадцать‏ ‎или ‎более‏ ‎человек. ‎Этих‏ ‎людей‏ ‎я ‎предупреждаю‏ ‎о ‎том, ‎что ‎им ‎всё‏ ‎равно ‎придётся‏ ‎внести‏ ‎плату, ‎но ‎иным‏ ‎путём. ‎Часть‏ ‎их ‎жизненных ‎сил ‎придёт‏ ‎ко‏ ‎мне, ‎чтобы‏ ‎помочь ‎делать‏ ‎мою ‎работу. ‎Мне ‎кажется, ‎гораздо‏ ‎проще‏ ‎легально ‎подписаться.

Прошу‏ ‎понять ‎меня‏ ‎правильно. ‎На ‎моих ‎ресурсах ‎я‏ ‎активно‏ ‎делюсь‏ ‎результатами ‎своего‏ ‎творчества: ‎программами‏ ‎развития, ‎произведениями,‏ ‎книгами,‏ ‎методичками ‎по‏ ‎многим ‎областям ‎жизни ‎и ‎разнообразным‏ ‎потребностям ‎человека.‏ ‎Я‏ ‎делаю ‎это ‎бесплатно.‏ ‎Но ‎методики,‏ ‎которые ‎способны ‎исцелить ‎и‏ ‎дать‏ ‎новый ‎импульс‏ ‎к ‎жизни,‏ ‎всестороннему ‎развитию ‎и ‎духовному ‎восхождению‏ ‎–‏ ‎это ‎уже‏ ‎кармическая ‎область.‏ ‎Чтобы ‎избежать ‎образования ‎новых ‎долгов,‏ ‎самый‏ ‎простой‏ ‎способ ‎–‏ ‎легально ‎подписаться.‏ ‎


Читать: 31+ мин
logo Андрей Малахов

Точка зрения пролетариата. Лукач

Дьёрдь ‎Лукач‏ ‎в ‎работе ‎«Истории ‎и ‎классового‏ ‎сознания» ‎развернуто‏ ‎подчеркивает,‏ ‎что ‎буржуазный ‎капитализм‏ ‎является ‎доведенным‏ ‎до ‎конца ‎уничтожением ‎(овеществлением)‏ ‎человека.

Цитата:‏ ‎«Общественное ‎бытие‏ ‎уничтожило ‎человека‏ ‎как ‎человека; ‎однако, ‎с ‎другой‏ ‎стороны,‏ ‎одновременно ‎выявляется‏ ‎принцип ‎того,‏ ‎как ‎должен ‎быть ‎идейно ‎восстановлен‏ ‎социально‏ ‎уничтоженный,‏ ‎раздробленный, ‎разорванный‏ ‎между ‎частичными‏ ‎системами ‎человек». [1]

Обращаясь‏ ‎к‏ ‎буржуазному ‎мышлению,‏ ‎Лукач ‎оговаривает, ‎что ‎буржуа ‎принимает‏ ‎свою ‎форму‏ ‎бытия‏ ‎за ‎действительность. ‎То‏ ‎есть, ‎говоря‏ ‎языком ‎Маркса, ‎принимает ‎свою‏ ‎форму‏ ‎ложного ‎сознания‏ ‎за ‎действительную‏ ‎историю.

Цитата: ‎«Мысль ‎буржуазного ‎класса ‎наивно‏ ‎отождествляла‏ ‎формы, ‎в‏ ‎которых ‎она‏ ‎должна ‎была ‎мыслить ‎мир ‎согласно‏ ‎своему‏ ‎общественному‏ ‎бытию, ‎с‏ ‎самим ‎бытием,‏ ‎с ‎действительностью».

Лукач‏ ‎рассматривает‏ ‎конфликт ‎между‏ ‎формой ‎и ‎содержанием. ‎Форма ‎отрицает‏ ‎то ‎содержание,‏ ‎которое‏ ‎она ‎не ‎может‏ ‎познать ‎и‏ ‎тем ‎самым ‎включить ‎в‏ ‎себя.‏ ‎В ‎результате‏ ‎иррациональное ‎(«данность»)‏ ‎исключается ‎и ‎остается ‎только ‎бытие‏ ‎формы,‏ ‎которое ‎является‏ ‎не ‎«данным»‏ ‎(как ‎естественная ‎фактичность), ‎а ‎произведенным‏ ‎самим‏ ‎человеком.‏ ‎Мыслительные ‎формы‏ ‎буржуа ‎производят‏ ‎бытие ‎буржуа,‏ ‎наивно‏ ‎отождествляя ‎его‏ ‎с ‎действительностью.

Такой ‎мир ‎форм ‎является‏ ‎овеществленным ‎миром,‏ ‎который,‏ ‎повторюсь, ‎по ‎Лукачу‏ ‎достигает ‎своего‏ ‎апогея ‎в ‎зрелом ‎модерне.

Цитата:‏ ‎«Полная‏ ‎капитуляция ‎перед‏ ‎этой ‎проблемой,‏ ‎отказ ‎от ‎ее ‎преодоления ‎прямо‏ ‎ведет‏ ‎к ‎различным‏ ‎формам ‎фикционализма:‏ ‎к ‎отрицанию ‎всякой ‎„метафизики“ ‎(в‏ ‎смысле‏ ‎науки‏ ‎о ‎бытии),‏ ‎к ‎установке‏ ‎на ‎познание‏ ‎отдельных,‏ ‎строго ‎специализированных‏ ‎частичных ‎областей ‎при ‎помощи ‎точно‏ ‎им ‎соответствующих,‏ ‎абстрактно-калькуляционных‏ ‎частичных ‎систем. ‎При‏ ‎этом ‎не‏ ‎предпринимается ‎ни ‎малейшей ‎попытки‏ ‎(и‏ ‎всякая ‎такая‏ ‎попытка ‎даже‏ ‎квалифицируется ‎как ‎„ненаучная“), ‎отталкиваясь ‎отсюда,‏ ‎овладеть‏ ‎единым ‎образом‏ ‎всем ‎миром‏ ‎познаваемого ‎в ‎целом. ‎<…> ‎И‏ ‎не‏ ‎следует‏ ‎забывать, ‎что,‏ ‎— ‎как‏ ‎было ‎показано‏ ‎в‏ ‎конце ‎первой‏ ‎главы, ‎— ‎возникновение ‎строго ‎разграниченных‏ ‎частных ‎наук,‏ ‎совершенно‏ ‎независимых ‎друг ‎от‏ ‎друга ‎как‏ ‎по ‎предмету, ‎так ‎и‏ ‎по‏ ‎методу, ‎уже‏ ‎предполагает ‎признание‏ ‎неразрешимости ‎данной ‎проблемы».

Лукач ‎вновь ‎подчеркивает,‏ ‎что‏ ‎наука ‎в‏ ‎ее ‎нынешнем‏ ‎виде ‎(то ‎есть ‎модернистская ‎наука‏ ‎как‏ ‎таковая)‏ ‎занята ‎лишь‏ ‎дроблением ‎мира‏ ‎и ‎не‏ ‎ставит‏ ‎вопрос ‎о‏ ‎его ‎целостном ‎постижении.

Констатировав ‎уничтожение ‎человека‏ ‎в ‎буржуазном‏ ‎обществе.‏ ‎Лукач ‎ставит ‎вопрос‏ ‎о ‎преодолении‏ ‎буржуазного ‎общества.

Цитата: ‎«Классическая ‎философия‏ ‎оказывается‏ ‎в ‎следующем‏ ‎исторически ‎парадоксальном‏ ‎положении: ‎по ‎своему ‎замыслу ‎она‏ ‎направлена‏ ‎на ‎мыслительное‏ ‎преодоление ‎буржуазного‏ ‎общества, ‎на ‎спекулятивное ‎возрождение ‎уничтоженного‏ ‎в‏ ‎этом‏ ‎обществе ‎и‏ ‎посредством ‎него‏ ‎человека, ‎—‏ ‎но‏ ‎в ‎своих‏ ‎результатах ‎она ‎пришла ‎к ‎полному‏ ‎идейному ‎воспроизведению,‏ ‎к‏ ‎априорной ‎дедукции ‎буржуазного‏ ‎общества. ‎<…>‏ ‎Продолжение ‎же ‎сделанного ‎ею‏ ‎поворота,‏ ‎выводящего ‎уже,‏ ‎по ‎крайней‏ ‎мере, ‎методически ‎за ‎пределы ‎буржуазного‏ ‎общества,‏ ‎овладение ‎диалектическим‏ ‎методом ‎как‏ ‎методом ‎истории, ‎— ‎это ‎выпало‏ ‎на‏ ‎долю‏ ‎класса, ‎который‏ ‎в ‎силу‏ ‎своих ‎жизненных‏ ‎условий‏ ‎смог ‎в‏ ‎себе ‎самом ‎открыть ‎тождественный ‎субъект-объект‏ ‎истории, ‎субъект‏ ‎дела-действия,‏ ‎конкретное ‎„Мы“ ‎генезиса:‏ ‎это ‎выпало‏ ‎на ‎долю ‎пролетариата».

Следующий ‎раздел‏ ‎работы‏ ‎Лукача ‎называется…

Точка‏ ‎зрения ‎пролетариата

Цитата:‏ ‎«Наше ‎исходное ‎положение, ‎что ‎при‏ ‎капитализме‏ ‎общественное ‎бытие‏ ‎— ‎в‏ ‎своей ‎непосредственности ‎— ‎одинаково ‎для‏ ‎буржуазии‏ ‎и‏ ‎пролетариата, ‎сохраняет‏ ‎свою ‎силу.‏ ‎Сюда ‎мы‏ ‎можем‏ ‎теперь ‎добавить,‏ ‎что ‎это ‎одинаковое ‎бытие, ‎движимое‏ ‎классовыми ‎интересами,‏ ‎удерживает‏ ‎буржуазию ‎в ‎оковах‏ ‎данной ‎непосредственности,‏ ‎тогда ‎как ‎пролетариат ‎оно‏ ‎толкает‏ ‎за ‎ее‏ ‎пределы».

Пролетариат ‎является‏ ‎могильщиком ‎буржуазного ‎бытия, ‎взращенным ‎этим‏ ‎бытием.

Цитата:‏ ‎«Ибо ‎в‏ ‎общественном ‎бытии‏ ‎пролетариата ‎неотразимее, ‎чем ‎в ‎бытии‏ ‎буржуазного‏ ‎класса,‏ ‎обнаруживается ‎диалектический‏ ‎характер ‎истории‏ ‎и, ‎следовательно,‏ ‎опосредствованный‏ ‎характер ‎каждого‏ ‎момента, ‎который ‎лишь ‎в ‎опосредствованной‏ ‎тотальности ‎находит‏ ‎свою‏ ‎истину, ‎свою ‎подлинную‏ ‎предметность. ‎Осознать‏ ‎диалектическую ‎сущность ‎своего ‎бытия‏ ‎—‏ ‎это ‎для‏ ‎пролетариата ‎вопрос‏ ‎жизни ‎и ‎смерти, ‎тогда ‎как‏ ‎буржуазия‏ ‎в ‎своей‏ ‎повседневной ‎жизни‏ ‎маскирует ‎диалектическую ‎структуру ‎истории ‎абстрактно-рефлексивными‏ ‎категориями‏ ‎квантификации,‏ ‎бесконечного ‎прогресса‏ ‎и ‎т.‏ ‎д., ‎чтобы‏ ‎затем‏ ‎в ‎момент‏ ‎социального ‎перелома ‎пережить ‎непредвиденные ‎катастрофы».

Буржуазия‏ ‎пытается ‎продлить‏ ‎свое‏ ‎существование ‎через ‎представление‏ ‎о ‎«бесконечном‏ ‎прогрессе», ‎пишет ‎Лукач. ‎Буржуа‏ ‎считает,‏ ‎что ‎идет‏ ‎путем ‎познания‏ ‎мира, ‎подразумевая, ‎что ‎его ‎бесконечно‏ ‎дробящее‏ ‎познание ‎в‏ ‎конце ‎концов‏ ‎объяснит ‎всё. ‎То ‎есть ‎овеществит‏ ‎всё.‏ ‎Всему‏ ‎придаст ‎заданную‏ ‎форму. ‎Фокус‏ ‎заключается ‎в‏ ‎том,‏ ‎что, ‎поскольку‏ ‎такое ‎познание ‎бесконечно, ‎то ‎бесконечной‏ ‎оказывается ‎и‏ ‎буржуазия.

Теперь‏ ‎заменим ‎термин ‎«буржуазия»‏ ‎на ‎«модерн».‏ ‎И ‎получим ‎исчерпывающее ‎описание‏ ‎эгоистичной‏ ‎веры ‎модернистского‏ ‎человека ‎в‏ ‎науку. ‎Советского ‎человека ‎это ‎касается‏ ‎в‏ ‎полной ‎мере.

Цитата:‏ ‎«Для ‎рабочего‏ ‎время ‎его ‎работы ‎не ‎выступает‏ ‎одной‏ ‎только‏ ‎объективной ‎формой‏ ‎продаваемого ‎им‏ ‎товара, ‎т.‏ ‎е.‏ ‎его ‎рабочей‏ ‎силы. ‎(Заметим, ‎что ‎в ‎этой‏ ‎форме ‎и‏ ‎для‏ ‎самого ‎рабочего ‎проблема‏ ‎сводится ‎к‏ ‎обмену ‎эквивалентов, ‎следовательно, ‎к‏ ‎количественному‏ ‎отношению.) ‎Сверх‏ ‎того, ‎рабочее‏ ‎время ‎оказывается ‎для ‎рабочего ‎и‏ ‎определяющей‏ ‎формой ‎его‏ ‎существования ‎как‏ ‎субъекта, ‎как ‎человека. ‎Этим, ‎однако,‏ ‎непосредственность‏ ‎и‏ ‎методически ‎вытекающее‏ ‎из ‎нее‏ ‎неподвижное ‎противостояние‏ ‎субъекта‏ ‎и ‎объекта‏ ‎отнюдь ‎еще ‎не ‎преодолеваются ‎полностью.‏ ‎Но ‎в‏ ‎проблеме‏ ‎рабочего ‎времени, ‎—‏ ‎именно ‎потому,‏ ‎что ‎овеществление ‎достигает ‎в‏ ‎ней‏ ‎своего ‎апогея,‏ ‎— ‎уже‏ ‎видна ‎тенденция, ‎которая ‎с ‎необходимостью‏ ‎толкает‏ ‎пролетарскую ‎мысль‏ ‎за ‎пределы‏ ‎этой ‎непосредственности. ‎Ведь, ‎с ‎одной‏ ‎стороны,‏ ‎рабочий‏ ‎в ‎своем‏ ‎общественном ‎бытии‏ ‎непосредственно ‎поставлен‏ ‎целиком‏ ‎на ‎сторону‏ ‎объекта: ‎он ‎непосредственно ‎воспринимает ‎себя‏ ‎как ‎предмет,‏ ‎а‏ ‎не ‎как ‎действующее‏ ‎лицо ‎[Aktor]‏ ‎общественного ‎трудового ‎процесса. ‎Но,‏ ‎с‏ ‎другой ‎стороны,‏ ‎сама ‎по‏ ‎себе ‎эта ‎роль ‎объекта ‎уже‏ ‎не‏ ‎является ‎чисто‏ ‎непосредственной. ‎В‏ ‎самом ‎деле, ‎превращение ‎рабочего ‎в‏ ‎простой‏ ‎объект‏ ‎производственного ‎процесса‏ ‎объективно ‎осуществляется,‏ ‎конечно, ‎благодаря‏ ‎капиталистическому‏ ‎способу ‎производства‏ ‎(в ‎противоположность ‎рабству ‎и ‎крепостному‏ ‎праву), ‎благодаря‏ ‎тому,‏ ‎что ‎рабочий ‎вынужден‏ ‎— ‎по‏ ‎отношению ‎ко ‎всей ‎своей‏ ‎личности‏ ‎— ‎объективировать‏ ‎свою ‎рабочую‏ ‎силу ‎и ‎продавать ‎ее ‎как‏ ‎принадлежащий‏ ‎ему ‎товар.‏ ‎Но ‎именно‏ ‎благодаря ‎этому ‎расколу ‎между ‎объективным‏ ‎и‏ ‎субъективным,‏ ‎возникающему ‎здесь‏ ‎в ‎объективированном‏ ‎в ‎товар‏ ‎человеке,‏ ‎и ‎появляется‏ ‎вместе ‎с ‎тем ‎возможность ‎осознать‏ ‎это ‎положение».

Лукач‏ ‎стремится‏ ‎через ‎Маркса ‎преодолеть‏ ‎Канта. ‎То‏ ‎есть ‎преодолеть ‎фатальное ‎разделение‏ ‎на‏ ‎субъект ‎и‏ ‎объект ‎(кантианское‏ ‎представление, ‎легшее ‎в ‎основу ‎модернистского‏ ‎мышления)‏ ‎и ‎тем‏ ‎самым ‎снять‏ ‎кантианский ‎«ноумен» ‎(непознаваемость ‎вещи ‎в‏ ‎себе).‏ ‎Модерн‏ ‎задает ‎бытию‏ ‎свою ‎форму,‏ ‎отрицая ‎наличие‏ ‎не‏ ‎укладывающейся ‎в‏ ‎эту ‎форму ‎иррациональной ‎данности, ‎в‏ ‎чем ‎проявляется‏ ‎принципиальная‏ ‎непознаваемость ‎вещи ‎в‏ ‎себе. ‎Мы‏ ‎не ‎знаем, ‎что ‎есть‏ ‎«вещь»‏ ‎на ‎самом‏ ‎деле, ‎мы‏ ‎лишь ‎даем ‎ей ‎свою ‎интерпретацию.

Пролетариат,‏ ‎по‏ ‎Лукачу, ‎способен‏ ‎ответить ‎на‏ ‎этот ‎вызов, ‎поскольку ‎в ‎условиях‏ ‎буржуазного‏ ‎бытия‏ ‎он ‎низведен‏ ‎до ‎роли‏ ‎объекта ‎(превращен‏ ‎в‏ ‎предмет ‎рабочего‏ ‎процесса). ‎Но ‎в ‎то ‎же‏ ‎время ‎пролетарий‏ ‎способен‏ ‎осознать ‎себя ‎в‏ ‎качестве ‎объекта‏ ‎капиталистического ‎общества, ‎так ‎как‏ ‎он‏ ‎остается ‎человеческим‏ ‎субъектом.

Принципиальное ‎отличие‏ ‎от ‎феодального ‎общества ‎заключается ‎именно‏ ‎в‏ ‎этом ‎разделении‏ ‎на ‎человеческое‏ ‎и ‎общественное. ‎Крестьянин ‎в ‎феодальную‏ ‎эпоху‏ ‎был‏ ‎органически ‎целостен,‏ ‎так ‎как‏ ‎его ‎труд‏ ‎был‏ ‎частью ‎его‏ ‎личности ‎(его ‎сословной ‎судьбы). ‎Он‏ ‎не ‎отделял‏ ‎свой‏ ‎труд ‎от ‎себя,‏ ‎чтобы ‎продать‏ ‎его ‎на ‎рынке. ‎То‏ ‎есть‏ ‎не ‎овеществлял‏ ‎(не ‎объективировал)‏ ‎свой ‎труд ‎по ‎отношению ‎к‏ ‎своей‏ ‎личности. ‎Данный‏ ‎процесс ‎в‏ ‎полной ‎мере ‎развернется ‎только ‎при‏ ‎капитализме,‏ ‎точнее,‏ ‎в ‎эпоху‏ ‎модерна.

Именно ‎модернизация,‏ ‎по ‎Лукачу,‏ ‎в‏ ‎результате ‎приводит‏ ‎к ‎тому, ‎что ‎пролетарий ‎не‏ ‎в ‎абстрактной‏ ‎мысли,‏ ‎а ‎в ‎личной‏ ‎судьбе ‎достигает‏ ‎предела ‎овеществления, ‎обнаруживает ‎этот‏ ‎предел‏ ‎и ‎стремится‏ ‎выйти ‎за‏ ‎его ‎рамки.

Цитата: ‎«Превращение-в-товар ‎[Zur-Ware-Werden] ‎произведенного‏ ‎труда,‏ ‎оторванного ‎от‏ ‎цельной ‎личности‏ ‎человека, ‎только ‎у ‎пролетариата ‎вырастает‏ ‎до‏ ‎революционного‏ ‎классового ‎самосознания.‏ ‎Правда, ‎в‏ ‎первой ‎части‏ ‎очерка‏ ‎мы ‎показали,‏ ‎что ‎основная ‎структура ‎овеществления ‎может‏ ‎быть ‎доказана‏ ‎для‏ ‎всех ‎общественных ‎форм‏ ‎современного ‎капитализма‏ ‎(бюрократия). ‎Но ‎в ‎совершенно‏ ‎ясной‏ ‎и ‎в‏ ‎доступной ‎для‏ ‎осознания ‎форме ‎эта ‎структура ‎обнаруживается‏ ‎только‏ ‎в ‎условиях‏ ‎наемного ‎труда‏ ‎пролетария. ‎Прежде ‎всего, ‎его ‎труд‏ ‎уже‏ ‎в‏ ‎своей ‎непосредственной‏ ‎данности ‎имеет‏ ‎чистую ‎и‏ ‎абстрактную‏ ‎форму ‎товара,‏ ‎тогда ‎как ‎в ‎других ‎областях‏ ‎эта ‎структура‏ ‎прикрыта‏ ‎фасадом ‎„духовного ‎труда“,‏ ‎„ответственности“ ‎и‏ ‎т. ‎д. ‎(иногда ‎формами‏ ‎„патриархальности“).‏ ‎<…> ‎Этой‏ ‎объективной ‎замаскированности‏ ‎товарной ‎формы ‎соответствует ‎в ‎субъективной‏ ‎сфере‏ ‎то, ‎что‏ ‎процесс ‎овеществления,‏ ‎т. ‎е. ‎превращение-в-товар ‎рабочего, ‎хотя‏ ‎и‏ ‎аннулирует‏ ‎его ‎(пока‏ ‎он ‎сознательно‏ ‎не ‎восстает‏ ‎против‏ ‎этого ‎процесса),‏ ‎хотя ‎и ‎калечит ‎и ‎уродует‏ ‎его ‎„душу“,‏ ‎но‏ ‎всё ‎же ‎не‏ ‎превращает ‎в‏ ‎товар ‎как ‎раз ‎его‏ ‎человеческо-душевную‏ ‎сущность. ‎Поэтому‏ ‎рабочий ‎может‏ ‎внутренне ‎стать ‎к ‎этому ‎своему‏ ‎существованию‏ ‎в ‎совершенно‏ ‎объективное ‎отношение,‏ ‎тогда ‎как ‎человек, ‎овеществленный ‎бюрократической‏ ‎службой‏ ‎и‏ ‎т. ‎д.,‏ ‎превращается ‎в‏ ‎вещь, ‎механизм,‏ ‎товар‏ ‎даже ‎теми‏ ‎сторонами ‎своего ‎существа, ‎которые ‎могли‏ ‎бы ‎быть‏ ‎единственными‏ ‎носителями ‎его ‎восстания‏ ‎против ‎этого‏ ‎овеществления».

Пролетариат ‎сталкивается ‎с ‎овеществленным‏ ‎миром‏ ‎капитализма ‎в‏ ‎максимально ‎оголенном‏ ‎виде, ‎поскольку ‎он ‎является ‎объектом‏ ‎предельной‏ ‎эксплуатации. ‎Овеществление‏ ‎труда ‎пролетария‏ ‎представляет ‎собой, ‎по ‎Лукачу, ‎наиболее‏ ‎«чистый»,‏ ‎наиболее‏ ‎явный ‎разрыв‏ ‎между ‎человеческой‏ ‎личностью ‎и‏ ‎ее‏ ‎овеществленным ‎(объективированным)‏ ‎трудом. ‎В ‎иных ‎случаях ‎речь‏ ‎может ‎идти‏ ‎о‏ ‎«мостиках» ‎в ‎виде‏ ‎«духовного ‎труда»‏ ‎(это ‎уже ‎скорее ‎традиционное‏ ‎общество),‏ ‎«чувства ‎долга»‏ ‎и ‎иных.‏ ‎А ‎в ‎случае ‎пролетария ‎—‏ ‎ничего.‏ ‎Пролетарий ‎—‏ ‎наиболее ‎«чистый»‏ ‎объект ‎эксплуатации, ‎в ‎котором ‎наиболее‏ ‎«чистым»‏ ‎образом‏ ‎проявляется ‎разрыв‏ ‎между ‎трудом‏ ‎как ‎объектом‏ ‎и‏ ‎человеческой ‎личностью‏ ‎как ‎субъектом.

Как ‎только ‎пролетариат ‎осознает‏ ‎этот ‎разрыв,‏ ‎на‏ ‎повестке ‎оказывается ‎проблема‏ ‎насилия.

Цитата: ‎«Выше‏ ‎мы ‎рассматривали ‎проблему ‎рабочего‏ ‎времени‏ ‎только ‎с‏ ‎точки ‎зрения‏ ‎самого ‎рабочего, ‎только ‎как ‎точку,‏ ‎в‏ ‎которой ‎возникает‏ ‎его ‎сознание‏ ‎в ‎качестве ‎сознания ‎товара ‎(т.‏ ‎е.‏ ‎сознания‏ ‎структурного ‎ядра‏ ‎буржуазного ‎общества).‏ ‎Однако ‎в‏ ‎тот‏ ‎момент, ‎когда‏ ‎это ‎сознание ‎уже ‎возникло ‎и‏ ‎вышло ‎за‏ ‎пределы‏ ‎непосредственно ‎данной ‎обстановки,‏ ‎в ‎проблеме‏ ‎рабочего ‎времени, ‎как ‎в‏ ‎фокусе,‏ ‎открывается ‎основная‏ ‎проблема ‎классовой‏ ‎борьбы ‎— ‎проблема ‎насилия ‎[Gewalt].‏ ‎Данная‏ ‎проблема ‎представляет‏ ‎собой ‎точку,‏ ‎в ‎которой ‎обнаруживается ‎несостоятельность ‎и‏ ‎диалектическая‏ ‎относительность‏ ‎„вечных“ ‎законов‏ ‎капиталистической ‎экономики‏ ‎<…> ‎Для‏ ‎буржуазии‏ ‎насилие ‎есть‏ ‎непосредственное ‎продолжение ‎ее ‎повседневной ‎жизни;‏ ‎но, ‎не‏ ‎являясь‏ ‎для ‎нее ‎какой-то‏ ‎новой ‎проблемой,‏ ‎насилие ‎именно ‎поэтому ‎не‏ ‎в‏ ‎состоянии ‎разрешить‏ ‎ни ‎одно‏ ‎из ‎порожденных ‎общественной ‎действительностью ‎противоречий.‏ ‎Для‏ ‎пролетариата, ‎напротив,‏ ‎применение ‎силы‏ ‎и ‎ее ‎действенность, ‎ее ‎возможность‏ ‎и‏ ‎значение‏ ‎зависят ‎от‏ ‎того, ‎насколько‏ ‎им ‎преодолена‏ ‎непосредственная‏ ‎данность ‎бытия.‏ ‎Конечно, ‎возможность ‎этого ‎преодоления, ‎а‏ ‎значит, ‎ширина‏ ‎и‏ ‎глубина ‎самого ‎сознания‏ ‎являются ‎продуктами‏ ‎истории. ‎Но ‎этот ‎исторически‏ ‎обусловленный‏ ‎уровень ‎заключен‏ ‎не ‎в‏ ‎прямолинейном ‎продолжении ‎непосредственной ‎данности ‎(и‏ ‎ее‏ ‎„законов“), ‎а‏ ‎в ‎достигнутом‏ ‎путем ‎многообразных ‎опосредствований ‎осознании ‎общественного‏ ‎целого,‏ ‎в‏ ‎ясной ‎интенции‏ ‎к ‎осуществлению‏ ‎диалектических ‎тенденций‏ ‎развития».

Пролетарий,‏ ‎по ‎Лукачу,‏ ‎преодолевает ‎«непосредственную ‎данность ‎бытия», ‎т.‏ ‎е. ‎перестает‏ ‎принимать‏ ‎за ‎чистую ‎монету‏ ‎бытие ‎буржуазного‏ ‎общества. ‎И ‎осознает ‎себя‏ ‎в‏ ‎нем ‎как‏ ‎объект, ‎оторванный‏ ‎от ‎себя ‎же ‎как ‎субъекта.‏ ‎После‏ ‎чего ‎делает‏ ‎шаг ‎за‏ ‎рамку ‎этого ‎бытия. ‎То ‎есть‏ ‎соединяет‏ ‎теорию‏ ‎(осознание ‎своего‏ ‎положения) ‎с‏ ‎практикой ‎(слом‏ ‎ложных‏ ‎форм ‎бытия‏ ‎для ‎прорыва ‎к ‎действительной ‎истории).

Цитата:‏ ‎«Но ‎для‏ ‎этого,‏ ‎в ‎свою ‎очередь,‏ ‎требуется, ‎чтобы‏ ‎застывшее ‎вещное ‎бытие ‎объектов,‏ ‎относящихся‏ ‎к ‎общественным‏ ‎событиям, ‎разоблачалось‏ ‎как ‎чистая ‎видимость. ‎Надо, ‎чтобы‏ ‎диалектика,‏ ‎самопротиворечивая ‎и‏ ‎логически ‎нелепая‏ ‎до ‎тех ‎пор, ‎пока ‎речь‏ ‎идет‏ ‎о‏ ‎переходе ‎одной‏ ‎„вещи“ ‎в‏ ‎другую ‎„вещь“‏ ‎(или‏ ‎одного ‎вещного‏ ‎по ‎своей ‎структуре ‎понятия ‎в‏ ‎другое), ‎показала‏ ‎свою‏ ‎истинность ‎на ‎всех‏ ‎предметах, ‎требуется,‏ ‎другими ‎словами, ‎чтобы ‎все‏ ‎вещи‏ ‎могли ‎быть‏ ‎представлены ‎как‏ ‎разрешенные ‎в ‎процессы ‎моменты».

Я ‎считаю,‏ ‎что‏ ‎вышеприведенную ‎цитату‏ ‎нужно ‎перечитать‏ ‎несколько ‎раз. ‎Пролетариат ‎пробивается ‎в‏ ‎действительную‏ ‎историю‏ ‎через ‎осознание‏ ‎своей ‎свободы‏ ‎от ‎«объектов,‏ ‎относящихся‏ ‎к ‎общественным‏ ‎событиям». ‎К ‎таким ‎объектам ‎относятся‏ ‎все ‎формы‏ ‎коллективной‏ ‎идентичности: ‎религия, ‎этнос,‏ ‎нация, ‎даже‏ ‎язык. ‎Например, ‎нация ‎(французская,‏ ‎немецкая,‏ ‎любая) ‎возникает‏ ‎именно ‎как‏ ‎«разрешенный ‎в ‎процессе ‎момент». ‎Ее‏ ‎появление‏ ‎исторически ‎обусловлено,‏ ‎как ‎и‏ ‎исторически ‎обусловлен ‎ее ‎конец. ‎Нация‏ ‎не‏ ‎является‏ ‎ни ‎чем-то‏ ‎естественно ‎данным‏ ‎(это ‎исторический‏ ‎конструкт),‏ ‎ни ‎является‏ ‎чем-то ‎вечным. ‎Но ‎наивное ‎сознание‏ ‎буржуа ‎воспринимает‏ ‎ее‏ ‎именно ‎как ‎естественную‏ ‎вечную ‎данность.

Пролетарий‏ ‎же, ‎по ‎Лукачу, ‎способен‏ ‎и‏ ‎исторически ‎должен‏ ‎выйти ‎за‏ ‎рамку ‎этой ‎«непосредственности». ‎То ‎есть,‏ ‎в‏ ‎частности, ‎выйти‏ ‎за ‎рамку‏ ‎своей ‎национальной ‎принадлежности. ‎То ‎же‏ ‎самое‏ ‎можно‏ ‎сказать ‎и‏ ‎про ‎другие‏ ‎ранее ‎сложившиеся‏ ‎формы‏ ‎коллективной ‎идентичности,‏ ‎но ‎в ‎их ‎случае ‎пример‏ ‎будет ‎менее‏ ‎очевидным.‏ ‎В ‎итоге ‎пролетарий‏ ‎оказывается ‎в‏ ‎действительной ‎истории ‎в ‎качестве‏ ‎«универсального‏ ‎индивида», ‎свободного‏ ‎от ‎оков‏ ‎старых ‎форм ‎коллективной ‎идентичности ‎(«застывшего‏ ‎вещного‏ ‎бытия ‎объектов,‏ ‎относящихся ‎к‏ ‎общественным ‎событиям»). ‎И ‎обретает ‎новую‏ ‎—‏ ‎всемирного‏ ‎пролетарского ‎единства.‏ ‎Это ‎не‏ ‎постмодернистское ‎прочтение‏ ‎марксизма.‏ ‎Это ‎канонический‏ ‎Маркс, ‎прочтите ‎его ‎работу ‎«Немецкая‏ ‎идеология», ‎она‏ ‎об‏ ‎этом. ‎Лукач ‎развивает‏ ‎данный ‎подход‏ ‎в ‎русле ‎представления ‎об‏ ‎овеществлении‏ ‎мира ‎и‏ ‎преодолении ‎овеществления.

Производство‏ ‎сознания. ‎Маркс

Другой ‎смежный ‎вывод ‎из‏ ‎этого‏ ‎небольшого, ‎но‏ ‎ценнейшего ‎для‏ ‎раскрытия ‎мысли ‎Лукача ‎абзаца. ‎Если‏ ‎все‏ ‎вещи‏ ‎могут ‎«быть‏ ‎представлены ‎как‏ ‎разрешенные ‎в‏ ‎процессе‏ ‎моменты», ‎то‏ ‎тогда ‎в ‎итоге ‎не ‎останется‏ ‎никаких ‎священных‏ ‎камней‏ ‎истории. ‎Как ‎в‏ ‎религиозном ‎отношении,‏ ‎так ‎и ‎в ‎светском.‏ ‎Любой‏ ‎священный ‎камень‏ ‎— ‎это‏ ‎нечто ‎цельное ‎и ‎данное ‎как‏ ‎бы‏ ‎в ‎вечности.‏ ‎Если ‎рассмотреть‏ ‎его ‎как ‎«разрешенный ‎в ‎процессе‏ ‎момент»,‏ ‎то‏ ‎есть ‎деконструировать,‏ ‎тогда ‎десакрализация‏ ‎окажется ‎неизбежной.‏ ‎Сначала‏ ‎уважительная, ‎а‏ ‎потом ‎как ‎получится. ‎А ‎что‏ ‎такое ‎человек‏ ‎и‏ ‎человеческое ‎общество ‎без‏ ‎сакральных ‎основ?‏ ‎Какое-то ‎время ‎он ‎будет‏ ‎придумывать‏ ‎себе ‎другие:‏ ‎повесит ‎на‏ ‎стенку ‎Ленина, ‎Маркса, ‎Сталина, ‎кто-то‏ ‎и‏ ‎Лукача, ‎поверит‏ ‎в ‎науку,‏ ‎но ‎потом ‎ведь ‎он ‎и‏ ‎их‏ ‎деконструирует,‏ ‎«как ‎разрешенные‏ ‎в ‎процессе‏ ‎моменты».

Цитата: ‎«У‏ ‎Маркса‏ ‎диалектика ‎превращает‏ ‎формы ‎предметности ‎самих ‎предметов ‎в‏ ‎процесс, ‎в‏ ‎поток.‏ ‎Уже ‎в ‎простом‏ ‎процессе ‎воспроизводства‏ ‎капитала ‎ясно ‎обнаруживается ‎эта‏ ‎сущность‏ ‎диалектического ‎процесса,‏ ‎революционизирующая ‎формы‏ ‎предметности. ‎<…> ‎Таким ‎образом, ‎познание‏ ‎того,‏ ‎что ‎общественные‏ ‎предметы ‎суть‏ ‎не ‎вещи, ‎отношения ‎между ‎людьми,‏ ‎доводится‏ ‎до‏ ‎полнейшего ‎разрешения‏ ‎предметов ‎в‏ ‎процессы. ‎И‏ ‎если‏ ‎теперь ‎их‏ ‎бытие ‎оказывается ‎становлением, ‎то ‎это‏ ‎становление ‎уже‏ ‎не‏ ‎есть ‎абстрактный ‎шум‏ ‎какого-то ‎чисто‏ ‎общего ‎потока, ‎не ‎бессодержательная‏ ‎durée‏ ‎réelle ‎[реальная‏ ‎длительность ‎(фр.).‏ ‎— ‎Прим. ‎перев.], ‎но ‎непрерывное‏ ‎производство‏ ‎и ‎воспроизводство‏ ‎тех ‎отношений,‏ ‎которые, ‎будучи ‎вырваны ‎из ‎этой‏ ‎связи‏ ‎и‏ ‎искажены ‎рефлексивными‏ ‎категориями, ‎представляются‏ ‎буржуазному ‎мышлению‏ ‎вещами.‏ ‎Только ‎здесь‏ ‎сознание ‎пролетариата ‎впервые ‎возвышается ‎до‏ ‎самосознания ‎общества‏ ‎в‏ ‎его ‎историческом ‎развитии.‏ ‎Будучи ‎сознанием‏ ‎чисто ‎товарного ‎отношения, ‎пролетариат‏ ‎может‏ ‎осознать ‎себя‏ ‎только ‎как‏ ‎объект ‎экономического ‎процесса. ‎Ведь ‎товар‏ ‎есть‏ ‎объект ‎для‏ ‎производства, ‎так‏ ‎же ‎и ‎рабочий, ‎поскольку ‎он‏ ‎товар;‏ ‎и‏ ‎в ‎качестве‏ ‎непосредственного ‎производителя‏ ‎рабочий ‎в‏ ‎лучшем‏ ‎случае ‎выступает‏ ‎лишь ‎маховым ‎колесом ‎в ‎этом‏ ‎механизме. ‎И‏ ‎когда‏ ‎вещность ‎капитала ‎разрешена‏ ‎в ‎непрерывный‏ ‎процесс ‎его ‎производства ‎и‏ ‎воспроизводства,‏ ‎тогда ‎может‏ ‎появиться ‎сознание‏ ‎того, ‎что ‎пролетариат ‎есть ‎истинный,‏ ‎—‏ ‎хотя ‎и‏ ‎связанный ‎и‏ ‎до ‎поры ‎до ‎времени ‎бессознательный,‏ ‎—‏ ‎субъект‏ ‎этого ‎процесса».

Бытие‏ ‎по ‎Марксу‏ ‎в ‎интерпретации‏ ‎Лукача‏ ‎представляется ‎собой‏ ‎поток ‎становления, ‎в ‎рамках ‎которого‏ ‎все ‎вещи,‏ ‎включая‏ ‎общественные ‎отношения ‎и‏ ‎устои, ‎производятся‏ ‎и ‎воспроизводятся ‎людьми. ‎Пролетариат,‏ ‎будучи‏ ‎объектом ‎в‏ ‎рамках ‎буржуазной‏ ‎картины ‎бытия, ‎является ‎бессознательным ‎субъектом‏ ‎подлинной‏ ‎истории.

Цитата: ‎«Но‏ ‎тем ‎самым‏ ‎проблема ‎действительности ‎получает ‎совершенно ‎новое‏ ‎освещение.‏ ‎Если,‏ ‎выражаясь ‎гегелевским‏ ‎языком, ‎становление‏ ‎оказывается ‎истиной‏ ‎бытия,‏ ‎а ‎процесс‏ ‎— ‎истиной ‎вещей, ‎то ‎это‏ ‎означает, ‎что‏ ‎тенденции‏ ‎исторического ‎развития ‎обладают‏ ‎более ‎высокой‏ ‎действительностью, ‎чем ‎„факты“ ‎голой‏ ‎эмпирии.‏ ‎Правда, ‎в‏ ‎капиталистическом ‎обществе‏ ‎(как ‎мы ‎показали ‎в ‎другом‏ ‎месте)‏ ‎прошлое ‎властвует‏ ‎над ‎настоящим.‏ ‎Но ‎это ‎означает ‎лишь, ‎что‏ ‎не‏ ‎руководимый‏ ‎сознанием ‎антагонистический‏ ‎процесс, ‎гонимый‏ ‎лишь ‎своей‏ ‎собственной,‏ ‎имманентной ‎и‏ ‎слепой ‎динамикой, ‎обнаруживается ‎во ‎всех‏ ‎своих ‎непосредственных‏ ‎проявлениях‏ ‎как ‎власть ‎прошлого‏ ‎над ‎настоящим,‏ ‎как ‎власть ‎капитала ‎над‏ ‎трудом.‏ ‎Поэтому ‎и‏ ‎мышление, ‎остающееся‏ ‎на ‎почве ‎этой ‎непосредственности, ‎судорожно‏ ‎цепляется‏ ‎за ‎отвердевшие‏ ‎формы ‎отдельных‏ ‎стадий ‎процесса ‎и ‎беспомощно ‎стоит‏ ‎перед‏ ‎его‏ ‎всё ‎же‏ ‎проявляющимися ‎тенденциями,‏ ‎— ‎как‏ ‎перед‏ ‎некими ‎таинственными‏ ‎силами, ‎которыми ‎оно ‎не ‎в‏ ‎состоянии ‎овладеть‏ ‎своими‏ ‎действиями».

Факт ‎— ‎это‏ ‎категория ‎прошлого,‏ ‎представляющая ‎собой ‎«разрешенный ‎в‏ ‎процессе‏ ‎момент». ‎Опираясь‏ ‎на ‎факты,‏ ‎человек ‎теряет ‎из ‎вида ‎процесс.‏ ‎Он‏ ‎имеет ‎дело‏ ‎с ‎произведенной‏ ‎вещью ‎(с ‎фактом), ‎а ‎не‏ ‎с‏ ‎произведшим‏ ‎его ‎процессом.

Буржуазия,‏ ‎по ‎Лукачу,‏ ‎судорожно ‎цепляется‏ ‎за‏ ‎факты ‎(«отвердевшие‏ ‎формы ‎отдельных ‎стадий ‎процесса») ‎и‏ ‎беспомощно ‎стоит‏ ‎перед‏ ‎тенденциями, ‎породившими ‎эти‏ ‎факты. ‎Например,‏ ‎лопочет ‎что-то ‎на ‎тему‏ ‎«постмодерн‏ ‎— ‎это‏ ‎заговор ‎против‏ ‎модерна», ‎принимая ‎разворачивающиеся ‎перед ‎ней‏ ‎процессы,‏ ‎сметающие ‎факты‏ ‎прошлого, ‎как‏ ‎«некие ‎таинственные ‎силы».

Пролетарий ‎же ‎должен‏ ‎выйти‏ ‎за‏ ‎рамки ‎«непосредственной‏ ‎реальности» ‎и‏ ‎напрямую ‎соприкоснуться‏ ‎с‏ ‎процессами, ‎осознав‏ ‎себя ‎в ‎качестве ‎их ‎субъекта.

Цитата:‏ ‎«Перед ‎лицом‏ ‎этих‏ ‎застывших ‎„фактов“ ‎любое‏ ‎движение ‎кажется‏ ‎лишь ‎движением ‎мимо ‎них,‏ ‎а‏ ‎всякая ‎тенденция,‏ ‎стремящаяся ‎их‏ ‎изменить, ‎кажется ‎чем-то ‎чисто ‎субъективным‏ ‎(желанием,‏ ‎оцениванием, ‎долженствованием).‏ ‎Значит, ‎только‏ ‎сломав ‎этот ‎методический ‎приоритет ‎„фактов“,‏ ‎только‏ ‎познав‏ ‎процессуальность ‎каждого‏ ‎феномена, ‎можно‏ ‎понять: ‎то,‏ ‎что‏ ‎обычно ‎называется‏ ‎„фактами“, ‎состоит ‎из ‎процессов. ‎Только‏ ‎тогда ‎можно‏ ‎понять,‏ ‎что ‎факты ‎суть‏ ‎как ‎раз‏ ‎не ‎что ‎иное, ‎как‏ ‎части,‏ ‎как ‎искусственно‏ ‎изолированные ‎и‏ ‎зафиксированные ‎моменты ‎целостного ‎исторического ‎процесса.‏ ‎Тем‏ ‎самым ‎одновременно‏ ‎становится ‎понятным,‏ ‎почему ‎этот ‎процесс, ‎который ‎свой‏ ‎характер‏ ‎процесса‏ ‎обнаруживает ‎в‏ ‎неискаженном ‎виде‏ ‎и ‎чья‏ ‎сущность‏ ‎не ‎затемняется‏ ‎никаким ‎вещным ‎окостенением, ‎представляет ‎собой,‏ ‎по ‎сравнению‏ ‎с‏ ‎фактами, ‎более ‎высокую,‏ ‎подлинную ‎действительность.‏ ‎Однако ‎вместе ‎с ‎тем‏ ‎становится‏ ‎понятным, ‎почему‏ ‎именно ‎из‏ ‎этих ‎„фактов“ ‎овеществленное ‎буржуазное ‎мышление‏ ‎должно‏ ‎было ‎создать‏ ‎себе ‎свой‏ ‎наивысший ‎теоретический ‎и ‎практический ‎фетиш.‏ ‎Эта‏ ‎окаменевшая‏ ‎фактичность, ‎в‏ ‎которой ‎всё‏ ‎застывает ‎в‏ ‎„постоянную‏ ‎величину“, ‎а‏ ‎непосредственно ‎данная ‎действительность ‎стоит ‎перед‏ ‎нами ‎в‏ ‎своей‏ ‎бессмысленной ‎неподвижности, ‎делает‏ ‎методически ‎невозможным‏ ‎любое ‎понимание ‎даже ‎этой‏ ‎непосредственной‏ ‎реальности».

Лукач ‎берет‏ ‎представление ‎Платона‏ ‎о ‎том, ‎что ‎бытие ‎представляет‏ ‎собой‏ ‎становление ‎как‏ ‎непроявленность ‎до‏ ‎конца ‎идей ‎в ‎материи. ‎И‏ ‎оставляет‏ ‎только‏ ‎становление, ‎актором‏ ‎которого ‎является‏ ‎человек.

Факты ‎в‏ ‎этом‏ ‎потоке ‎действительно‏ ‎мало ‎что ‎значат. ‎По ‎Платону‏ ‎само ‎становление‏ ‎лишь‏ ‎несовершенное ‎проявление ‎идей.‏ ‎А ‎факты‏ ‎лишь ‎хаотичное ‎нагромождение ‎событий‏ ‎внутри‏ ‎уже ‎вторичного‏ ‎становления.

Лукач ‎же‏ ‎делает ‎становление ‎первичным, ‎а ‎человека‏ ‎его‏ ‎демиургом.

Цитата: ‎«Так‏ ‎человек ‎стал‏ ‎мерой ‎всех ‎(общественных) ‎вещей. ‎<…>‏ ‎С‏ ‎категориальной‏ ‎точки ‎зрения‏ ‎строение ‎человеческого‏ ‎мира ‎представляется‏ ‎системой‏ ‎динамически ‎меняющихся‏ ‎форм ‎отношений, ‎в ‎которых ‎разыгрывается‏ ‎столкновение ‎человека‏ ‎с‏ ‎природой ‎и ‎человека‏ ‎с ‎человеком‏ ‎(классовая ‎борьба ‎и ‎т.‏ ‎д.)».

История,‏ ‎как ‎бытие‏ ‎в ‎целом,‏ ‎по ‎Лукачу, ‎должна ‎быть ‎осмысленна‏ ‎как‏ ‎бытие ‎процессов,‏ ‎а ‎не‏ ‎как ‎бытие ‎фактов.

Цитата: ‎«История ‎перестает‏ ‎казаться‏ ‎какой-то‏ ‎загадочной ‎цепью‏ ‎событий, ‎совершающихся‏ ‎поверх ‎человека‏ ‎и‏ ‎поверх ‎вещей,‏ ‎событий, ‎которые ‎нуждаются ‎для ‎своего‏ ‎объяснения ‎во‏ ‎вмешательстве‏ ‎трансцендентных ‎сил, ‎а‏ ‎для ‎своего‏ ‎осмысления ‎— ‎в ‎отнесении‏ ‎к‏ ‎трансцендентным ‎(для‏ ‎самой ‎истории)‏ ‎ценностям. ‎Напротив, ‎история ‎является, ‎с‏ ‎одной‏ ‎стороны, ‎продуктом‏ ‎деятельности ‎самих‏ ‎людей ‎(правда, ‎пока ‎еще ‎бессознательным),‏ ‎а‏ ‎с‏ ‎другой ‎—‏ ‎последовательностью ‎тех‏ ‎процессов, ‎в‏ ‎которых‏ ‎происходит ‎преобразование‏ ‎форм ‎этой ‎деятельности, ‎этих ‎отношений‏ ‎человека ‎к‏ ‎самому‏ ‎себе, ‎к ‎природе‏ ‎и ‎к‏ ‎другим ‎людям. ‎Стало ‎быть,‏ ‎если‏ ‎(как ‎мы‏ ‎это ‎уже‏ ‎ранее ‎подчеркивали) ‎категориальная ‎структура ‎данного‏ ‎состояния‏ ‎общества ‎не‏ ‎является ‎непосредственно‏ ‎исторической, ‎т. ‎е. ‎эмпирическая ‎последовательность‏ ‎исторических‏ ‎событий‏ ‎при ‎реальном‏ ‎возникновении ‎какой-либо‏ ‎формы ‎мышления‏ ‎или‏ ‎бытия ‎отнюдь‏ ‎не ‎достаточна ‎для ‎ее ‎объяснения‏ ‎и ‎понимания,‏ ‎то‏ ‎теперь ‎мы ‎должны‏ ‎сказать, ‎что‏ ‎несмотря ‎на ‎это ‎—‏ ‎или,‏ ‎вернее, ‎именно‏ ‎поэтому ‎—‏ ‎любая ‎такая ‎система ‎категорий ‎означает‏ ‎в‏ ‎своей ‎тотальности‏ ‎какую-либо ‎определенную‏ ‎ступень ‎в ‎развитии ‎общества. ‎История‏ ‎как‏ ‎раз‏ ‎в ‎том‏ ‎и ‎состоит,‏ ‎что ‎всякая‏ ‎фиксация‏ ‎оказывается ‎одной‏ ‎только ‎видимостью: ‎история ‎есть ‎не‏ ‎что ‎иное,‏ ‎как‏ ‎история ‎непрерывного ‎революционизирования‏ ‎[Umwälzung] ‎предметных‏ ‎форм, ‎образующих ‎существование ‎человека.‏ ‎Следовательно,‏ ‎невозможность ‎понять‏ ‎сущность ‎этих‏ ‎отдельных ‎форм ‎из ‎их ‎простой‏ ‎историко-эмпирической‏ ‎последовательности ‎вовсе‏ ‎не ‎основывается‏ ‎на ‎том, ‎что ‎данные ‎формы‏ ‎трансцендентны‏ ‎по‏ ‎отношению ‎к‏ ‎истории, ‎—‏ ‎как ‎это‏ ‎полагает‏ ‎буржуазная ‎мысль,‏ ‎оперирующая ‎с ‎изолированными ‎рефлексивными ‎определениями‏ ‎или ‎с‏ ‎изолированными‏ ‎„фактами“.

Любой ‎исторический ‎результат,‏ ‎который ‎можно‏ ‎зафиксировать ‎в ‎моменте, ‎«оказывается‏ ‎одной‏ ‎только ‎видимостью»‏ ‎по ‎Лукачу.‏ ‎Что ‎блестяще ‎объясняется ‎текучестью ‎нашего‏ ‎бытия,‏ ‎включая ‎текучесть‏ ‎нашей ‎идентичности,‏ ‎и ‎лишает ‎нас ‎возможности ‎опереться‏ ‎на‏ ‎какие-либо‏ ‎священные ‎камни.‏ ‎Опереться ‎можно‏ ‎только ‎на‏ ‎процесс,‏ ‎на ‎способность‏ ‎понять ‎его ‎и ‎действовать ‎в‏ ‎соответствии ‎с‏ ‎ним,‏ ‎дает ‎понять ‎Лукач.‏ ‎Буржуазия ‎же‏ ‎запутывается ‎в ‎своем ‎вещном‏ ‎мире‏ ‎и ‎идет‏ ‎в ‎нем‏ ‎от ‎одной ‎катастрофы ‎к ‎другой,‏ ‎считая,‏ ‎что ‎это‏ ‎не ‎беспомощность‏ ‎перед ‎бытием, ‎а ‎заговор ‎таинственных‏ ‎сил.

Цитата:‏ ‎«Напротив,‏ ‎эта ‎невозможность‏ ‎объясняется ‎тем,‏ ‎что ‎указанные‏ ‎формы‏ ‎непосредственно ‎не‏ ‎связаны ‎между ‎собой ‎ни ‎одновременностью,‏ ‎ни ‎последовательностью‏ ‎исторических‏ ‎событий. ‎Действительная ‎же‏ ‎связь ‎между‏ ‎ними ‎опосредствована ‎их ‎взаимозависимым‏ ‎местом‏ ‎и ‎функцией‏ ‎в ‎тотальности».

Исторические‏ ‎формы ‎и ‎текущую ‎форму ‎бытия‏ ‎нельзя‏ ‎объяснить ‎через‏ ‎эмпирические ‎факты,‏ ‎а ‎значит, ‎и ‎нельзя ‎понять‏ ‎через‏ ‎факт,‏ ‎пишет ‎Лукач.

Далее‏ ‎Лукач ‎развернуто‏ ‎утверждает, ‎что‏ ‎религиозные‏ ‎секты ‎и‏ ‎ордена, ‎а ‎также ‎социал-демократия ‎не‏ ‎в ‎состоянии‏ ‎обеспечить‏ ‎выход ‎человека ‎из‏ ‎вещного ‎мира.‏ ‎Они, ‎по ‎Лукачу, ‎лишь‏ ‎усугубляют‏ ‎его ‎погруженность‏ ‎в ‎него.‏ ‎Подлинным ‎же ‎субъектом ‎является ‎рабочий‏ ‎класс.

Цитата:‏ ‎«Индивидуум ‎никогда‏ ‎не ‎может‏ ‎стать ‎мерой ‎вещей, ‎потому ‎что‏ ‎он‏ ‎противостоит‏ ‎объективной ‎действительности,‏ ‎неизбежно ‎представленной‏ ‎ему ‎в‏ ‎виде‏ ‎комплекса ‎готовых‏ ‎и ‎неизменных ‎вещей, ‎которые ‎он‏ ‎может ‎лишь‏ ‎субъективно‏ ‎принять ‎или ‎отвергнуть.‏ ‎Только ‎класс‏ ‎(а ‎не ‎„род“, ‎который‏ ‎есть‏ ‎не ‎что‏ ‎иное, ‎как‏ ‎контемплятивно-стилизованный, ‎мифологизированный ‎индивидуум) ‎может ‎практически-преобразовательным‏ ‎образом‏ ‎подойти ‎к‏ ‎тотальности ‎социальной‏ ‎действительности. ‎Но ‎и ‎класс ‎лишь‏ ‎тогда,‏ ‎когда‏ ‎он ‎способен‏ ‎узреть ‎в‏ ‎вещной ‎предметности‏ ‎непосредственно‏ ‎данного ‎мира‏ ‎процесс, ‎являющийся ‎заодно ‎и ‎его‏ ‎собственной ‎судьбой.‏ ‎А‏ ‎для ‎индивидуума ‎остается‏ ‎неустранимой ‎вещность‏ ‎и ‎вместе ‎с ‎ней‏ ‎—‏ ‎детерминизм ‎(ибо‏ ‎детерминизм ‎есть‏ ‎логически ‎неизбежная ‎связь ‎вещей)».

Выход ‎из‏ ‎овеществленного‏ ‎обязательно, ‎по‏ ‎Лукачу, ‎требует‏ ‎не ‎только ‎понимания, ‎но ‎и‏ ‎действия.‏ ‎Действовать‏ ‎может ‎только‏ ‎класс, ‎индивид‏ ‎же ‎всегда‏ ‎окажется‏ ‎в ‎плену‏ ‎у ‎готовых ‎форм ‎бытия.

Цитата: ‎«Если,‏ ‎таким ‎образом,‏ ‎овеществление‏ ‎есть ‎необходимая ‎и‏ ‎непосредственная ‎действительность‏ ‎для ‎всякого ‎человека, ‎живущего‏ ‎в‏ ‎капиталистическом ‎обществе,‏ ‎тогда ‎ее‏ ‎преодоление ‎может ‎выразиться ‎только ‎в‏ ‎одном:‏ ‎в ‎непрерывном,‏ ‎постоянно ‎возобновляющемся‏ ‎стремлении ‎практически ‎прорвать ‎эту ‎овеществленную‏ ‎структуру‏ ‎наличного‏ ‎бытия ‎посредством‏ ‎конкретного ‎отношения‏ ‎к ‎конкретно‏ ‎проявляющимся‏ ‎противоречиям ‎развития‏ ‎в ‎целом, ‎посредством ‎осознания ‎имманентного‏ ‎смысла ‎этих‏ ‎противоречий‏ ‎для ‎всего ‎развития‏ ‎в ‎целом.‏ ‎При ‎этом ‎мы ‎должны‏ ‎учитывать‏ ‎следующее: ‎во-первых,‏ ‎что ‎этот‏ ‎прорыв ‎возможен ‎только ‎как ‎осознание‏ ‎имманентных‏ ‎противоречий ‎самого‏ ‎процесса ‎развития.‏ ‎Только ‎тогда, ‎когда ‎сознание ‎пролетариата‏ ‎способно‏ ‎на‏ ‎шаг, ‎к‏ ‎которому ‎объективно‏ ‎толкает ‎диалектика‏ ‎развития,‏ ‎но ‎который‏ ‎она ‎не ‎в ‎силах ‎сделать‏ ‎благодаря ‎только‏ ‎собственной‏ ‎динамике, ‎— ‎только‏ ‎тогда ‎сознание‏ ‎пролетариата ‎вырастает ‎до ‎сознания‏ ‎самого‏ ‎процесса, ‎только‏ ‎тогда ‎пролетариат‏ ‎оказывается ‎тождественным ‎субъектом-объектом ‎истории, ‎а‏ ‎его‏ ‎практика ‎—‏ ‎преобразованием ‎действительности.‏ ‎Если ‎же ‎пролетариат ‎на ‎этот‏ ‎шаг‏ ‎не‏ ‎способен, ‎тогда‏ ‎противоречие ‎остается‏ ‎неразрешенным, ‎и‏ ‎диалектическая‏ ‎механика ‎развития‏ ‎воспроизводит ‎его ‎затем ‎снова ‎в‏ ‎измененной ‎и‏ ‎усиленной‏ ‎форме. ‎В ‎этом‏ ‎и ‎состоит‏ ‎объективная ‎необходимость ‎процесса ‎развития.‏ ‎Следовательно,‏ ‎дело ‎пролетариата‏ ‎всегда ‎может‏ ‎заключаться ‎только ‎в ‎конкретно-практическом ‎выполнении‏ ‎ближайшего‏ ‎шага ‎развития.‏ ‎Будет ‎ли‏ ‎это ‎„решающий“ ‎или ‎„эпизодический“ ‎шаг,‏ ‎зависит‏ ‎от‏ ‎конкретных ‎обстоятельств‏ ‎и ‎в‏ ‎рамках ‎нашего‏ ‎структурного‏ ‎рассмотрения ‎не‏ ‎имеет ‎особого ‎значения, ‎так ‎как‏ ‎речь ‎здесь‏ ‎идет‏ ‎о ‎перманентном ‎процессе‏ ‎таких ‎прорывов».

Пролетариату‏ ‎Лукач ‎предписывает ‎миссию ‎осознания‏ ‎бытия‏ ‎как ‎процесса‏ ‎и ‎своей‏ ‎роли ‎в ‎нем ‎как ‎подлинного‏ ‎субъекта‏ ‎истории. ‎Если‏ ‎же ‎пролетариат‏ ‎не ‎справится, ‎то ‎«противоречие ‎остается‏ ‎неразрешенным,‏ ‎и‏ ‎диалектическая ‎механика‏ ‎развития ‎воспроизводит‏ ‎его ‎затем‏ ‎снова‏ ‎в ‎измененной‏ ‎и ‎усиленной ‎форме». ‎Что ‎под‏ ‎этим ‎подразумевается,‏ ‎Лукач‏ ‎не ‎пишет, ‎но‏ ‎он ‎обозначает‏ ‎возможность ‎того, ‎что ‎пролетариат‏ ‎не‏ ‎справится ‎со‏ ‎своей ‎исторической‏ ‎ролью. ‎Поражение ‎пролетариата ‎не ‎снимает‏ ‎с‏ ‎исторической ‎повестки‏ ‎его ‎миссию,‏ ‎на ‎новом ‎витке ‎она ‎будет‏ ‎возложена‏ ‎на‏ ‎иной ‎субъект‏ ‎или ‎на‏ ‎измененный ‎пролетариат,‏ ‎Лукач‏ ‎здесь ‎не‏ ‎договаривает.

Цитата: ‎«Пролетариат ‎есть ‎тождественный ‎субъект-объект‏ ‎исторического ‎процесса,‏ ‎т.‏ ‎е. ‎первый ‎в‏ ‎истории ‎субъект,‏ ‎который ‎способен ‎(объективно) ‎к‏ ‎адекватному‏ ‎осознанию ‎общества».

Если‏ ‎пролетариат ‎есть‏ ‎тождественный ‎субъект-объект ‎исторического ‎процесса, ‎то‏ ‎у‏ ‎него ‎нет‏ ‎подлинных ‎врагов‏ ‎вне ‎его ‎самого. ‎Таким ‎образом,‏ ‎исторической‏ ‎задачей‏ ‎пролетариата ‎оказывается‏ ‎осознание ‎своего‏ ‎бытия ‎как‏ ‎бытия‏ ‎в ‎принципе‏ ‎и ‎выход ‎за ‎его ‎рамки.‏ ‎Война ‎за‏ ‎будущее,‏ ‎по ‎Лукачу, ‎идет‏ ‎внутри ‎пролетариата,‏ ‎а ‎не ‎вне ‎его‏ ‎(что‏ ‎уже ‎лишь‏ ‎следствие).

Цитата: ‎«Конечно,‏ ‎критерием ‎правильности ‎мышления ‎служит ‎действительность.‏ ‎Но‏ ‎эта ‎действительность‏ ‎не ‎есть,‏ ‎а ‎становится, ‎причем ‎не ‎без‏ ‎усилий‏ ‎со‏ ‎стороны ‎мысли.‏ ‎Здесь, ‎стало‏ ‎быть, ‎выполняется‏ ‎программа‏ ‎классической ‎философии:‏ ‎принцип ‎генезиса ‎на ‎самом ‎деле‏ ‎преодолевает ‎догматизм‏ ‎(особенно‏ ‎в ‎его ‎самой‏ ‎значительной ‎исторической‏ ‎форме, ‎в ‎платоновской ‎теории‏ ‎отображения).‏ ‎Но ‎только‏ ‎конкретное ‎(историческое)‏ ‎становление ‎способно ‎выполнять ‎функцию ‎подобного‏ ‎генезиса.‏ ‎И ‎сознание‏ ‎(т. ‎е.‏ ‎ставшее ‎практическим ‎классовое ‎сознание ‎пролетариата)‏ ‎входит‏ ‎в‏ ‎это ‎становление‏ ‎необходимой ‎и‏ ‎основополагающей ‎составной‏ ‎частью.‏ ‎Следовательно, ‎мышление‏ ‎и ‎бытие ‎тождественны ‎не ‎в‏ ‎том ‎смысле,‏ ‎что‏ ‎они ‎„соответствуют“ ‎или‏ ‎„параллельны“ ‎друг‏ ‎другу, ‎что ‎они ‎„отображают“‏ ‎друг‏ ‎друга ‎или‏ ‎друг ‎с‏ ‎другом ‎„совпадают“ ‎(все ‎эти ‎выражения‏ ‎суть‏ ‎лишь ‎скрытые‏ ‎формы ‎их‏ ‎неподвижного ‎дуализма). ‎— ‎Нет, ‎тождество‏ ‎мысли‏ ‎и‏ ‎бытия ‎заключается‏ ‎в ‎том,‏ ‎что ‎они‏ ‎суть‏ ‎моменты ‎одного‏ ‎и ‎того ‎же ‎диалектического ‎процесса‏ ‎реальной ‎истории.‏ ‎То,‏ ‎что ‎„отображает“ ‎сознание‏ ‎пролетариата, ‎есть‏ ‎нечто ‎положительное ‎и ‎новое,‏ ‎что‏ ‎возникает ‎из‏ ‎диалектического ‎противоречия‏ ‎капиталистического ‎развития. ‎Следовательно, ‎оно ‎есть‏ ‎нечто‏ ‎такое, ‎что‏ ‎отнюдь ‎не‏ ‎изобретается ‎пролетариатом, ‎не ‎„творится“ ‎из‏ ‎ничего,‏ ‎а,‏ ‎скорее, ‎составляет‏ ‎необходимый ‎результат‏ ‎процесса ‎развития‏ ‎как‏ ‎тотальности; ‎оно‏ ‎есть ‎то, ‎что ‎из ‎абстрактной‏ ‎возможности ‎превращается‏ ‎в‏ ‎конкретную ‎действительность, ‎только‏ ‎будучи ‎осознано‏ ‎и ‎практически ‎осуществлено ‎пролетариатом».

Готовой‏ ‎действительности‏ ‎нет, ‎она‏ ‎становится ‎каждый‏ ‎миг. ‎Пролетарий ‎же ‎по ‎Лукачу‏ ‎вновь‏ ‎оказывается ‎коллективным‏ ‎мессией, ‎призванным‏ ‎раскрыть ‎новый ‎виток ‎истории, ‎соединив‏ ‎теорию‏ ‎и‏ ‎практику: ‎осознав‏ ‎и ‎сделав.

Цитата:‏ ‎«Впрочем, ‎еще‏ ‎важнее,‏ ‎чем ‎эти‏ ‎методические ‎различия, ‎то ‎обстоятельство, ‎что‏ ‎даже ‎предметы,‏ ‎явно‏ ‎пребывающие ‎в ‎центре‏ ‎диалектического ‎становления,‏ ‎могут ‎совлечь ‎с ‎себя‏ ‎овеществленную‏ ‎форму ‎только‏ ‎в ‎результате‏ ‎длительного ‎процесса. ‎Завоевание ‎власти ‎пролетариатом‏ ‎и‏ ‎даже ‎социалистическая‏ ‎организация ‎государства‏ ‎и ‎хозяйства ‎— ‎только ‎этапы‏ ‎в‏ ‎этом‏ ‎процессе, ‎правда,‏ ‎очень ‎важные,‏ ‎но ‎отнюдь‏ ‎не‏ ‎завершительные. ‎И‏ ‎кажется ‎даже, ‎что ‎решающий ‎период‏ ‎кризиса ‎капитализма‏ ‎имеет‏ ‎тенденцию ‎только ‎усилить‏ ‎овеществление, ‎довести‏ ‎его ‎до ‎последнего ‎предела».

Впереди‏ ‎большая‏ ‎и ‎долгая‏ ‎война, ‎предупреждает‏ ‎Лукач. ‎Советское ‎государство ‎к ‎моменту‏ ‎написания‏ ‎данного ‎текста‏ ‎уже ‎было‏ ‎создано. ‎Но ‎это ‎не ‎финал,‏ ‎это‏ ‎начало,‏ ‎дает ‎понять‏ ‎Лукач.

Итого

Текст ‎Лукача‏ ‎представляет ‎собой‏ ‎развернутое‏ ‎философское ‎эссе‏ ‎и ‎точно ‎не ‎является ‎«политической‏ ‎инструкцией». ‎Какая‏ ‎политическая‏ ‎программа ‎действий ‎вытекает‏ ‎из ‎эссе‏ ‎Лукача? ‎Никакая ‎не ‎вытекает.‏ ‎Это‏ ‎философская ‎база,‏ ‎которая ‎разворачивается‏ ‎в ‎политические ‎программы ‎на ‎других‏ ‎этажах.‏ ‎Этот ‎текст‏ ‎написан ‎про‏ ‎пролетариат, ‎но ‎не ‎для ‎пролетариата.‏ ‎Он‏ ‎трудно‏ ‎доступен ‎для‏ ‎человека ‎с‏ ‎определенной ‎гуманитарной‏ ‎и‏ ‎философской ‎подготовкой,‏ ‎пролетарий ‎же ‎прочитать ‎его ‎не‏ ‎мог ‎и‏ ‎не‏ ‎может ‎в ‎принципе.‏ ‎Лукач ‎стремится‏ ‎снять ‎это ‎противоречие ‎указанием‏ ‎на‏ ‎то, ‎что‏ ‎дело ‎в‏ ‎классе, ‎а ‎не ‎в ‎индивиде.‏ ‎Релятивация‏ ‎индивида, ‎преодоление‏ ‎буржуазного ‎индивида‏ ‎— ‎неизымаемый ‎посыл ‎Лукача.

Пролетариат ‎по‏ ‎Лукачу‏ ‎оказывается‏ ‎«тождественным ‎субъект-объектом‏ ‎исторического ‎процесса»,‏ ‎аналогом ‎всемирного‏ ‎духа‏ ‎Гегеля, ‎перенесенным‏ ‎в ‎коллективное ‎пролетарское ‎тело. ‎По‏ ‎Гегелю ‎история‏ ‎представляет‏ ‎собой ‎самопознание ‎всемирного‏ ‎духа, ‎который‏ ‎в ‎тайне ‎от ‎самого‏ ‎себя‏ ‎разделяется, ‎чтобы‏ ‎в ‎финале‏ ‎истории ‎обрести ‎новую ‎целостность. ‎Пролетариат‏ ‎по‏ ‎Лукачу ‎является‏ ‎объектом ‎истории‏ ‎и ‎в ‎то ‎же ‎время‏ ‎единственным‏ ‎порождающим‏ ‎объекты ‎субъектом.‏ ‎Снятие ‎противоречия‏ ‎в ‎сознании‏ ‎и‏ ‎в ‎действии‏ ‎пролетариата ‎превращает ‎его ‎в ‎обретший‏ ‎целостность ‎всемирный‏ ‎дух.

Бытие‏ ‎же ‎по ‎Лукачу‏ ‎представлено ‎как‏ ‎платоновское ‎становление, ‎лишенное ‎мира‏ ‎идей.‏ ‎То ‎есть,‏ ‎очень ‎грубо‏ ‎говоря, ‎человек ‎уже ‎как ‎бы‏ ‎в‏ ‎себе ‎содержит‏ ‎мир ‎идей,‏ ‎развертывающийся ‎в ‎пространстве.

Тотальность ‎человеческого ‎субъекта‏ ‎(выкристаллизованного‏ ‎в‏ ‎пролетариате) ‎в‏ ‎тотальном ‎мире‏ ‎становления, ‎и‏ ‎следующий‏ ‎виток ‎истории‏ ‎в ‎виде ‎слома ‎буржуазного ‎вещного‏ ‎мира ‎мыслей‏ ‎и‏ ‎усилием ‎пролетариата ‎—‏ ‎это ‎«История‏ ‎и ‎классовое ‎сознание» ‎Лукача.

Маркс‏ ‎и‏ ‎его ‎последователи‏ ‎блестяще ‎критиковали,‏ ‎деконструировали ‎капитализм ‎и ‎буржуазное ‎общество.‏ ‎Лукач,‏ ‎возможно, ‎является‏ ‎пиком ‎этой‏ ‎деконструкции. ‎Ясно, ‎почему ‎с ‎рассмотренной‏ ‎нами‏ ‎работы‏ ‎начался ‎западный‏ ‎марксизм. ‎Отношение‏ ‎к ‎пролетариату‏ ‎Лукач‏ ‎доводит ‎до‏ ‎пика ‎представления ‎о ‎новом ‎коллективном‏ ‎мессии, ‎который‏ ‎грядет‏ ‎как ‎снятие ‎буржуазного‏ ‎общества. ‎Если‏ ‎пролетариат ‎не ‎справится, ‎то,‏ ‎по‏ ‎Лукачу, ‎противоречие,‏ ‎требующее ‎снятия‏ ‎буржуазии, ‎будет ‎усилено ‎и ‎воспроизведено‏ ‎на‏ ‎новом ‎витке‏ ‎истории.

[1] Дьёрдь ‎Лукач,‏ ‎История ‎и ‎классовое ‎сознание. ‎Хвостизм‏ ‎и‏ ‎диалектика.‏ ‎Тезисы ‎Блюма‏ ‎(фрагменты), ‎Русский‏ ‎Фонд ‎Содействия‏ ‎Образованию‏ ‎и ‎Науке,‏ ‎2017 ‎год, ‎Москва.

Читать: 1+ мин
logo КритМышь

Ссылка на встречу клуба («Сериалы как ключевая культурная форма современности», 22 марта)

Доступно подписчикам уровня
«Дискуссионный клуб»
Подписаться за 500₽ в месяц

Читать: 1+ мин
logo КритМышь

Ссылка на встречу клуба («Следующая фаза демографического перехода», 8 марта)

Доступно подписчикам уровня
«Дискуссионный клуб»
Подписаться за 500₽ в месяц

Читать: 1+ мин
logo КритМышь

Ссылка на встречу клуба («Проблема демаркации и русскоязычный научпоп», 22 февраля)

Доступно подписчикам уровня
«Дискуссионный клуб»
Подписаться за 500₽ в месяц

Читать: 46+ мин
logo Андрей Малахов

Наш овеществленный мир. Лукач

Западный ‎марксизм‏ ‎начинается ‎с ‎«Истории ‎и ‎классового‏ ‎сознания». ‎Дьёрдь‏ ‎Лукач‏ ‎написал ‎эту ‎работу,‏ ‎опубликованную ‎в‏ ‎1923 ‎году, ‎находясь ‎под‏ ‎глубоким‏ ‎впечатлением ‎от‏ ‎Великой ‎Октябрьской‏ ‎социалистической ‎революции ‎и ‎считая ‎себя‏ ‎коммунистом,‏ ‎верным ‎делу‏ ‎Ленина. ‎Вот‏ ‎что ‎об ‎этом ‎говорит ‎сам‏ ‎Лукач‏ ‎в‏ ‎предисловии, ‎написанном‏ ‎к ‎одному‏ ‎из ‎переизданий‏ ‎в‏ ‎1967 ‎году.

Цитата:‏ ‎«Только ‎русская ‎революция ‎также ‎и‏ ‎для ‎меня‏ ‎открыла‏ ‎в ‎самой ‎действительности‏ ‎перспективу ‎будущего;‏ ‎это ‎произошло ‎уже ‎со‏ ‎свержением‏ ‎царизма ‎и‏ ‎по-настоящему ‎—‏ ‎только ‎со ‎свержением ‎капитализма. ‎Наше‏ ‎знание‏ ‎фактов ‎и‏ ‎принципов ‎тогда‏ ‎было ‎весьма ‎ограниченным ‎и ‎весьма‏ ‎недостоверным.‏ ‎Несмотря‏ ‎на ‎это,‏ ‎мы ‎видели,‏ ‎что ‎—‏ ‎наконец-то!‏ ‎наконец-то! ‎—‏ ‎для ‎человечества ‎был ‎открыт ‎выход‏ ‎из ‎войны‏ ‎и‏ ‎капитализма» [1].

Лукач ‎рвался ‎в‏ ‎коммунистическое ‎завтра‏ ‎в ‎русле ‎большевизма. ‎Он‏ ‎стремился‏ ‎сделать ‎шаг‏ ‎вперед, ‎а‏ ‎не ‎в ‎сторону. ‎Но ‎по‏ ‎факту‏ ‎зародил ‎неомарксизм‏ ‎(он ‎же‏ ‎западный ‎марксизм).

Лукач ‎рассматривает ‎в ‎«Истории‏ ‎и‏ ‎классовом‏ ‎сознании» ‎вопрос‏ ‎отчуждения ‎(овеществления)‏ ‎человека, ‎тем‏ ‎самым‏ ‎предвосхищая ‎неизвестные‏ ‎на ‎тот ‎момент ‎«Экономическо-философские ‎рукописи»‏ ‎молодого ‎Маркса,‏ ‎которые‏ ‎впервые ‎были ‎опубликованы‏ ‎в ‎1932‏ ‎году ‎(Лукач ‎принимал ‎участие‏ ‎в‏ ‎подготовке ‎их‏ ‎публикации). ‎Поднятый‏ ‎Лукачем ‎вопрос ‎отчуждения ‎оказал ‎широкое‏ ‎воздействие‏ ‎на ‎европейскую‏ ‎мысль, ‎помимо‏ ‎порождения ‎неомарксизма. ‎Существует ‎версия, ‎согласно‏ ‎которой‏ ‎«История‏ ‎и ‎классовое‏ ‎сознание» ‎оказала‏ ‎влияние ‎на‏ ‎крупнейшего‏ ‎крайне ‎правого‏ ‎философа ‎ХХ ‎века ‎Мартина ‎Хайдеггера‏ ‎и, ‎в‏ ‎частности,‏ ‎на ‎его ‎наиболее‏ ‎известную ‎работу‏ ‎«Бытие ‎и ‎время» ‎(1927‏ ‎год).‏ ‎Но ‎сам‏ ‎Хайдеггер ‎напрямую‏ ‎на ‎Лукача ‎не ‎ссылался.

Впоследствии ‎Лукач‏ ‎отрекся‏ ‎от ‎«Истории‏ ‎и ‎классового‏ ‎сознания» ‎и ‎от ‎неомарксизма ‎как‏ ‎такового.‏ ‎Он‏ ‎выбрал ‎марксизм-ленинизм.‏ ‎Напомню, ‎что‏ ‎Лукач ‎последовательно‏ ‎характеризовал‏ ‎себя ‎как‏ ‎человека, ‎преданного ‎«личности ‎Ленина ‎и‏ ‎его ‎делу»‏ ‎[2].

Вот‏ ‎как ‎автор ‎выяснял‏ ‎свои ‎отношения‏ ‎с ‎«Историей ‎и ‎классовым‏ ‎сознанием».

Интервьюер:‏ ‎«Товарищ ‎Лукач,‏ ‎позвольте ‎мне‏ ‎в ‎связи ‎с ‎„Историей ‎и‏ ‎классовым‏ ‎сознанием“ ‎задать‏ ‎один ‎актуальный‏ ‎вопрос. ‎Каково ‎Ваше ‎впечатление ‎от‏ ‎международного‏ ‎влияния‏ ‎этой ‎работы‏ ‎в ‎настоящее‏ ‎время?»

Лукач: ‎«Эта‏ ‎книга‏ ‎имеет ‎некоторую‏ ‎ценность, ‎поскольку ‎в ‎ней ‎поднимаются‏ ‎проблемы, ‎которые‏ ‎марксизм‏ ‎того ‎времени ‎избегал.‏ ‎Общепризнанно, ‎что‏ ‎в ‎ней ‎впервые ‎поднимается‏ ‎проблема‏ ‎отчуждения ‎(Entfremdung)‏ ‎и ‎что‏ ‎в ‎книге ‎предпринимается ‎попытка ‎органического‏ ‎включения‏ ‎ленинской ‎революционной‏ ‎теории ‎в‏ ‎общую ‎концепцию ‎марксизма. ‎Фундаментальной ‎онтологической‏ ‎ошибкой‏ ‎всего‏ ‎этого ‎является‏ ‎то, ‎что‏ ‎я, ‎собственно,‏ ‎признаю‏ ‎только ‎общественное‏ ‎бытие ‎за ‎бытие ‎и ‎что‏ ‎в ‎„Истории‏ ‎и‏ ‎классовом ‎сознании“, ‎поскольку‏ ‎в ‎ней‏ ‎отвергается ‎диалектика ‎в ‎природе,‏ ‎совершенно‏ ‎выпадает ‎та‏ ‎универсальность ‎марксизма,‏ ‎которая ‎из ‎неорганической ‎природы ‎выводит‏ ‎органическую,‏ ‎а ‎из‏ ‎органической ‎природы‏ ‎через ‎работу ‎выводит ‎общество. ‎Здесь‏ ‎еще‏ ‎нужно‏ ‎добавить, ‎что‏ ‎во ‎всей‏ ‎этой ‎общественной‏ ‎и‏ ‎политической ‎позиции‏ ‎уже ‎упомянутое ‎мессианское ‎сектантство ‎играет‏ ‎большую ‎роль».

Интервьюер:‏ ‎«И‏ ‎именно ‎последнему ‎книга‏ ‎обязана ‎своим‏ ‎сегодняшним ‎большим, ‎вновь ‎возникшим‏ ‎влиянием?»

Лукач:‏ ‎«Я ‎думаю,‏ ‎да. ‎Отчасти‏ ‎ее ‎влияние, ‎однако, ‎вызвано ‎тем,‏ ‎что,‏ ‎по ‎сути,‏ ‎едва ‎ли‏ ‎существует ‎какая-либо ‎марксистская ‎философская ‎литература.‏ ‎Несмотря‏ ‎на‏ ‎все ‎содержащиеся‏ ‎в ‎„Истории‏ ‎и ‎классовом‏ ‎сознании“‏ ‎ошибки, ‎эта‏ ‎книга ‎все ‎еще ‎является ‎куда‏ ‎более ‎умной,‏ ‎чем‏ ‎многое ‎другое, ‎что‏ ‎сейчас ‎понаписано‏ ‎о ‎Марксе ‎с ‎буржуазной‏ ‎стороны».

Интервьюер:‏ ‎«Я ‎заметил,‏ ‎что ‎во‏ ‎Франции ‎после ‎майских ‎событий ‎1968‏ ‎года‏ ‎„История ‎и‏ ‎классовое ‎сознание“‏ ‎была ‎прочитана ‎очень ‎многими ‎студентами.‏ ‎Один‏ ‎лидер‏ ‎студенческого ‎движения‏ ‎в ‎своем‏ ‎заявлении ‎назвал‏ ‎„Историю‏ ‎и ‎классовое‏ ‎сознание“ ‎в ‎числе ‎трех ‎своих‏ ‎любимых ‎книг.‏ ‎„История‏ ‎и ‎классовое ‎сознание“‏ ‎соответствует ‎психологии,‏ ‎которая ‎выражается ‎в ‎воле‏ ‎к‏ ‎революции ‎при‏ ‎отказе ‎от‏ ‎конкретных ‎политических ‎сил».

Лукач: ‎«Так ‎как‏ ‎в‏ ‎разрешении ‎проблемы‏ ‎классового ‎сознания‏ ‎содержатся ‎также ‎идеалистические ‎элементы ‎и,‏ ‎следовательно,‏ ‎онтологический‏ ‎материализм ‎марксизма‏ ‎встречается ‎здесь‏ ‎меньше, ‎чем‏ ‎в‏ ‎позднейших ‎работах,‏ ‎эта ‎книга, ‎конечно, ‎доступна ‎также‏ ‎и ‎буржуа»‏ ‎[3].

Лукач‏ ‎систематически ‎подвергал ‎свою‏ ‎работу ‎«Историю‏ ‎и ‎классовое ‎сознание» ‎критике.‏ ‎И‏ ‎в ‎советский‏ ‎период, ‎когда‏ ‎критика ‎отчасти ‎могла ‎быть ‎объяснена‏ ‎конъюнктурой,‏ ‎и ‎в‏ ‎постсоветский, ‎когда‏ ‎Лукач ‎был ‎в ‎изгнании. ‎Это‏ ‎последовательная‏ ‎позиция.

Здесь‏ ‎мы ‎можем‏ ‎наблюдать ‎феномен‏ ‎свободы ‎высказывания‏ ‎от‏ ‎его ‎автора.‏ ‎Несмотря ‎на ‎то, ‎что ‎Лукач‏ ‎критиковал ‎свою‏ ‎работу‏ ‎начиная ‎с ‎конца‏ ‎20-х ‎годов,‏ ‎она ‎запустила ‎неомарксизм ‎в‏ ‎20-е‏ ‎годы ‎и‏ ‎стала ‎культовой‏ ‎у ‎левых ‎студентов ‎после ‎мая‏ ‎1968‏ ‎года, ‎то‏ ‎есть ‎после‏ ‎сорока ‎(!) ‎лет ‎критики ‎со‏ ‎стороны‏ ‎Лукача‏ ‎и ‎написания‏ ‎им ‎ряда‏ ‎других ‎работ,‏ ‎не‏ ‎получивших ‎такого‏ ‎признания. ‎Высказывание ‎фундаментально ‎свободно ‎от‏ ‎своего ‎автора‏ ‎и‏ ‎живет ‎своей ‎жизнью‏ ‎после ‎того,‏ ‎как ‎автор ‎тем ‎или‏ ‎иным‏ ‎способом ‎явил‏ ‎его ‎на‏ ‎свет.

Основа ‎критики ‎Лукачем ‎его ‎же‏ ‎работы‏ ‎— ‎идеалистическо-сектантское‏ ‎мессианство ‎и‏ ‎отсутствие ‎опоры ‎на ‎диалектику ‎природы‏ ‎(Энгельса).‏ ‎Обесценивает‏ ‎ли ‎такая‏ ‎характеристика ‎«Историю‏ ‎и ‎классовое‏ ‎сознание»?‏ ‎Да, ‎если‏ ‎мы ‎стоим ‎на ‎позициях ‎ортодоксального‏ ‎марксизма ‎или‏ ‎марксизма-ленинизма.‏ ‎Если ‎же ‎мы‏ ‎хотим ‎увидеть‏ ‎путь ‎развития ‎марксистской ‎мысли,‏ ‎понять‏ ‎его, ‎то‏ ‎это ‎просто‏ ‎находка. ‎Это ‎буквально ‎открытие ‎неомарксизма.

«История‏ ‎и‏ ‎классовое ‎сознание»‏ ‎представляет ‎собой‏ ‎сборник ‎эссе. ‎Мы ‎рассмотрим ‎наиболее‏ ‎громкое‏ ‎из‏ ‎них ‎—‏ ‎«Овеществление ‎и‏ ‎сознание ‎пролетариата».

Овеществление‏ ‎и‏ ‎сознание ‎пролетариата‏ ‎[3]

Лукач ‎начинает ‎с ‎указания ‎на‏ ‎принципиальную ‎новизну‏ ‎эпохи‏ ‎модерна ‎относительно ‎предшествовавшего‏ ‎ей ‎традиционного‏ ‎общества.

Цитата: ‎«Прежде ‎чем ‎браться‏ ‎за‏ ‎рассмотрение ‎самой‏ ‎проблемы, ‎мы‏ ‎должны ‎отчетливо ‎взять ‎в ‎толк‏ ‎то,‏ ‎что ‎проблема‏ ‎товарного ‎фетишизма‏ ‎— ‎это ‎специфическая ‎проблема ‎нашей‏ ‎эпохи,‏ ‎современного‏ ‎[modern] ‎капитализма.‏ ‎Товарное ‎обращение‏ ‎и ‎соответствующие‏ ‎ему‏ ‎субъективные ‎и‏ ‎объективные ‎товарные ‎отношения, ‎как-известно, ‎существовали‏ ‎уже ‎на‏ ‎весьма‏ ‎примитивных ‎стадиях ‎развития‏ ‎общества. ‎Однако‏ ‎здесь ‎речь ‎пойдет ‎о‏ ‎том,‏ ‎в ‎какой‏ ‎мере ‎товарное‏ ‎обращение ‎и ‎его ‎структурные ‎последствия‏ ‎способны‏ ‎оказать ‎влияние‏ ‎на ‎всю‏ ‎внешнюю, ‎равно ‎как ‎и ‎внутреннюю,‏ ‎жизнь‏ ‎общества.‏ ‎Стало ‎быть,‏ ‎вопрос ‎о‏ ‎том, ‎в‏ ‎какой‏ ‎мере ‎товарное‏ ‎обращение ‎является ‎господствующей ‎формой ‎обмена‏ ‎веществ ‎в‏ ‎обществе,‏ ‎нельзя ‎трактовать ‎—‏ ‎сообразно ‎современным,‏ ‎уже ‎овеществленным ‎под ‎воздействием‏ ‎господствующей‏ ‎товарной ‎формы‏ ‎навыкам ‎мышления‏ ‎— ‎просто ‎как ‎вопрос ‎количественный.‏ ‎Различие‏ ‎между ‎таким‏ ‎обществом, ‎в‏ ‎котором ‎товарная ‎форма ‎выступает ‎как‏ ‎господствующая‏ ‎форма,‏ ‎решающим ‎образом‏ ‎влияющая ‎на‏ ‎все ‎жизненные‏ ‎проявления,‏ ‎и ‎таким,‏ ‎в ‎котором ‎она ‎фигурирует ‎лишь‏ ‎эпизодически, ‎—‏ ‎это‏ ‎различие, ‎напротив, ‎является‏ ‎качественным».

В ‎подтверждение‏ ‎данных ‎тезисов ‎Лукач ‎приводит‏ ‎развернутую‏ ‎цитату ‎из‏ ‎работы ‎Маркса‏ ‎«К ‎критике ‎политической ‎экономии», ‎в‏ ‎которой‏ ‎говорится, ‎что‏ ‎в ‎традиционном‏ ‎обществе ‎процесс ‎обмена ‎товарами ‎первоначально‏ ‎располагался‏ ‎не‏ ‎внутри ‎самого‏ ‎общества, ‎а‏ ‎на ‎его‏ ‎границе.‏ ‎Цитата: ‎«В‏ ‎действительности ‎процесс ‎обмена ‎товаров ‎возникает‏ ‎первоначально ‎не‏ ‎внутри‏ ‎первобытных ‎общин, ‎а‏ ‎там, ‎где‏ ‎они ‎кончаются, ‎на ‎их‏ ‎границах,‏ ‎в ‎тех‏ ‎немногих ‎пунктах,‏ ‎где ‎они ‎соприкасаются ‎с ‎другими‏ ‎общинами.‏ ‎Здесь ‎начинается‏ ‎меновая ‎торговля‏ ‎и ‎отсюда ‎она ‎проникает ‎вовнутрь‏ ‎общины,‏ ‎на‏ ‎которую ‎она‏ ‎действует ‎разлагающим‏ ‎образом».

Жизнь ‎внутри‏ ‎традиционного‏ ‎общества ‎была‏ ‎определена ‎традицией, ‎а ‎не ‎товарным‏ ‎обменом. ‎Но‏ ‎по‏ ‎мере ‎продвижения ‎товарного‏ ‎обмена ‎с‏ ‎границы ‎в ‎центр ‎традиционное‏ ‎общество‏ ‎разлагалось ‎по‏ ‎Марксу.

Далее ‎Лукач‏ ‎последовательно ‎раскрывает ‎современный ‎капитализм ‎как‏ ‎уничтожение‏ ‎традиционного ‎общества‏ ‎через ‎овеществление‏ ‎человека.

Цитата: ‎«Человеку ‎противостоят, ‎как ‎нечто‏ ‎объективное,‏ ‎от‏ ‎него ‎не‏ ‎зависящее, ‎подчиняющее‏ ‎его ‎своей‏ ‎антигуманной‏ ‎закономерности, ‎—‏ ‎его ‎собственная ‎деятельность, ‎его ‎собственный‏ ‎труд. ‎Причем‏ ‎это‏ ‎верно ‎как ‎в‏ ‎объективном, ‎так‏ ‎и ‎в ‎субъективном ‎плане.‏ ‎Верно‏ ‎в ‎объективном‏ ‎плане, ‎поскольку‏ ‎возникает ‎мир ‎готовых ‎[fertig] ‎вещей‏ ‎и‏ ‎вещных ‎отношений‏ ‎(мир ‎товаров‏ ‎и ‎их ‎движения ‎на ‎рынке),‏ ‎чьи‏ ‎законы‏ ‎хотя ‎мало‏ ‎помалу ‎и‏ ‎познаются ‎людьми,‏ ‎но‏ ‎и ‎в‏ ‎этом ‎случае ‎противостоят ‎им ‎как‏ ‎непреодолимые ‎самостийные‏ ‎силы.‏ ‎Их ‎познание, ‎стало‏ ‎быть, ‎может‏ ‎быть ‎использовано ‎индивидом ‎к‏ ‎собственной‏ ‎выгоде, ‎но‏ ‎и ‎тут‏ ‎ему ‎не ‎дано ‎своей ‎деятельностью‏ ‎оказать‏ ‎активное ‎влияние‏ ‎на ‎реальный‏ ‎ход ‎событий. ‎Это ‎верно ‎и‏ ‎в‏ ‎субъективном‏ ‎плане, ‎поскольку‏ ‎при ‎сложившемся‏ ‎товарном ‎хозяйстве‏ ‎человеческая‏ ‎деятельность ‎объективируется‏ ‎по ‎отношению ‎к ‎нему ‎самому,‏ ‎становится ‎товаром;‏ ‎она‏ ‎подчиняется ‎чуждой ‎человеку‏ ‎объективности ‎естественных‏ ‎законов ‎общества, ‎то ‎есть‏ ‎должна‏ ‎совершать ‎свое‏ ‎движение ‎так‏ ‎же ‎независимо ‎от ‎людей, ‎как‏ ‎и‏ ‎любая ‎другая‏ ‎потребительная ‎ценность,‏ ‎ставшая ‎товаровидной ‎вещью ‎[Warending]. ‎Маркс‏ ‎заявляет:‏ ‎„Характерной‏ ‎особенностью ‎капиталистической‏ ‎эпохи ‎является‏ ‎тот ‎факт,‏ ‎что‏ ‎рабочая ‎сила‏ ‎для ‎самого ‎рабочего ‎принимает ‎форму‏ ‎принадлежащего ‎ему‏ ‎товара,‏ ‎а ‎потому ‎его‏ ‎труд ‎принимает‏ ‎форму ‎наемного ‎труда. ‎С‏ ‎другой‏ ‎стороны, ‎лишь‏ ‎начиная ‎с‏ ‎этого ‎момента, ‎товарная ‎форма ‎продуктов‏ ‎труда‏ ‎приобретает ‎всеобщий‏ ‎характер“.

Труд ‎человека,‏ ‎включенный ‎в ‎систему ‎капиталистических ‎отношений,‏ ‎оказывается‏ ‎в‏ ‎«мире ‎готовых‏ ‎вещей ‎и‏ ‎вещных ‎отношений».‏ ‎И‏ ‎подчиняется ‎законам‏ ‎(устройству ‎бытия) ‎этого ‎мира. ‎Процессы‏ ‎капиталистического ‎мира‏ ‎предстают‏ ‎в ‎качестве ‎естественного‏ ‎и ‎фундаментального‏ ‎бытия. ‎Человек ‎может ‎познавать‏ ‎законы‏ ‎этого ‎бытия,‏ ‎обращая ‎это‏ ‎знание ‎себе ‎на ‎пользу, ‎но‏ ‎он‏ ‎не ‎может‏ ‎через ‎свой‏ ‎труд ‎изменить ‎их. ‎То ‎есть‏ ‎он‏ ‎не‏ ‎может ‎изъять‏ ‎свой ‎труд‏ ‎из ‎этого‏ ‎бытия.

В‏ ‎основе ‎объективации‏ ‎(овеществления) ‎труда ‎лежит ‎его ‎формальная‏ ‎эквивалентность ‎труду‏ ‎другого.

Цитата:‏ ‎«Универсальность ‎товарной ‎формы‏ ‎как ‎субъективно,‏ ‎так ‎и ‎объективно ‎обусловливает‏ ‎абстракцию‏ ‎человеческого ‎труда,‏ ‎который ‎опредмечивается‏ ‎в ‎товарах. ‎<…> ‎Объективно, ‎поскольку‏ ‎товарная‏ ‎форма ‎как‏ ‎форма ‎эквивалентности,‏ ‎обмениваемости ‎качественно ‎различных ‎предметов ‎становится‏ ‎возможной‏ ‎лишь‏ ‎в ‎силу‏ ‎того, ‎что‏ ‎они ‎—‏ ‎только‏ ‎в ‎этом‏ ‎отношении, ‎в ‎котором ‎они ‎впервые‏ ‎приобретают ‎свою‏ ‎предметность‏ ‎в ‎качестве ‎товаров‏ ‎— ‎выступают‏ ‎как ‎формально ‎эквивалентные. ‎Причем‏ ‎принцип‏ ‎их ‎формальной‏ ‎эквивалентности ‎может‏ ‎основываться ‎только ‎на ‎их ‎сущности‏ ‎как‏ ‎продуктов ‎абстрактного‏ ‎(то ‎есть‏ ‎формально ‎одинакового) ‎человеческого ‎труда. ‎Субъективно,‏ ‎поскольку‏ ‎данная‏ ‎формальная ‎одинаковость‏ ‎абстрактного ‎человеческого‏ ‎труда ‎не‏ ‎только‏ ‎является ‎общим‏ ‎знаменателем, ‎под ‎который ‎подводятся ‎различные‏ ‎предметы ‎в‏ ‎отношении‏ ‎между ‎товарами, ‎но‏ ‎становится ‎реальным‏ ‎принципом ‎фактического ‎производства ‎товаров».

Эквивалентность‏ ‎товаров‏ ‎обеспечивается ‎через‏ ‎формально ‎эквивалентный‏ ‎человеческий ‎труд, ‎который ‎отрицает ‎индивидуальную‏ ‎уникальность‏ ‎трудящегося, ‎приводя‏ ‎его ‎к‏ ‎общему ‎знаменателю. ‎Чем ‎дальше ‎заходит‏ ‎модернизация,‏ ‎тем‏ ‎более ‎эквивалентным‏ ‎становится ‎человеческий‏ ‎труд, ‎а‏ ‎значит,‏ ‎и ‎индивид‏ ‎как ‎таковой.

Цитата: ‎«Если ‎проследить ‎тот‏ ‎путь, ‎которым‏ ‎идет‏ ‎развитие ‎трудового ‎процесса‏ ‎от ‎ремесла‏ ‎через ‎кооперацию, ‎мануфактуру ‎к‏ ‎машинной‏ ‎индустрии, ‎то‏ ‎становятся ‎очевидными‏ ‎постоянно ‎усугубляющаяся ‎рационализация, ‎все ‎большее‏ ‎исключение‏ ‎качественных, ‎человеческо-индивидуальных‏ ‎свойств ‎рабочего.‏ ‎С ‎одной ‎стороны, ‎это ‎происходит‏ ‎вследствие‏ ‎того,‏ ‎что ‎трудовой‏ ‎процесс ‎во‏ ‎все ‎большей‏ ‎мере‏ ‎разлагается ‎на‏ ‎абстрактно ‎рациональные ‎частичные ‎операции, ‎а‏ ‎в ‎результате‏ ‎разрывается‏ ‎связь ‎рабочего ‎с‏ ‎продуктом ‎как‏ ‎единым ‎целым, ‎и ‎его‏ ‎труд‏ ‎сводится ‎к‏ ‎механически ‎повторяющейся‏ ‎специальной ‎функции. ‎С ‎другой, ‎—‏ ‎вследствие‏ ‎того, ‎что‏ ‎из-за ‎такой‏ ‎рационализации ‎общественно ‎необходимое ‎рабочее ‎время,‏ ‎основа‏ ‎рациональной‏ ‎калькуляции, ‎сперва‏ ‎выступает ‎в‏ ‎качестве ‎эмпирически‏ ‎взятого‏ ‎среднего ‎рабочего‏ ‎времени, ‎а ‎затем, ‎под ‎воздействием‏ ‎все ‎большей‏ ‎механизации‏ ‎и ‎рационализации ‎трудового‏ ‎процесса, ‎—‏ ‎в ‎качестве ‎объективно ‎рассчитываемой‏ ‎трудовой‏ ‎нагрузки, ‎противостоящей‏ ‎рабочему ‎в‏ ‎своей ‎готовой ‎и ‎законченной ‎объективности».

Разделение‏ ‎труда‏ ‎разделяет ‎человека‏ ‎и ‎конечный‏ ‎продукт ‎его ‎труда, ‎который ‎более‏ ‎не‏ ‎является‏ ‎целостным ‎произведением‏ ‎и ‎дробится‏ ‎на ‎множество‏ ‎отдельных‏ ‎элементов, ‎собираемых‏ ‎без ‎участия ‎и ‎помимо ‎воли‏ ‎человека, ‎произведшего‏ ‎отдельный‏ ‎элемент.

Чем ‎дальше ‎заходит‏ ‎рационализация ‎труда,‏ ‎тем ‎дальше ‎заходит ‎его‏ ‎разделение.

Рациональная‏ ‎калькуляция ‎рабочего‏ ‎времени ‎«в‏ ‎качестве ‎объективно ‎рассчитываемой ‎трудовой ‎нагрузки»‏ ‎сталкивает‏ ‎человека ‎с‏ ‎его ‎рабочим‏ ‎местом ‎как ‎с ‎готовым ‎внешним‏ ‎по‏ ‎отношению‏ ‎к ‎нему‏ ‎объектом, ‎имея‏ ‎дело ‎с‏ ‎которым‏ ‎он ‎должен‏ ‎выполнить ‎заранее ‎предписанные ‎функции. ‎Что‏ ‎отчуждает ‎работу‏ ‎человека‏ ‎от ‎него ‎самого.‏ ‎И ‎меняет/формирует‏ ‎его ‎личность.

Цитата: ‎«Эта ‎рациональная‏ ‎механизация‏ ‎проникает ‎даже‏ ‎в ‎„душу“‏ ‎рабочего: ‎сами ‎его ‎психологические ‎свойства‏ ‎отделяются‏ ‎от ‎его‏ ‎цельной ‎личности,‏ ‎объективируются ‎по ‎отношению ‎к ‎нему,‏ ‎чтобы‏ ‎их‏ ‎можно ‎было‏ ‎ввести ‎в‏ ‎рациональные ‎специальные‏ ‎системы‏ ‎и ‎подвергнуть‏ ‎калькуляции».

Чем ‎более ‎рационально ‎устроен ‎конвейер‏ ‎разделения ‎труда,‏ ‎тем‏ ‎более ‎человеческая ‎личность‏ ‎оказывается ‎производной‏ ‎от ‎него. ‎Унифицированный ‎труд‏ ‎производит‏ ‎унифицированного ‎индивида.‏ ‎Это ‎и‏ ‎есть ‎модернизация.

Цитата: ‎«Просчитываемость ‎[die ‎Berechenbarkeit]‏ ‎с‏ ‎трудового ‎процесса‏ ‎предполагает ‎разрыв‏ ‎с ‎органическо-иррациональным, ‎всегда ‎качественно ‎обусловленным‏ ‎единством‏ ‎самого‏ ‎продукта. ‎Рационализация‏ ‎в ‎смысле‏ ‎все ‎более‏ ‎точного‏ ‎предварительного ‎вычисления‏ ‎тех ‎результатов, ‎которые ‎нужно ‎получить,‏ ‎достижима ‎лишь‏ ‎при‏ ‎самом ‎точном ‎разложении‏ ‎всякого ‎комплекса‏ ‎на ‎его ‎элементы, ‎при‏ ‎изучении‏ ‎специфических ‎частных‏ ‎законов ‎их‏ ‎создания. ‎Она, ‎с ‎одной ‎стороны,‏ ‎должна‏ ‎покончить ‎с‏ ‎органическим ‎созданием‏ ‎целостных ‎продуктов, ‎основанных ‎на ‎традиционной‏ ‎связи‏ ‎эмпирического‏ ‎трудового ‎опыта:‏ ‎рационализация ‎немыслима‏ ‎без ‎специализации.‏ ‎Единый‏ ‎продукт ‎исчезает‏ ‎как ‎предмет ‎трудового ‎процесса. ‎<…>‏ ‎Рационально ‎калькуляционное‏ ‎разложение‏ ‎трудового ‎процесса ‎уничтожает‏ ‎органическую ‎необходимость‏ ‎соотнесенных ‎друг ‎с ‎другом‏ ‎и‏ ‎сведенных ‎в‏ ‎продукте ‎в‏ ‎одно ‎единство ‎частичных ‎операций».

Лукач ‎описывает‏ ‎рационализацию‏ ‎и ‎порождаемую‏ ‎ей ‎специализацию‏ ‎(разделение ‎труда) ‎как ‎«разрыв ‎с‏ ‎органическо-иррациональным,‏ ‎всегда‏ ‎качественно ‎обусловленным‏ ‎единством ‎самого‏ ‎продукта». ‎Как‏ ‎расщепление‏ ‎единого ‎(целостного)‏ ‎как ‎такового. ‎Как ‎расщепление ‎традиционного‏ ‎общества.

Цитата: ‎«Такой‏ ‎разрыв‏ ‎объекта ‎производства ‎означает‏ ‎одновременно ‎разрыв‏ ‎его ‎субъекта. ‎Вследствие ‎рационализации‏ ‎трудового‏ ‎процесса ‎человеческие‏ ‎свойства ‎и‏ ‎особенности ‎рабочего ‎все ‎больше ‎выступают‏ ‎лишь‏ ‎как ‎источники‏ ‎погрешностей ‎по‏ ‎отношению ‎к ‎заранее ‎рассчитанному ‎функционированию‏ ‎этих‏ ‎абстрактных‏ ‎частных ‎законов.‏ ‎Человек ‎ни‏ ‎объективно, ‎ни‏ ‎в‏ ‎своем ‎поведении‏ ‎в ‎трудовом ‎процессе ‎не ‎является‏ ‎его ‎подлинным‏ ‎носителем;‏ ‎как ‎механизированная ‎часть‏ ‎он ‎вводится‏ ‎в ‎механическую ‎систему, ‎которую‏ ‎он‏ ‎преднаходит ‎готовой‏ ‎и ‎функционирующей‏ ‎независимо ‎от ‎него, ‎— ‎систему,‏ ‎законам‏ ‎которой ‎он‏ ‎должен ‎беспрекословно‏ ‎подчиниться». ‎Человеческая ‎личность ‎с ‎ее‏ ‎индивидуальными‏ ‎особенностями‏ ‎оказывается ‎лишь‏ ‎«погрешностью» ‎на‏ ‎конвейере ‎производства‏ ‎эквивалентных‏ ‎индивидов. ‎Основой‏ ‎же ‎является ‎предзаданная ‎внешней ‎по‏ ‎отношению ‎к‏ ‎индивиду‏ ‎системой ‎сумма ‎ролевых‏ ‎моделей, ‎которые‏ ‎он ‎должен ‎реализовывать. ‎Такая‏ ‎«механизация»‏ ‎человека, ‎по‏ ‎Лукачу, ‎достигается‏ ‎путем ‎разрыва ‎единого ‎продукта ‎его‏ ‎труда‏ ‎на ‎множество‏ ‎специализированных ‎всё‏ ‎более ‎узких ‎видов ‎работ. ‎Что‏ ‎приводит‏ ‎к‏ ‎соответствующему ‎разрыву‏ ‎субъекта, ‎производящего‏ ‎эти ‎работы.‏ ‎Разрыв‏ ‎человека ‎как‏ ‎субъекта ‎превращает ‎его ‎труд ‎в‏ ‎«механизированную ‎часть‏ ‎механической‏ ‎системы».

Такое ‎превращение ‎в‏ ‎винтик ‎системы‏ ‎обеспечивает ‎эквивалентность ‎человеческого ‎труда‏ ‎и‏ ‎человека ‎как‏ ‎такового, ‎его‏ ‎приведение ‎к ‎общему ‎знаменателю.

Приведенный ‎к‏ ‎общему‏ ‎знаменателю ‎человек‏ ‎оказывается ‎в‏ ‎качественном ‎новом ‎времени ‎(модерн ‎—‏ ‎новое‏ ‎время).

Цитата:‏ ‎«Эта ‎беспрекословность‏ ‎усугубляется ‎еще‏ ‎и ‎тем,‏ ‎что‏ ‎вместе ‎с‏ ‎все ‎большей ‎рационализацией ‎и ‎механизацией‏ ‎трудового ‎процесса‏ ‎деятельность‏ ‎рабочего ‎все ‎больше‏ ‎теряет ‎свой‏ ‎деятельностный ‎характер ‎и ‎превращается‏ ‎в‏ ‎контемплятивную ‎[созерцательную,‏ ‎прим. ‎АМ]‏ ‎установку ‎[kontemplative ‎Haltung]. ‎Контемплятивное ‎отношение‏ ‎к‏ ‎механически ‎закономерному‏ ‎процессу, ‎который‏ ‎разыгрывается ‎независимо ‎от ‎сознания, ‎и‏ ‎на‏ ‎который‏ ‎человеческая ‎деятельность‏ ‎не ‎оказывает‏ ‎никакого ‎влияния,‏ ‎который,‏ ‎стало ‎быть,‏ ‎проявляется ‎как ‎готовая ‎замкнутая ‎система,‏ ‎— ‎эта‏ ‎позиция‏ ‎изменяет ‎также ‎основные‏ ‎категории ‎непосредственного‏ ‎отношения ‎людей ‎к ‎миру:‏ ‎данный‏ ‎процесс ‎подводит‏ ‎под ‎общий‏ ‎знаменатель ‎пространство ‎и ‎время, ‎нивелирует‏ ‎время,‏ ‎уравнивая ‎его‏ ‎с ‎пространством.‏ ‎Маркс ‎заявляет: ‎вследствие ‎„подчинения ‎человека‏ ‎машине“‏ ‎создается‏ ‎ситуация, ‎при‏ ‎которой ‎„труд‏ ‎оттесняет ‎человеческую‏ ‎личность“,‏ ‎при ‎которой‏ ‎„часовой ‎маятник ‎сделался ‎точной ‎мерой‏ ‎относительной ‎деятельности‏ ‎двух‏ ‎рабочих, ‎точно ‎так‏ ‎же ‎как‏ ‎он ‎служит ‎мерой ‎скорости‏ ‎двух‏ ‎автомобилей. ‎Поэтому‏ ‎не ‎следует‏ ‎говорить, ‎что ‎рабочий ‎час ‎одного‏ ‎человека‏ ‎стоит ‎рабочего‏ ‎часа ‎другого,‏ ‎но ‎вернее ‎будет ‎сказать, ‎что‏ ‎человек‏ ‎в‏ ‎течение ‎одного‏ ‎часа ‎стоит‏ ‎другого ‎человека‏ ‎в‏ ‎течение ‎тоже‏ ‎одного ‎часа. ‎Время ‎— ‎все,‏ ‎человек ‎—‏ ‎ничто;‏ ‎он, ‎самое ‎большее,‏ ‎только ‎воплощение‏ ‎времени. ‎Теперь ‎уже ‎нет‏ ‎более‏ ‎речи ‎о‏ ‎качестве. ‎Только‏ ‎одно ‎количество ‎решает ‎все: ‎час‏ ‎за‏ ‎час, ‎день‏ ‎за ‎день“.‏ ‎Тем ‎самым ‎время ‎утрачивает ‎свой‏ ‎качественный,‏ ‎изменчивый,‏ ‎текучий ‎характер:‏ ‎оно ‎застывает,‏ ‎становится ‎континуумом,‏ ‎точно‏ ‎ограниченным ‎и‏ ‎заполненным ‎количественно ‎(овеществленными, ‎механически ‎измеримыми‏ ‎„вещами“ ‎объективированными,‏ ‎неукоснительно‏ ‎отделенными ‎от ‎совокупной‏ ‎личности ‎человека‏ ‎„результатами“ ‎труда ‎рабочего): ‎время‏ ‎становится‏ ‎пространством. ‎В‏ ‎таком ‎абстрактном,‏ ‎поддающемся ‎точному ‎измерению, ‎ставшем ‎физическим‏ ‎пространством‏ ‎времени ‎как‏ ‎в ‎окружающем‏ ‎мире ‎[Umwelt], ‎во ‎времени, ‎которое‏ ‎является‏ ‎одновременно‏ ‎предпосылкой ‎и‏ ‎следствием ‎научно-механически‏ ‎разложенного ‎и‏ ‎специализированного‏ ‎создания ‎объекта‏ ‎труда, ‎субъекты ‎тоже ‎должны ‎быть‏ ‎рационально ‎разложены‏ ‎в‏ ‎соответствии ‎с ‎этим‏ ‎положением ‎дел.‏ ‎С ‎одной ‎стороны, ‎это‏ ‎происходит‏ ‎постольку, ‎поскольку‏ ‎механизированный ‎частичный‏ ‎труд ‎субъектов, ‎объективация ‎их ‎рабочей‏ ‎силы‏ ‎по ‎отношению‏ ‎к ‎их‏ ‎совокупной ‎личности ‎[Gesamtpersoenlichkeit], ‎которая ‎вызывается‏ ‎уже‏ ‎продажей‏ ‎их ‎рабочей‏ ‎силы ‎как‏ ‎товара, ‎делается‏ ‎устойчивой‏ ‎и ‎непреодолимой‏ ‎повседневной ‎действительностью. ‎Причем ‎личность ‎здесь‏ ‎также ‎становится‏ ‎бессильным‏ ‎зрителем ‎того, ‎что‏ ‎происходит ‎с‏ ‎ее ‎собственным ‎наличным ‎существованием‏ ‎[Dasein]‏ ‎как ‎изолированной‏ ‎частичкой, ‎втиснутой‏ ‎в ‎чуждую ‎ей ‎систему. ‎С‏ ‎другой‏ ‎стороны, ‎механическое‏ ‎разложение ‎производственного‏ ‎процесса ‎разрывает ‎и ‎те ‎узы,‏ ‎которые‏ ‎при‏ ‎„органическом“ ‎производстве‏ ‎связывали ‎отдельных‏ ‎субъектов ‎труда‏ ‎со‏ ‎всей ‎общностью.‏ ‎Механизация ‎производства ‎и ‎в ‎этом‏ ‎плане ‎делает‏ ‎из‏ ‎них ‎изолированные ‎абстрактные‏ ‎атомы, ‎которые‏ ‎уже ‎не ‎имеют ‎между‏ ‎собой‏ ‎того ‎непосредственно-органического‏ ‎контакта, ‎который‏ ‎устанавливали ‎результаты ‎их ‎труда. ‎Атомы,‏ ‎чья‏ ‎взаимосвязь, ‎напротив,‏ ‎во ‎все‏ ‎большей ‎мере ‎опосредствуется ‎исключительно ‎абстрактными‏ ‎механическими‏ ‎закономерностями,‏ ‎в ‎которые‏ ‎они ‎втиснуты».

Это‏ ‎блестящее ‎описание‏ ‎модернизации,‏ ‎ведущей ‎к‏ ‎разрыву ‎всех ‎органических ‎(традиционных) ‎связей‏ ‎и ‎превращающей‏ ‎человека‏ ‎в ‎изолированного ‎индивида,‏ ‎связанного ‎с‏ ‎другими ‎через ‎«абстрактные ‎механические‏ ‎закономерности,‏ ‎в ‎которые‏ ‎они ‎[индивиды]‏ ‎втиснуты». ‎Что, ‎по ‎Лукачу, ‎достигается‏ ‎путем‏ ‎разрыва ‎объекта‏ ‎и ‎субъекта,‏ ‎т. ‎е. ‎путем ‎тотальной ‎детерминированности‏ ‎субъекта‏ ‎механической‏ ‎системой, ‎в‏ ‎которую ‎он‏ ‎включен. ‎Таким‏ ‎образом,‏ ‎человек ‎как‏ ‎личность ‎оказывается ‎способным ‎лишь ‎созерцать‏ ‎процессы, ‎в‏ ‎которые‏ ‎он ‎включен, ‎без‏ ‎возможности ‎деятельно‏ ‎повлиять ‎на ‎них.

Если ‎человек‏ ‎через‏ ‎труд ‎детерминирован‏ ‎механической ‎системой,‏ ‎то ‎и ‎всё ‎его ‎бытие‏ ‎становится‏ ‎механистическим. ‎Внешняя‏ ‎по ‎отношению‏ ‎к ‎человеку ‎механистическая ‎система ‎«нивелирует‏ ‎время,‏ ‎уравнивая‏ ‎его ‎с‏ ‎пространством». ‎Время‏ ‎оказывается ‎включено‏ ‎в‏ ‎систему ‎и‏ ‎тем ‎самым ‎«точно ‎ограниченным ‎и‏ ‎заполненным ‎количественно‏ ‎(овеществленным)».‏ ‎Если ‎овеществляется ‎человек,‏ ‎то ‎овеществляется‏ ‎всё ‎его ‎бытие.

Лукач ‎вновь‏ ‎подчеркивает,‏ ‎что ‎всё‏ ‎вышесказанное ‎является‏ ‎принципиальной ‎новизной ‎эпохи ‎модерна.

Цитата: ‎«Такое‏ ‎воздействие‏ ‎внутренней ‎организационной‏ ‎формы ‎индустриального‏ ‎предприятия ‎было ‎бы ‎невозможным ‎—‏ ‎в‏ ‎том‏ ‎числе ‎в‏ ‎рамках ‎предприятия,‏ ‎если ‎бы‏ ‎в‏ ‎ней ‎не‏ ‎манифестировалась ‎в ‎концентрированном ‎виде ‎структура‏ ‎всего ‎капиталистического‏ ‎общества.‏ ‎Ибо ‎достигающее ‎крайних‏ ‎пределов ‎угнетение,‏ ‎издевающаяся ‎над ‎всяким ‎человеческим‏ ‎достоинством‏ ‎эксплуатация ‎были‏ ‎известны ‎и‏ ‎докапиталистическим ‎обществам: ‎последние ‎знал ‎даже‏ ‎массовые‏ ‎предприятия ‎с‏ ‎механически ‎однородным‏ ‎трудом, ‎— ‎такие, ‎как, ‎например,‏ ‎прокладка‏ ‎каналов‏ ‎в ‎Египте‏ ‎и ‎Передней‏ ‎Азии, ‎рудники‏ ‎в‏ ‎Риме ‎и‏ ‎т. ‎д. ‎Но ‎в ‎них‏ ‎массовый ‎труд,‏ ‎с‏ ‎одной ‎стороны, ‎нигде‏ ‎не ‎способен‏ ‎был ‎стать ‎рационально ‎механизированным‏ ‎трудом;‏ ‎с ‎другой,‏ ‎эти ‎массовые‏ ‎предприятия ‎оставались ‎изолированными ‎явлениями ‎внутри‏ ‎общностей,‏ ‎которые ‎имели‏ ‎натуральное ‎хозяйство‏ ‎и ‎жили ‎соответствующим ‎образом. ‎Поэтому‏ ‎эксплуатируемые‏ ‎подобным‏ ‎образом ‎рабы‏ ‎стояли ‎вне‏ ‎заслуживающего ‎внимания‏ ‎„человеческого“‏ ‎общества, ‎а‏ ‎их ‎судьба ‎не ‎воспринималась ‎их‏ ‎современниками, ‎даже‏ ‎величайшими‏ ‎и ‎благороднейшими ‎мыслителями,‏ ‎как ‎человеческая‏ ‎судьба, ‎как ‎судьба ‎человека.‏ ‎С‏ ‎приобретением ‎категорией‏ ‎товара ‎универсальности‏ ‎это ‎отношение ‎претерпевает ‎радикальное ‎и‏ ‎качественное‏ ‎изменение. ‎Судьба‏ ‎рабочего ‎становится‏ ‎общей ‎судьбой ‎всего ‎общества».

Овеществление ‎становится‏ ‎судьбой‏ ‎человечества‏ ‎в ‎эпоху‏ ‎модерна. ‎Что‏ ‎наиболее ‎полно,‏ ‎по‏ ‎Лукачу, ‎проявляется‏ ‎в ‎том, ‎что ‎судьба ‎рабочего‏ ‎становится ‎общей‏ ‎судьбой‏ ‎всего ‎общества. ‎Рабочий‏ ‎выступает ‎передовиком‏ ‎в ‎овеществлении ‎собственного ‎бытия,‏ ‎но‏ ‎это ‎не‏ ‎его ‎изъян,‏ ‎это ‎авангардное ‎проявление ‎судьбы ‎всего‏ ‎человечества.

Цитата:‏ ‎«Атомизация ‎индивида,‏ ‎стало ‎быть,‏ ‎есть ‎рефлекс, ‎отражение ‎в ‎сознании‏ ‎того,‏ ‎что‏ ‎„естественные ‎законы“‏ ‎капиталистического ‎производства‏ ‎охватили ‎все‏ ‎жизненные‏ ‎проявления ‎общества,‏ ‎что ‎— ‎в ‎первый ‎раз‏ ‎в ‎истории‏ ‎—‏ ‎общество ‎в ‎целом,‏ ‎по ‎меньшей‏ ‎мере, ‎в ‎тенденции, ‎подпадает‏ ‎под‏ ‎единый ‎экономический‏ ‎процесс, ‎что‏ ‎судьба ‎всех ‎членов ‎общества ‎движется‏ ‎согласно‏ ‎единым ‎законам.‏ ‎(В ‎то‏ ‎время ‎как ‎органические ‎единства ‎докапиталистических‏ ‎обществах‏ ‎осуществляли‏ ‎свой ‎обмен‏ ‎веществ ‎в‏ ‎значительной ‎степени‏ ‎независимо‏ ‎друг ‎от‏ ‎друга.) ‎Но ‎эта ‎видимость ‎является‏ ‎необходимой ‎в‏ ‎качестве‏ ‎видимости; ‎это ‎значит,‏ ‎что ‎непосредственное,‏ ‎практическое, ‎взаимодействие ‎индивида ‎с‏ ‎равно‏ ‎как ‎обществом,‏ ‎и ‎умственное,‏ ‎непосредственное ‎производство ‎и ‎воспроизводство ‎жизни,‏ ‎—‏ ‎при ‎котором‏ ‎для ‎индивида‏ ‎являются ‎чем-то ‎готовым ‎и ‎преднайденным,‏ ‎чем-то‏ ‎непреложно‏ ‎данным, ‎товарная‏ ‎структура ‎всех‏ ‎„вещей“ ‎и‏ ‎„естественная‏ ‎закономерность“ ‎их‏ ‎отношений, ‎— ‎могут ‎протекать ‎только‏ ‎в ‎этой‏ ‎форме‏ ‎рациональных ‎и ‎изолированных‏ ‎актов ‎обмена‏ ‎между ‎изолированными ‎товаровладельцами. ‎Как‏ ‎уже‏ ‎подчеркивалось ‎выше,‏ ‎рабочий ‎должен‏ ‎представлять ‎самого ‎себя ‎в ‎качестве‏ ‎„владельца“‏ ‎собственной ‎рабочей‏ ‎силы ‎как‏ ‎товара. ‎Специфичность ‎его ‎позиции ‎заключается‏ ‎в‏ ‎том,‏ ‎что ‎рабочая‏ ‎сила ‎является‏ ‎его ‎единственной‏ ‎собственностью.‏ ‎Типичным ‎в‏ ‎его ‎судьбе ‎для ‎структуры ‎всего‏ ‎общества ‎является‏ ‎то,‏ ‎что ‎это ‎самообъективирование,‏ ‎это ‎превращение-в-товар‏ ‎некоторой ‎функции ‎человека ‎с‏ ‎величайшей‏ ‎точностью ‎раскрывает‏ ‎обесчеловеченный ‎и‏ ‎обесчеловечивающий ‎характер ‎товарного ‎отношения».

Марксизм ‎был‏ ‎порожден‏ ‎эпохой ‎модерна.‏ ‎Но ‎строится‏ ‎марксизм ‎не ‎через ‎детальное ‎описание‏ ‎светлого‏ ‎будущего‏ ‎(коммунизма), ‎а‏ ‎через ‎критику‏ ‎буржуазного ‎капитализма‏ ‎и‏ ‎шире ‎—‏ ‎через ‎критику ‎модерна ‎в ‎целом.‏ ‎Марксизм ‎признает‏ ‎буржуазную‏ ‎фазу ‎как ‎необходимую,‏ ‎как ‎часть‏ ‎исторического ‎прогресса, ‎но ‎в‏ ‎то‏ ‎же ‎время‏ ‎подчеркивается ‎ее‏ ‎«обесчеловеченный ‎и ‎обесчеловечивающий ‎характер» ‎и‏ ‎стремится‏ ‎ее ‎снять.

По‏ ‎Лукачу, ‎жизнь‏ ‎индивида ‎в ‎состоявшемся ‎буржуазном ‎обществе‏ ‎«являются‏ ‎чем-то‏ ‎готовым ‎и‏ ‎преднайденным, ‎чем-то‏ ‎непреложно ‎данным».‏ ‎То‏ ‎есть ‎в‏ ‎конечном ‎итоге ‎овеществлению ‎подлежит ‎не‏ ‎только ‎наемный‏ ‎труд‏ ‎пролетария, ‎а ‎вся‏ ‎жизнь ‎в‏ ‎буржуазном ‎обществе ‎в ‎принципе.‏ ‎Фундаментальный‏ ‎характер ‎овеществления‏ ‎обусловлен ‎тем,‏ ‎что ‎модернистское ‎общество ‎«перепрограммирует» ‎под‏ ‎себя‏ ‎и ‎объект,‏ ‎и ‎субъект.‏ ‎То ‎есть ‎отчуждает ‎от ‎своей‏ ‎сущности‏ ‎не‏ ‎только ‎человека,‏ ‎но ‎и‏ ‎вещь. ‎Всему‏ ‎придавая‏ ‎свою ‎интерпретацию.

Цитата:‏ ‎«Данное ‎рациональное ‎объективирование ‎скрывает, ‎прежде‏ ‎всего, ‎непосредственный‏ ‎—‏ ‎качественный ‎и ‎материальный‏ ‎— ‎вещный‏ ‎характер ‎всех ‎вещей. ‎Когда‏ ‎все‏ ‎без ‎исключения‏ ‎потребительные ‎стоимости‏ ‎выступают ‎в ‎качестве ‎товаров, ‎они‏ ‎приобретают‏ ‎новую ‎объективность,‏ ‎новую ‎вещественность,‏ ‎которой ‎они ‎не ‎имели ‎во‏ ‎время‏ ‎простого‏ ‎спорадического ‎обмена‏ ‎и ‎в‏ ‎которой ‎уничтожается,‏ ‎исчезает‏ ‎их ‎изначальная,‏ ‎подлинная ‎вещественность. ‎Маркс ‎заявляет: ‎„Частная‏ ‎собственность ‎отчуждает‏ ‎индивидуальность‏ ‎не ‎только ‎людей,‏ ‎но ‎и‏ ‎вещей. ‎Земля ‎не ‎имеет‏ ‎ничего‏ ‎общего ‎с‏ ‎земельной ‎рентой,‏ ‎машина ‎— ‎ничего ‎общего ‎с‏ ‎прибылью.‏ ‎Для ‎землевладельца‏ ‎земля ‎имеет‏ ‎значение ‎только ‎земельной ‎ренты, ‎он‏ ‎сдает‏ ‎в‏ ‎аренду ‎свои‏ ‎участки ‎и‏ ‎получает ‎арендную‏ ‎плату;‏ ‎это ‎свойство‏ ‎земля ‎может ‎потерять, ‎не ‎потеряв‏ ‎ни ‎одного‏ ‎из‏ ‎внутренне ‎присущих ‎ей‏ ‎свойств, ‎не‏ ‎лишившись, ‎например, ‎какой-либо ‎доли‏ ‎своего‏ ‎плодородия; ‎мера‏ ‎и ‎даже‏ ‎самое ‎существование ‎этого ‎свойства ‎зависит‏ ‎от‏ ‎общественных ‎отношений,‏ ‎которые ‎создаются‏ ‎и ‎уничтожаются ‎без ‎содействия ‎землевладельцев.‏ ‎Так‏ ‎же‏ ‎обстоит ‎дело‏ ‎и ‎с‏ ‎машиной“.

Следовательно, ‎если‏ ‎даже‏ ‎отдельный ‎предмет,‏ ‎которому ‎непосредственно ‎противостоит ‎человек ‎как‏ ‎производитель ‎или‏ ‎потребитель,‏ ‎претерпевает ‎искажение ‎своей‏ ‎предметности ‎из-за‏ ‎своего ‎товарного ‎характера, ‎то‏ ‎данный‏ ‎процесс, ‎очевидно,‏ ‎должен ‎усиливаться‏ ‎в ‎тем ‎большей ‎мере, ‎чем‏ ‎более‏ ‎опосредствованными ‎являются‏ ‎те ‎отношения,‏ ‎которые ‎устанавливает ‎в ‎своей ‎общественной‏ ‎деятельности‏ ‎человек‏ ‎к ‎предметам‏ ‎как ‎объектам‏ ‎жизненного ‎процесса».

Модерн‏ ‎посредством‏ ‎рационализации ‎объективирует‏ ‎всё ‎бытие. ‎По ‎мере ‎модернизации‏ ‎«данный ‎процесс,‏ ‎очевидно,‏ ‎должен ‎усиливаться».

Цитата: ‎«Для‏ ‎овеществленного ‎сознания‏ ‎они ‎[формы ‎капитала, ‎прим.‏ ‎АМ]‏ ‎могут ‎стать‏ ‎истинными ‎репрезентациями‏ ‎его ‎общественной ‎жизни. ‎Товарный ‎характер‏ ‎товара,‏ ‎абстрактно-количественная ‎форма‏ ‎калькулируемости ‎проявляются‏ ‎здесь ‎в ‎своей ‎полной ‎чистоте:‏ ‎эта‏ ‎форма,‏ ‎таким ‎образом,‏ ‎становится ‎для‏ ‎овеществленного ‎сознания‏ ‎формой‏ ‎проявления ‎его‏ ‎подлинной ‎непосредственности, ‎за ‎пределы ‎которой‏ ‎оно, ‎—‏ ‎будучи‏ ‎овеществленным ‎сознанием, ‎—‏ ‎и ‎не‏ ‎помышляет ‎выходить. ‎Напротив, ‎оно‏ ‎стремится‏ ‎закрепить ‎ее‏ ‎и ‎увековечить‏ ‎путем ‎„научного ‎углубления“ ‎в ‎схватываемые‏ ‎здесь‏ ‎закономерности. ‎Подобно‏ ‎тому, ‎как‏ ‎экономически ‎капиталистическая ‎система ‎беспрестанно ‎производит‏ ‎и‏ ‎воспроизводит‏ ‎себя ‎на‏ ‎все ‎более‏ ‎высокой ‎ступени,‏ ‎точно‏ ‎так ‎же‏ ‎в ‎ходе ‎развития ‎капитализма ‎структура‏ ‎овеществления ‎погружается‏ ‎в‏ ‎сознание ‎людей ‎все‏ ‎более-глубоко, ‎судьбоносно‏ ‎и ‎конститутивно».

Овеществленное ‎сознание ‎человека‏ ‎воспринимает‏ ‎буржуазный ‎уклад‏ ‎как ‎«истинною‏ ‎репрезентацию» ‎(истинное ‎проявление) ‎нашего ‎бытия.‏ ‎Человек,‏ ‎оказавшийся ‎в‏ ‎капиталистической ‎системе‏ ‎отношений, ‎буквально ‎тонет ‎в ‎овещественном‏ ‎мире‏ ‎—‏ ‎в ‎буржуазной‏ ‎энтропии. ‎Цитирую‏ ‎еще ‎раз:‏ ‎«В‏ ‎ходе ‎развития‏ ‎капитализма ‎структура ‎овеществления ‎погружается ‎в‏ ‎сознание ‎людей‏ ‎всё‏ ‎болееглубоко, ‎судьбоносно ‎и‏ ‎конститутивно».

Лукач ‎подчеркивает,‏ ‎что ‎«научный ‎подход» ‎к‏ ‎познанию‏ ‎буржуазного ‎бытия‏ ‎лишь ‎усугубляет‏ ‎погружение ‎в ‎него. ‎Овеществленное ‎сознание‏ ‎«стремится‏ ‎закрепить ‎и‏ ‎увековечить» ‎свое‏ ‎буржуазное ‎бытие ‎«путем ‎„научного ‎углубления“‏ ‎в‏ ‎схватываемые‏ ‎здесь ‎закономерности».

Таким‏ ‎образом, ‎наука‏ ‎эпохи ‎Просвещения‏ ‎(а‏ ‎это ‎наука‏ ‎как ‎таковая) ‎представляется ‎по ‎Лукачу‏ ‎важнейшим ‎инструментом‏ ‎всё‏ ‎более ‎глубокого ‎и‏ ‎судьбоносного ‎овеществления‏ ‎человека.

Лукач, ‎как ‎мы ‎уже‏ ‎могли‏ ‎убедиться, ‎приводит‏ ‎развернутые ‎цитаты‏ ‎из ‎Маркса ‎в ‎подкрепление ‎своих‏ ‎тезисов.‏ ‎Лукач ‎стремится‏ ‎максимально ‎опереться‏ ‎на ‎Маркса ‎и ‎раскрыть ‎канонический‏ ‎марксизм.‏ ‎Чтобы‏ ‎не ‎перегружать‏ ‎и ‎без‏ ‎того ‎большие‏ ‎цитаты‏ ‎и ‎избежать‏ ‎путаницы, ‎я ‎отдельно ‎приведу ‎развернутую‏ ‎цитату ‎Маркса‏ ‎из‏ ‎работы ‎Лукача.

Цитата: «Маркс ‎часто‏ ‎изображает ‎это‏ ‎потенцирование ‎овеществления ‎самым ‎проникновенным‏ ‎образом:‏ ‎„Поэтому ‎в‏ ‎капитале, ‎приносящем‏ ‎проценты, ‎этот ‎автоматический ‎фетиш, ‎самовозрастающая‏ ‎стоимость,‏ ‎деньги, ‎высиживающие‏ ‎деньги, ‎выступает‏ ‎перед ‎нами ‎в ‎чистом, ‎окончательно‏ ‎сложившемся‏ ‎виде,‏ ‎и ‎в‏ ‎этой ‎форме‏ ‎он ‎уже‏ ‎не‏ ‎имеет ‎на‏ ‎себе ‎никаких ‎следов ‎своего ‎происхождения.‏ ‎Общественное ‎отношение‏ ‎получило‏ ‎законченный ‎вид, ‎как‏ ‎отношение ‎некоей‏ ‎вещи, ‎денег, ‎к ‎самой‏ ‎себе.‏ ‎Вместо ‎действительного‏ ‎превращения ‎денег‏ ‎в ‎капитал ‎здесь ‎имеется ‎лишь‏ ‎бессодержательная‏ ‎форма ‎этого‏ ‎превращения ‎<…‏ ‎> ‎Создавать ‎стоимость, ‎приносить ‎проценты‏ ‎является‏ ‎их‏ ‎свойством ‎совершенно‏ ‎так ‎же,‏ ‎как ‎свойством‏ ‎грушевого‏ ‎дерева ‎—‏ ‎приносить ‎груши. ‎Как ‎такую ‎приносящую‏ ‎проценты ‎вещь,‏ ‎кредитор‏ ‎и ‎продает ‎свои‏ ‎деньги. ‎Но‏ ‎этого ‎мало. ‎Как ‎мы‏ ‎видели,‏ ‎даже ‎действительно‏ ‎функционирующий ‎капитал‏ ‎представляется ‎таким ‎образом, ‎как ‎будто‏ ‎он‏ ‎приносит ‎процент‏ ‎не ‎как‏ ‎функционирующий ‎капитал, ‎а ‎как ‎капитал‏ ‎сам‏ ‎по‏ ‎себе, ‎как‏ ‎денежный ‎капитал.‏ ‎Переворачивается ‎и‏ ‎следующее‏ ‎отношение: ‎процент,‏ ‎являющийся ‎не ‎чем ‎иным, ‎как‏ ‎лишь ‎частью‏ ‎прибыли,‏ ‎т. ‎е. ‎прибавочной‏ ‎стоимости, ‎которую‏ ‎функционирующий ‎капиталист ‎выжимает ‎из‏ ‎рабочего,‏ ‎представляется ‎теперь,‏ ‎наоборот, ‎как‏ ‎собственный ‎продукт ‎капитала, ‎как ‎нечто‏ ‎первоначальное,‏ ‎а ‎прибыль,‏ ‎превратившаяся ‎теперь‏ ‎в ‎форму ‎предпринимательского ‎дохода, ‎—‏ ‎просто‏ ‎как‏ ‎всего ‎лишь‏ ‎добавок, ‎придаток,‏ ‎присоединяющийся ‎в‏ ‎процессе‏ ‎воспроизводства. ‎Здесь‏ ‎фетишистская ‎форма ‎капитала ‎и ‎представление‏ ‎о ‎капитале-фетише‏ ‎получают‏ ‎свое ‎завершение. ‎В‏ ‎Д-Д1 ‎мы‏ ‎имеем ‎иррациональную ‎форму ‎капитала,‏ ‎высшую‏ ‎степень ‎искажения‏ ‎и ‎овеществления‏ ‎производственных ‎отношений; ‎форму ‎капитала, ‎приносящего‏ ‎проценты,‏ ‎простую ‎форму‏ ‎капитала, ‎в‏ ‎которой ‎он ‎является ‎предпосылкой ‎своего‏ ‎собственного‏ ‎процесса‏ ‎воспроизводства; ‎перед‏ ‎нами ‎способность‏ ‎денег, ‎соответственно‏ ‎товара,‏ ‎увеличивать ‎свою‏ ‎собственную ‎стоимость ‎независимо ‎от ‎воспроизводства,‏ ‎т. ‎е.‏ ‎перед‏ ‎нами ‎мистификация ‎капитала‏ ‎в ‎самой‏ ‎яркой ‎форме. ‎Для ‎вульгарной‏ ‎политической‏ ‎экономии, ‎стремящейся‏ ‎представить ‎капитал‏ ‎самостоятельным ‎источником ‎стоимости, ‎созидания ‎стоимости,‏ ‎форма‏ ‎эта ‎является,‏ ‎конечно, ‎настоящей‏ ‎находкой, ‎такой ‎формой, ‎в ‎которой‏ ‎уже‏ ‎невозможно‏ ‎узнать ‎источник‏ ‎прибыли ‎и‏ ‎в ‎которой‏ ‎результат‏ ‎капиталистического ‎процесса‏ ‎производства, ‎отделенный ‎от ‎самого ‎процесса,‏ ‎приобретает ‎некое‏ ‎самостоятельное‏ ‎бытие“.

Лукач ‎рассматривает ‎вопрос‏ ‎отчуждения ‎(овеществления)‏ ‎человека ‎при ‎капитализме ‎и‏ ‎тем‏ ‎самым ‎предвосхищает‏ ‎«Экономическо-философские ‎рукописи»‏ ‎молодого ‎Маркса, ‎которые ‎на ‎момент‏ ‎написания‏ ‎(1922 ‎год)‏ ‎и ‎публикации‏ ‎(1923 ‎год) ‎работы ‎Лукача ‎не‏ ‎были‏ ‎известны.‏ ‎В ‎марксистском‏ ‎ключе ‎Лукач‏ ‎опирается ‎и‏ ‎на‏ ‎немецкого ‎социолога‏ ‎Макса ‎Вебера ‎(одного ‎из ‎первых‏ ‎своих ‎учителей).

Цитата:‏ ‎«Вебер‏ ‎также ‎— ‎с‏ ‎полным ‎правом‏ ‎— ‎присовокупляет ‎к ‎этому‏ ‎описание‏ ‎причин ‎и‏ ‎социальной ‎сущности‏ ‎феномена ‎овеществления: ‎„Современное ‎капиталистическое ‎предприятие‏ ‎внутренне‏ ‎опирается ‎прежде‏ ‎всего ‎на‏ ‎калькуляцию. ‎Оно ‎нуждается ‎для ‎своего‏ ‎существования‏ ‎в‏ ‎юстиции ‎и‏ ‎администрации ‎[Verwaltung],‏ ‎чье ‎функционирование,‏ ‎по‏ ‎крайней ‎мере,‏ ‎в ‎принципе, ‎может ‎стать ‎рационально‏ ‎калькулируемым ‎на‏ ‎основе‏ ‎прочных ‎генеральных ‎норм,‏ ‎подобно ‎тому‏ ‎как ‎предварительно ‎калькулируется ‎результат‏ ‎работы‏ ‎какой-либо, ‎машины.‏ ‎Оно ‎так‏ ‎же ‎мало ‎может ‎<…> ‎уживаться‏ ‎с‏ ‎судебным ‎разбирательством,‏ ‎где ‎судья‏ ‎в ‎данном ‎конкретном ‎случае ‎руководствуется‏ ‎своим‏ ‎чувством‏ ‎справедливости ‎или‏ ‎использует ‎другие‏ ‎иррациональные ‎правоприменительные‏ ‎средства‏ ‎и ‎принципы,‏ ‎<…> ‎как ‎и ‎с ‎патриархальным‏ ‎административным ‎управлением,‏ ‎действующим‏ ‎по ‎своему ‎свободному‏ ‎произволу ‎и‏ ‎милости, ‎исходя ‎в ‎остальном‏ ‎из‏ ‎нерушимо ‎священной,‏ ‎но ‎иррациональной‏ ‎традиции ‎<…> ‎То, ‎что ‎специфично‏ ‎для‏ ‎современного ‎капитализма‏ ‎в ‎противоположность‏ ‎всем ‎древним ‎формам ‎капиталистической ‎наживы:‏ ‎строго‏ ‎рациональная‏ ‎организация ‎труда‏ ‎на ‎базе‏ ‎рациональной ‎техники,‏ ‎—‏ ‎такая ‎организация‏ ‎нигде ‎не ‎возникала ‎в ‎рамках‏ ‎подобных ‎иррационально‏ ‎построенных‏ ‎государственных ‎структур ‎и‏ ‎никогда ‎не‏ ‎могла ‎там ‎возникнуть. ‎Ибо‏ ‎современные‏ ‎формы ‎предприятия‏ ‎с ‎их‏ ‎постоянным ‎капиталом ‎и ‎точной ‎калькуляцией‏ ‎чересчур‏ ‎чувствительны ‎к‏ ‎иррациональностям ‎права‏ ‎и ‎административного ‎управления, ‎чтобы ‎это‏ ‎стало‏ ‎возможным.‏ ‎Такие ‎формы‏ ‎могли ‎возникнуть‏ ‎только ‎там,‏ ‎<…>‏ ‎где ‎судья,‏ ‎как ‎в ‎бюрократическом ‎государстве ‎с‏ ‎его ‎рациональными‏ ‎законами,‏ ‎в ‎большей ‎или‏ ‎меньшей ‎степени‏ ‎является ‎параграфоидальным ‎автоматом, ‎в‏ ‎который‏ ‎сверху ‎вбрасываются‏ ‎акты ‎вместе‏ ‎с ‎издержками ‎и ‎сборами, ‎а‏ ‎снизу‏ ‎выходит ‎приговор‏ ‎вместе ‎с‏ ‎более ‎или ‎менее ‎надежной ‎аргументацией,‏ ‎то‏ ‎есть‏ ‎где ‎функционирование‏ ‎этого ‎судебного‏ ‎автомата ‎при‏ ‎всем‏ ‎прочем ‎является,‏ ‎в ‎общем ‎и ‎целом, ‎калькулируемым“.

Лукач,‏ ‎опираясь ‎на‏ ‎Маркса‏ ‎и ‎Вебера, ‎подчеркивает,‏ ‎что ‎именно‏ ‎при ‎капитализме ‎превращение ‎человека‏ ‎в‏ ‎социальный ‎автомат‏ ‎было ‎доведено‏ ‎до ‎логического ‎конца. ‎Частью ‎этого‏ ‎автомата‏ ‎стала ‎юстиция,‏ ‎лишенная ‎любых‏ ‎представлений ‎о ‎справедливости ‎и ‎выполняющая‏ ‎функцию‏ ‎автоматической‏ ‎отработки ‎спущенных‏ ‎в ‎нее‏ ‎правил, ‎основанных‏ ‎на‏ ‎текущей ‎кулькулируемости‏ ‎общества. ‎То ‎есть ‎правосудие, ‎по‏ ‎Лукачу, ‎становится‏ ‎частью‏ ‎системы ‎овеществления ‎и‏ ‎имеет ‎дело‏ ‎не ‎с ‎людскими ‎судьбами,‏ ‎а‏ ‎с ‎вещами,‏ ‎распоряжаться ‎которыми‏ ‎надлежит ‎по ‎инструкции.

Если ‎мы ‎применим‏ ‎данные‏ ‎тезисы ‎Лукача‏ ‎к ‎прецедентам‏ ‎выдачи ‎из ‎России ‎ополченцев ‎на‏ ‎Украину,‏ ‎которые‏ ‎имели ‎место‏ ‎до ‎СВО,‏ ‎то ‎увидим‏ ‎в‏ ‎решениях ‎суда,‏ ‎в ‎действиях ‎правоохранительной ‎системы ‎в‏ ‎целом ‎тот‏ ‎самый‏ ‎«параграфоидальный ‎автомат», ‎который‏ ‎в ‎принципе‏ ‎не ‎про ‎справедливость, ‎а‏ ‎про‏ ‎отработку ‎инструкций‏ ‎в ‎овеществленном‏ ‎мире.

Далее ‎Лукач ‎соотносит ‎систему ‎права‏ ‎в‏ ‎традиционном ‎обществе‏ ‎и ‎в‏ ‎модернистском. ‎И ‎делает ‎следующий ‎вывод.

Цитата:‏ ‎«Здесь‏ ‎в‏ ‎иной ‎области‏ ‎повторяется ‎противоположность‏ ‎между ‎традиционалистско-эмпирическим‏ ‎ремеслом‏ ‎и ‎научно-рациональной‏ ‎фабрикой: ‎непрерывно ‎изменяющаяся ‎техника ‎современного‏ ‎производства ‎—‏ ‎на‏ ‎каждой ‎отдельно ‎взятой‏ ‎ступени ‎ее‏ ‎развития ‎— ‎противостоит ‎отдельному‏ ‎производителю‏ ‎как ‎косная‏ ‎и ‎готовая‏ ‎система, ‎в ‎то ‎время ‎как‏ ‎относительно‏ ‎стабильное, ‎производство‏ ‎объективно ‎традиционное,‏ ‎сохраняет ‎ремесленническое ‎текучий, ‎постоянно ‎обновляющийся,‏ ‎продуцируемый‏ ‎производителем‏ ‎характер. ‎Тем‏ ‎самым ‎и‏ ‎тут ‎с‏ ‎полной‏ ‎очевидностью ‎проявляется‏ ‎созерцательный ‎характер ‎поведения ‎капиталистического ‎субъекта.‏ ‎Ибо, ‎по‏ ‎сути,‏ ‎рациональная ‎калькуляция ‎базируется‏ ‎в ‎конечном‏ ‎счете ‎на ‎том, ‎что‏ ‎познается‏ ‎и ‎просчитывается‏ ‎независимый ‎от‏ ‎индивидуального ‎„произвола“, ‎непреложно-закономерный ‎ход ‎определенных‏ ‎процессов.‏ ‎То ‎есть‏ ‎на ‎том,‏ ‎что ‎поведение ‎человека ‎исчерпывается ‎правильным‏ ‎просчетом‏ ‎шансов‏ ‎такого ‎течения‏ ‎событий ‎(„законы“‏ ‎которого ‎он‏ ‎находит‏ ‎в ‎„готовом“‏ ‎виде), ‎умелым ‎обходом ‎„случайных“ ‎помех‏ ‎путем ‎применения‏ ‎мер‏ ‎предосторожности, ‎защиты ‎и‏ ‎т. ‎д.‏ ‎(которые ‎также ‎базируются ‎на‏ ‎знании‏ ‎и ‎применении‏ ‎подобных ‎„законов“)».

Субъект‏ ‎в ‎капиталистическом ‎обществе ‎приобретает ‎«созерцательный»‏ ‎характер,‏ ‎оказывается ‎неспособным‏ ‎повлиять ‎на‏ ‎внешние ‎по ‎отношению ‎к ‎нему‏ ‎«законы‏ ‎[модернистского]‏ ‎бытия», ‎представляющиеся‏ ‎ему ‎в‏ ‎«готовом» ‎виде.‏ ‎Это‏ ‎умаление ‎субъекта,‏ ‎его ‎превращение ‎в ‎винтик ‎внешней‏ ‎по ‎отношению‏ ‎к‏ ‎нему ‎системы. ‎В‏ ‎вещь.

Цитата: «Какая ‎разница,‏ ‎что ‎рабочий ‎подобным ‎образом‏ ‎должен‏ ‎относиться ‎к‏ ‎отдельной ‎машине,‏ ‎предприниматель ‎— ‎к ‎данному ‎типу‏ ‎машинного‏ ‎производства, ‎инженер‏ ‎— ‎к‏ ‎уровню ‎развития ‎науки, ‎рентабельности ‎ее‏ ‎технического‏ ‎приложения,‏ ‎— ‎все‏ ‎равно ‎это‏ ‎лишь ‎чисто‏ ‎количественная‏ ‎градация, ‎которая‏ ‎непосредственно ‎не ‎знаменует ‎собой ‎никакого‏ ‎качественного ‎различия‏ ‎в‏ ‎структуре ‎их ‎сознания».

Лукач‏ ‎подчеркивает, ‎что‏ ‎овеществляется ‎сознание ‎всего ‎модернистского‏ ‎общества.‏ ‎Как ‎пролетариата,‏ ‎так ‎и‏ ‎собственников ‎капитала. ‎Всех.

Цитата: ‎«Проблема ‎современной‏ ‎бюрократии‏ ‎становится ‎совершенно‏ ‎понятной ‎только‏ ‎в ‎данной ‎взаимосвязи. ‎Бюрократия ‎представляет‏ ‎собой‏ ‎сходное‏ ‎приспособление ‎образа‏ ‎жизни ‎и‏ ‎труда, ‎а,‏ ‎соответственно,‏ ‎и ‎сознания,‏ ‎к ‎общим ‎социально-экономическим ‎предпосылкам ‎капиталистической‏ ‎экономики, ‎которое‏ ‎мы‏ ‎установили ‎применительно ‎к‏ ‎рабочим ‎на‏ ‎отдельном ‎предприятии. ‎Формальная ‎рационализация‏ ‎права,‏ ‎государства, ‎управления‏ ‎и ‎т.‏ ‎д. ‎объективно ‎вещественно ‎означает ‎сходное‏ ‎разложение‏ ‎всех ‎общественных‏ ‎функций ‎на‏ ‎их ‎элементы, ‎сходный ‎поиск ‎рациональных‏ ‎и‏ ‎формальных‏ ‎законов ‎этих‏ ‎неукоснительно ‎отделенных‏ ‎друг ‎от‏ ‎друга‏ ‎частных ‎систем,‏ ‎а, ‎сообразно ‎с ‎этим ‎в‏ ‎субъективном ‎плане,‏ ‎сходные‏ ‎следствия ‎в ‎сознании‏ ‎отъединения ‎труда‏ ‎от ‎индивидуальных ‎способностей ‎и‏ ‎потребностей‏ ‎трудящегося, ‎сходное‏ ‎рационально-бесчеловечное ‎разделение‏ ‎труда, ‎которое ‎мы ‎на ‎машинно-техническом‏ ‎уровне‏ ‎обнаружили ‎в‏ ‎предприятии».

Бюрократия ‎также‏ ‎лишь ‎часть ‎«машины ‎модерна». ‎Марксизм‏ ‎в‏ ‎принципе‏ ‎лишен ‎пафоса‏ ‎«вселенского ‎заговора»‏ ‎и ‎отрицает‏ ‎его‏ ‎как ‎основу‏ ‎исторического ‎процесса. ‎Лукач ‎же ‎показывает,‏ ‎что ‎власть‏ ‎как‏ ‎таковая ‎лишь ‎производная‏ ‎от ‎той‏ ‎программы, ‎которую ‎она ‎обслуживает.‏ ‎Не‏ ‎власть ‎имущие‏ ‎порождает ‎модернизацию,‏ ‎а ‎модернизация ‎порождает ‎определенную ‎власть.

Цитата:‏ ‎«При‏ ‎этом ‎речь‏ ‎идет ‎не‏ ‎только ‎о ‎совершенно ‎механизированном, ‎„бездуховном“‏ ‎способе‏ ‎труда‏ ‎низшей ‎бюрократии,‏ ‎который ‎чрезвычайно‏ ‎напоминает ‎простое‏ ‎обслуживание‏ ‎машин ‎и‏ ‎даже ‎зачастую ‎превосходит ‎его ‎своей‏ ‎безысходностью ‎и‏ ‎однообразием.‏ ‎Но, ‎с ‎одной‏ ‎стороны, ‎речь‏ ‎идет ‎о ‎все ‎более‏ ‎формальном,‏ ‎рациональном ‎подходе‏ ‎ко ‎всем‏ ‎вопросам ‎с ‎объективной ‎точки ‎зрения,‏ ‎о‏ ‎всевозрастающем ‎отрешении‏ ‎от ‎качественно-материальной‏ ‎сущности ‎„вещей“, ‎на ‎которые ‎распространяется‏ ‎бюрократический‏ ‎подход.‏ ‎С ‎другой‏ ‎стороны, ‎—‏ ‎о ‎еще‏ ‎более‏ ‎монструозном ‎усугублении‏ ‎односторонней ‎специализации ‎в ‎рамках ‎разделения‏ ‎труда, ‎насилующей‏ ‎человеческую‏ ‎сущность ‎человека. ‎Справедливость‏ ‎замечания ‎Маркса‏ ‎о ‎фабричном ‎труде, ‎при‏ ‎котором‏ ‎разделяется ‎сам‏ ‎индивид, ‎каковой‏ ‎превращается ‎в ‎автоматический ‎приводной ‎механизм‏ ‎частичного‏ ‎труда, ‎доводится‏ ‎до ‎ненормальности,‏ ‎проявляется ‎здесь ‎тем ‎более ‎резко,‏ ‎чем‏ ‎более‏ ‎высоких, ‎развитых,‏ ‎„духовных“ ‎достижений‏ ‎[Leistungen] ‎требует‏ ‎от‏ ‎работника ‎данное‏ ‎разделение ‎труда. ‎И ‎здесь ‎повторяется‏ ‎отделение ‎рабочей‏ ‎силы‏ ‎от ‎личности ‎рабочего,‏ ‎ее ‎превращение‏ ‎в ‎вещь, ‎в ‎предмет,‏ ‎который‏ ‎он ‎продает‏ ‎на ‎рынке.‏ ‎Повторяется ‎с ‎тем ‎лишь ‎отличием,‏ ‎что‏ ‎тут ‎машинная‏ ‎механизация ‎не‏ ‎угнетает ‎разом ‎все ‎духовные ‎способности,‏ ‎а‏ ‎одна‏ ‎способность ‎(или‏ ‎комплекс ‎способностей)‏ ‎отрешается ‎от‏ ‎целостной‏ ‎личности, ‎объективируется‏ ‎по ‎отношении ‎к ‎ней, ‎становится‏ ‎вещью, ‎товаром».

Никто,‏ ‎включая‏ ‎творцов, ‎не ‎свободен‏ ‎от ‎овеществления‏ ‎в ‎мире ‎овеществления. ‎Так‏ ‎как‏ ‎«сам ‎фундаментальный‏ ‎феномен ‎остается‏ ‎одним ‎и ‎тем ‎же».

Цитата: ‎«Только‏ ‎капитализм‏ ‎с ‎его‏ ‎единой ‎для‏ ‎всего ‎общества ‎экономической ‎структурой ‎породил‏ ‎—‏ ‎формально‏ ‎— ‎единую‏ ‎для ‎всех‏ ‎его ‎членов‏ ‎вместе‏ ‎взятых ‎структуру‏ ‎сознания. ‎И ‎она ‎проявляет ‎себя‏ ‎как ‎раз‏ ‎в‏ ‎том, ‎что ‎характерные‏ ‎для ‎наемного‏ ‎труда ‎проблемы ‎сознания ‎повторяются‏ ‎в‏ ‎господствующем ‎классе‏ ‎— ‎в‏ ‎более ‎тонком, ‎одухотворенном, ‎но ‎именно‏ ‎поэтому‏ ‎в ‎более‏ ‎усугубленном ‎виде».

Начав‏ ‎с ‎того, ‎что ‎овеществление ‎сознания‏ ‎пролетариата‏ ‎проявляется‏ ‎наиболее ‎явственно,‏ ‎Лукач ‎подчеркивает,‏ ‎что ‎и‏ ‎сознание‏ ‎господствующего ‎класса‏ ‎также ‎овеществляется, ‎причем ‎«в ‎более‏ ‎усугубленном ‎виде».

Цитата:‏ ‎«Наиболее‏ ‎гротескное ‎выражение ‎данная‏ ‎структура ‎получает‏ ‎в ‎сфере ‎журналистики, ‎где‏ ‎субъективность‏ ‎как ‎таковая,‏ ‎знание, ‎темперамент,‏ ‎формулировочный ‎дар ‎становятся ‎абстрактным, ‎самопроизвольно‏ ‎приводящимся‏ ‎в ‎действие‏ ‎механизмом, ‎не‏ ‎зависящим ‎ни ‎от ‎личности ‎их‏ ‎„владельца“,‏ ‎ни‏ ‎от ‎материально-конкретной‏ ‎сущности ‎рассматриваемых‏ ‎тем. ‎„Бессовестность“‏ ‎журналистов,‏ ‎проституирование ‎ими‏ ‎своих ‎переживаний ‎и ‎убеждений ‎может‏ ‎быть ‎понята‏ ‎лишь‏ ‎как ‎некая ‎кульминация‏ ‎капиталистического ‎овеществления».

Мне‏ ‎трудно ‎не ‎увидеть ‎здесь‏ ‎отголосок‏ ‎будущей ‎работы‏ ‎Бодрийяра ‎«В‏ ‎тени ‎молчаливого ‎большинства, ‎или ‎конец‏ ‎социального».‏ ‎Проституирование ‎журналистов‏ ‎по ‎Лукачу‏ ‎является ‎не ‎порождением ‎их ‎личных‏ ‎негативных‏ ‎качеств,‏ ‎а ‎кульминацией‏ ‎капиталистического ‎овеществления‏ ‎человека. ‎То‏ ‎есть‏ ‎проституирование ‎предписано‏ ‎журналисту ‎зрелым ‎капиталистическим ‎обществом. ‎Отсюда‏ ‎один ‎шаг‏ ‎к‏ ‎признанию ‎того, ‎что‏ ‎масса ‎конституирует‏ ‎(проституирует) ‎массмедиа, ‎а ‎не‏ ‎массмедиа‏ ‎— ‎массы.

Ключ‏ ‎к ‎могуществу‏ ‎постмодерна. ‎Бодрийяр https://sponsr.ru/friend_ru/81032/Kluch_kmogushchestvu_postmoderna_Bodriiyar/

Цитата: ‎«Превращение ‎отношения ‎между‏ ‎товарами‏ ‎в ‎вещь‏ ‎с ‎„призрачной‏ ‎предметностью“, ‎таким ‎образом, ‎не ‎может‏ ‎остановиться‏ ‎на‏ ‎том, ‎что‏ ‎все ‎предметы,‏ ‎удовлетворяющие ‎потребности,‏ ‎становятся‏ ‎товарами. ‎Оно‏ ‎запечатлевает ‎свою ‎структуру ‎на ‎всем‏ ‎сознании ‎человека:‏ ‎его‏ ‎свойства ‎и ‎способности‏ ‎уже ‎больше‏ ‎не ‎сливаются ‎в ‎органическом‏ ‎единстве‏ ‎личности, ‎а‏ ‎выступают ‎как‏ ‎„вещи“, ‎которыми ‎он ‎„владеет“ ‎и‏ ‎которые‏ ‎он ‎„отчуждает“‏ ‎точно ‎так‏ ‎же, ‎как ‎разные ‎предметы ‎внешнего‏ ‎мира.‏ ‎И‏ ‎не ‎существует,‏ ‎естественно, ‎никакой‏ ‎формы ‎отношений‏ ‎между‏ ‎людьми, ‎ни‏ ‎одной ‎возможности ‎у ‎человека ‎проявить‏ ‎свои ‎физические‏ ‎и‏ ‎психические ‎„свойства“, ‎которая‏ ‎бы ‎не‏ ‎подпадала ‎все ‎больше ‎под‏ ‎власть‏ ‎этой ‎формы‏ ‎предметности».

Человек ‎модерна,‏ ‎по ‎Лукачу, ‎представляется ‎как ‎сумма‏ ‎вещей,‏ ‎лишенных ‎органического‏ ‎единства. ‎Каждое‏ ‎его ‎действие, ‎мысль, ‎психологическое ‎свойство‏ ‎является‏ ‎объективированным‏ ‎внешней ‎системой‏ ‎предметом. ‎Человек‏ ‎не ‎принадлежит,‏ ‎он‏ ‎предстает ‎как‏ ‎конструкт, ‎сооруженный ‎чужой ‎для ‎него‏ ‎системой.

Речь ‎не‏ ‎только‏ ‎о ‎социологической ‎детерминированности‏ ‎индивида. ‎Лукач‏ ‎подчеркивает, ‎что ‎полного ‎механицизма,‏ ‎превращения‏ ‎в ‎винтик‏ ‎— ‎полного‏ ‎овеществления ‎— ‎сознание ‎и ‎бытие‏ ‎человека‏ ‎достигает ‎именно‏ ‎в ‎зрелом‏ ‎модерне.

Ключевым ‎инструментом ‎овеществления ‎является ‎рационализация.

Цитата:‏ ‎«Эта‏ ‎мнимо‏ ‎безостаточная, ‎доходящая‏ ‎до ‎самых‏ ‎глубин ‎физического‏ ‎и‏ ‎психического ‎бытия‏ ‎человека ‎рационализация, ‎однако, ‎наталкивается ‎на‏ ‎ограничения, ‎налагаемые‏ ‎формальным‏ ‎характером ‎свойственной ‎ей‏ ‎рациональности. ‎Это‏ ‎значит, ‎что ‎хотя ‎рационализирование‏ ‎изолированных‏ ‎элементов ‎жизни,‏ ‎проистекающие ‎отсюда‏ ‎— ‎формальные ‎— ‎закономерности ‎непосредственно‏ ‎и‏ ‎на ‎поверхностный‏ ‎взгляд ‎и‏ ‎вписываются ‎в ‎единую ‎систему ‎всеобщих‏ ‎„законов“,‏ ‎однако‏ ‎пренебрежение ‎конкретной‏ ‎материей ‎законов,‏ ‎на ‎чем‏ ‎основывается‏ ‎сама ‎их‏ ‎закономерность, ‎проявляется ‎в ‎виде ‎фактической‏ ‎несогласованности ‎законов‏ ‎в‏ ‎этой ‎системе, ‎в‏ ‎случайной ‎соотнесенности‏ ‎частей ‎такой ‎системы ‎друг‏ ‎с‏ ‎другом, ‎в‏ ‎относительно ‎большой‏ ‎автономии ‎этих ‎частей ‎системы ‎по‏ ‎отношению‏ ‎друг ‎к‏ ‎другу. ‎Наиболее‏ ‎резко ‎подобная ‎несогласованность ‎выражается ‎в‏ ‎периоды‏ ‎кризисов,‏ ‎существо ‎которых,‏ ‎с ‎представляемой‏ ‎здесь ‎точки‏ ‎зрения,‏ ‎состоит ‎именно‏ ‎в ‎том, ‎что ‎разрывается ‎непосредственная‏ ‎континуальность ‎перехода‏ ‎от‏ ‎данной ‎части ‎системы‏ ‎к ‎другой‏ ‎ее ‎части, ‎что ‎их‏ ‎независимость‏ ‎друг ‎от‏ ‎друга, ‎их‏ ‎случайная ‎соотнесенность ‎между ‎собой ‎внезапно‏ ‎становятся‏ ‎достоянием ‎сознания‏ ‎всех ‎людей.‏ ‎Поэтому ‎Энгельс ‎был ‎вправе ‎назвать‏ ‎„естественные‏ ‎законы“‏ ‎капиталистической ‎экономики‏ ‎законами ‎случайностей».

Рационализация‏ ‎бесконечно ‎дробит‏ ‎человеческое‏ ‎бытие, ‎изучая‏ ‎(рационализируя) ‎и ‎тем ‎самым ‎дробя‏ ‎каждую ‎его‏ ‎часть‏ ‎на ‎всё ‎более‏ ‎узкие ‎частицы.‏ ‎Этот ‎путь ‎ведет ‎к‏ ‎потере‏ ‎восприятия ‎целостности.‏ ‎Рационализация ‎постоянно‏ ‎удаляется ‎от ‎понимания ‎и ‎схватывания‏ ‎целостной‏ ‎картины, ‎отдавая‏ ‎складывание ‎познаваемых‏ ‎ей ‎законов ‎изолированных ‎частиц ‎на‏ ‎откуп‏ ‎случаю.

Цитата:‏ ‎«Все ‎строение‏ ‎капиталистического ‎производства‏ ‎покоится ‎на‏ ‎таком‏ ‎взаимодействии ‎строго‏ ‎закономерной ‎необходимости ‎во ‎всех ‎отдельных‏ ‎явлениях ‎и‏ ‎относительной‏ ‎иррациональности ‎совокупного ‎процесса».

Всё‏ ‎большая ‎рационализация‏ ‎отдельных ‎элементов, ‎по ‎Лукачу,‏ ‎в‏ ‎сумме ‎представляет‏ ‎собой ‎всё‏ ‎большую ‎иррациональность ‎совокупного ‎процесса ‎—‏ ‎всё‏ ‎больший ‎хаос.

Цитата:‏ ‎«Вследствие ‎специализации‏ ‎результативной ‎деятельности ‎[Leistung] ‎утрачивается ‎всякая‏ ‎картина‏ ‎целого.‏ ‎И ‎поскольку,‏ ‎тем ‎не‏ ‎менее, ‎потребность‏ ‎в‏ ‎постижении ‎(по‏ ‎меньшей ‎мере, ‎познавательном) ‎целого ‎отмереть‏ ‎не ‎может,‏ ‎возникает‏ ‎впечатление ‎и ‎раздается‏ ‎упрек, ‎что‏ ‎действующая ‎таким ‎образом ‎наука,‏ ‎которая‏ ‎также ‎застревает‏ ‎в ‎этой‏ ‎непосредственности, ‎разрывает ‎тотальность ‎[Totalitaet] ‎действительности‏ ‎на‏ ‎куски, ‎в‏ ‎силу ‎своей‏ ‎специализации ‎теряет ‎целое ‎из ‎поля‏ ‎зрения.‏ ‎<…>‏ ‎„разумный“ ‎способ‏ ‎действий ‎современной‏ ‎науки ‎<…>‏ ‎чем‏ ‎более ‎развитой‏ ‎становилась ‎современная ‎наука, ‎чем ‎большей‏ ‎методологической ‎ясности‏ ‎она‏ ‎достигала ‎относительно ‎себя‏ ‎самой, ‎тем‏ ‎более ‎решительно ‎отворачивалась ‎она‏ ‎от‏ ‎онтологических ‎проблем‏ ‎своей ‎сферы,‏ ‎тем ‎более ‎решительно ‎она ‎должна‏ ‎была‏ ‎отграничивать ‎область‏ ‎научно ‎постижимого‏ ‎для ‎нее. ‎И ‎чем ‎более‏ ‎развитой,‏ ‎чем‏ ‎более ‎научной‏ ‎она ‎становилась,‏ ‎тем ‎в‏ ‎большей‏ ‎степени ‎она‏ ‎превращалась ‎в ‎формально ‎замкнутую ‎систему‏ ‎специальных ‎частных‏ ‎законов,‏ ‎для ‎которой ‎являются‏ ‎методологически ‎и‏ ‎принципиально ‎непостижимыми ‎находящийся ‎вне‏ ‎ее‏ ‎собственной ‎сферы‏ ‎мир ‎и‏ ‎вместе ‎с ‎ним, ‎даже ‎в‏ ‎первую‏ ‎очередь, ‎данная‏ ‎ей ‎для‏ ‎познания ‎материя, ‎ее ‎собственный, ‎конкретный‏ ‎субстрат‏ ‎действительности».

Лукач‏ ‎вновь ‎подчеркивает,‏ ‎что ‎наука‏ ‎идет ‎путем‏ ‎дробления‏ ‎и ‎тем‏ ‎самым ‎всё ‎«более ‎решительно ‎отворачивалась‏ ‎она ‎от‏ ‎онтологических‏ ‎проблем ‎своей ‎сферы».‏ ‎Это ‎тотальная‏ ‎критика ‎науки ‎модерна ‎как‏ ‎таковой,‏ ‎ее ‎фундаментальных‏ ‎оснований. ‎По‏ ‎Лукачу, ‎наука ‎идет ‎путем ‎истребления‏ ‎целостности‏ ‎и ‎человека,‏ ‎всё ‎более‏ ‎и ‎более ‎погружаясь ‎в ‎хаос.

Цитата:‏ ‎«Когда‏ ‎для‏ ‎философии ‎формалистические‏ ‎понятийные ‎структуры‏ ‎частных ‎наук‏ ‎становятся,‏ ‎таким ‎образом,‏ ‎неизменным ‎данным ‎субстратом, ‎своей ‎конечной‏ ‎стадии ‎достигает‏ ‎безнадежное‏ ‎удаление ‎от ‎уразумения‏ ‎овеществления, ‎которое‏ ‎лежит ‎в ‎основе ‎указанного‏ ‎формализма.‏ ‎Теперь ‎овеществленный‏ ‎мир ‎—‏ ‎с ‎точки ‎зрения ‎философии; ‎во‏ ‎вторую‏ ‎очередь, ‎в‏ ‎„критическом“ ‎освещении‏ ‎— ‎окончательно ‎выступает ‎как ‎единственно‏ ‎возможный,‏ ‎единственно‏ ‎схватываемый ‎в‏ ‎понятиях, ‎постижимый‏ ‎мир, ‎который‏ ‎дан‏ ‎нам, ‎людям.‏ ‎По ‎сути, ‎в ‎этой ‎ситуации‏ ‎совершенно ‎ничего‏ ‎не‏ ‎может ‎изменить ‎ни‏ ‎то, ‎происходит‏ ‎это ‎под ‎знаком ‎прославления,‏ ‎резиньяции‏ ‎[полной ‎покорности,‏ ‎прим. ‎АМ]‏ ‎или ‎отчаяния, ‎ни ‎то, ‎изыскивается‏ ‎ли‏ ‎возможность ‎найти‏ ‎дорогу ‎к‏ ‎„жизни“ ‎через ‎иррационально-мистическое ‎переживание».

По ‎Лукачу,‏ ‎наука‏ ‎—‏ ‎инструмент ‎овеществления‏ ‎человека. ‎Философия‏ ‎— ‎инструмент‏ ‎овеществления‏ ‎человека. ‎А‏ ‎обращение ‎к ‎премодерну ‎(«иррационально-мистическое ‎переживание»)‏ ‎— ‎тупик.‏ ‎Мы‏ ‎можем ‎кричать ‎от‏ ‎отчаянья, ‎прославлять‏ ‎или ‎тихо ‎покоряться ‎овеществлению,‏ ‎это‏ ‎не ‎имеет‏ ‎значения, ‎мы‏ ‎так ‎ничего ‎не ‎изменим, ‎пишет‏ ‎Лукач.‏ ‎Овеществленный ‎мир‏ ‎окончательно ‎выступает‏ ‎как ‎единственно ‎возможный, ‎единственно ‎схватываемый‏ ‎в‏ ‎понятиях,‏ ‎постижимый ‎мир,‏ ‎который ‎дан‏ ‎нам, ‎людям.

Данная‏ ‎работа‏ ‎Лукача ‎—‏ ‎убедительная ‎критика ‎модерна ‎с ‎позиций‏ ‎марксизма. ‎На‏ ‎мой‏ ‎взгляд, ‎именно ‎модерна,‏ ‎а ‎не‏ ‎только ‎капитализма. ‎Лукач, ‎безусловно,‏ ‎не‏ ‎распространял ‎свою‏ ‎критику ‎на‏ ‎СССР, ‎видя ‎в ‎1923 ‎году‏ ‎в‏ ‎нем ‎зарю‏ ‎коммунистического ‎завтра.‏ ‎Но ‎если ‎мы ‎сейчас ‎посмотрим‏ ‎на‏ ‎советский‏ ‎уклад ‎через‏ ‎призму ‎«Овеществления‏ ‎и ‎сознания‏ ‎пролетариата»,‏ ‎то ‎увидим‏ ‎там ‎всю ‎ту ‎же ‎заданность‏ ‎советского ‎человека,‏ ‎который‏ ‎«как ‎механизированная ‎часть‏ ‎вводится ‎в‏ ‎механическую ‎систему, ‎которую ‎он‏ ‎преднаходит‏ ‎готовой ‎и‏ ‎функционирующей ‎независимо‏ ‎от ‎него, ‎— ‎систему, ‎законам‏ ‎которой‏ ‎он ‎должен‏ ‎беспрекословно ‎подчиниться».

Важно,‏ ‎что ‎Лукач ‎пишет ‎свою ‎работу‏ ‎на‏ ‎марксистском‏ ‎языке ‎и‏ ‎с ‎развернутыми‏ ‎отсылками ‎к‏ ‎Марксу,‏ ‎будучи ‎верным‏ ‎ленинцем ‎и ‎сторонником ‎СССР. ‎Это‏ ‎снимает ‎с‏ ‎него‏ ‎«идеологические ‎подозрения». ‎Впрочем,‏ ‎человек, ‎предъявляющий‏ ‎такие ‎подозрения ‎как ‎решающий‏ ‎аргумент,‏ ‎вряд ‎ли‏ ‎прочтет ‎Лукача‏ ‎сегодня.

Из ‎рассмотренных ‎тезисов ‎Лукача ‎неумолимо‏ ‎вытекает‏ ‎один ‎вывод,‏ ‎который ‎он‏ ‎делает ‎с ‎ортодоксальных ‎коммунистических ‎позиций‏ ‎—‏ ‎модерн‏ ‎должен ‎быть‏ ‎преодолен ‎во‏ ‎всей ‎своей‏ ‎полноте.‏ ‎Продолжение ‎следует.

[1] Георг‏ ‎Лукач, ‎«История ‎и ‎классовое ‎сознание»,‏ ‎издательство ‎«Логос-Альтера»,‏ ‎2003‏ ‎год, ‎Москва.

[2] Дьердь ‎Лукач,‏ ‎«Ленин. ‎Исследовательский‏ ‎очерк ‎о ‎взаимосвязи ‎его‏ ‎идей»,‏ ‎издательство ‎«Международные‏ ‎отношения», ‎1990‏ ‎год, ‎Москва.

[3] «Дьердь ‎Лукач: ‎Прожитые ‎мысли.‏ ‎Автобиография‏ ‎в ‎диалоге»,‏ ‎издательство ‎«Владимир‏ ‎Даль», ‎2019 ‎год, ‎Санкт-Петербург.

Читать: 1+ мин
logo КритМышь

Ссылка на встречу дискуссионного клуба («Кривая эмиграции», 8 февраля)

Доступно подписчикам уровня
«Дискуссионный клуб»
Подписаться за 500₽ в месяц

Читать: 25+ мин
logo Андрей Малахов

Субъект революции. Лукач о Ленине

Дьёрдь ‎Лукач‏ ‎написал ‎книгу ‎«Ленин. ‎Исследовательский ‎очерк‏ ‎о ‎взаимосвязи‏ ‎его‏ ‎идей» ‎в ‎1924‏ ‎году ‎сразу‏ ‎после ‎кончины ‎Ленина. ‎Это‏ ‎одно‏ ‎из ‎наиболее‏ ‎емких ‎и‏ ‎тонких ‎толкований ‎ленинизма.

Цитата ‎приводится ‎по‏ ‎книге‏ ‎«Ленин. ‎Исследовательский‏ ‎очерк ‎о‏ ‎взаимосвязи ‎его ‎идей», ‎издательство ‎«Международные‏ ‎отношения»,‏ ‎1990‏ ‎год, ‎Москва.

Тотальная‏ ‎революция

Цитата: ‎«Ленин‏ ‎— ‎величайший‏ ‎мыслитель,‏ ‎которого ‎революционное‏ ‎рабочее ‎движение ‎выдвигало ‎со ‎времен‏ ‎Маркса. ‎Мы‏ ‎знаем,‏ ‎что ‎говорят ‎оппортунисты,‏ ‎будучи ‎уже‏ ‎не ‎в ‎силах ‎ни‏ ‎замолчать,‏ ‎ни ‎заболтать‏ ‎сам ‎факт‏ ‎всемирного ‎значения ‎Ленина. ‎Ленин, ‎заявляют‏ ‎они,‏ ‎был ‎крупным‏ ‎русским ‎политиком.‏ ‎И ‎как ‎вождю ‎мирового ‎пролетариата‏ ‎ему‏ ‎недостает-де‏ ‎понимания ‎различия‏ ‎между ‎Россией‏ ‎и ‎странами‏ ‎более‏ ‎развитого ‎капитализма;‏ ‎он-де ‎теоретически ‎распространил ‎до ‎уровня‏ ‎всеобщих ‎закономерностей‏ ‎и‏ ‎приложил ‎ко ‎всему‏ ‎миру ‎вопросы‏ ‎и ‎решения ‎российской ‎действительности‏ ‎—‏ ‎а ‎здесь-то‏ ‎и ‎пролегает‏ ‎его ‎граница ‎в ‎историческом ‎измерении».

Лукач‏ ‎строит‏ ‎свою ‎книгу‏ ‎на ‎полемике‏ ‎с ‎марксистами, ‎не ‎принявшими ‎ленинизм.‏ ‎И‏ ‎перебрасывает‏ ‎мостик ‎от‏ ‎Ленина ‎к‏ ‎Марксу.

Цитата: ‎«Они‏ ‎забывают‏ ‎(что, ‎разумеется,‏ ‎вполне ‎может ‎быть ‎забыто ‎сегодня)‏ ‎о ‎том,‏ ‎что‏ ‎точно ‎такой ‎же‏ ‎упрек ‎предъявлялся‏ ‎в ‎свое ‎время ‎и‏ ‎Марксу.‏ ‎Тогда ‎говорили:‏ ‎Маркс ‎некритически‏ ‎выразил ‎свои ‎наблюдения, ‎основанные ‎на‏ ‎экономической‏ ‎жизни ‎Англии,‏ ‎на ‎английской‏ ‎фабрике, ‎как ‎общие ‎законы ‎социального‏ ‎развития‏ ‎вообще.‏ ‎Эти ‎наблюдения,‏ ‎возможно, ‎совершенно‏ ‎правильны ‎сами‏ ‎по‏ ‎себе, ‎но,‏ ‎будучи ‎возведены ‎в ‎общие ‎законы,‏ ‎они ‎именно‏ ‎поэтому‏ ‎становятся ‎ложными. ‎Сегодня‏ ‎уже ‎нет‏ ‎необходимости ‎обстоятельно ‎опровергать ‎это‏ ‎заблуждение‏ ‎и ‎доказывать,‏ ‎что ‎Маркс‏ ‎вовсе ‎не ‎„обобщил“ ‎какие-то ‎отдельные‏ ‎случаи,‏ ‎имеющие ‎смысл,‏ ‎ограниченный ‎во‏ ‎времени ‎и ‎пространстве. ‎Напротив, ‎действуя‏ ‎как‏ ‎истинный‏ ‎исторический ‎и‏ ‎политический ‎гений,‏ ‎он ‎и‏ ‎теоретически,‏ ‎и ‎исторически‏ ‎разглядел ‎в ‎микрокосме ‎английской ‎фабрики,‏ ‎в ‎ее‏ ‎социальных‏ ‎предпосылках, ‎условиях ‎и‏ ‎следствиях, ‎в‏ ‎исторических ‎тенденциях, ‎ведущих ‎к‏ ‎ее‏ ‎возникновению, ‎равно‏ ‎как ‎в‏ ‎тенденциях, ‎ставящих ‎под ‎вопрос ‎ее‏ ‎существование,‏ ‎не ‎что‏ ‎иное, ‎как‏ ‎макрокосм ‎капитализма ‎в ‎целом. ‎<…>‏ ‎гений,‏ ‎которому‏ ‎стала ‎ясна‏ ‎подлинная ‎сущность,‏ ‎действительная, ‎жизненно‏ ‎действенная‏ ‎главная ‎тенденция‏ ‎эпохи, ‎видит, ‎как ‎за ‎всеми‏ ‎событиями ‎его‏ ‎времени‏ ‎действует ‎именно ‎эта‏ ‎тенденция, ‎и‏ ‎рассматривает ‎коренные, ‎решающие ‎вопросы‏ ‎этой‏ ‎эпохи ‎в‏ ‎целом ‎даже‏ ‎тогда, ‎когда ‎сам ‎он ‎считает,‏ ‎что‏ ‎говорит ‎лишь‏ ‎о ‎повседневных‏ ‎вопросах. ‎Сегодня ‎мы ‎знаем, ‎что‏ ‎в‏ ‎этом‏ ‎и ‎заключалось‏ ‎величие ‎Маркса.‏ ‎В ‎структуре‏ ‎английской‏ ‎фабрики ‎он‏ ‎отобрал ‎и ‎разъяснил ‎все ‎решающие‏ ‎тенденции ‎современного‏ ‎капитализма».

Если‏ ‎Ленин ‎ограничен ‎историческим‏ ‎опытом ‎России‏ ‎и ‎ленинизм ‎не ‎может‏ ‎быть‏ ‎применим ‎к‏ ‎иным ‎странам,‏ ‎в ‎частности ‎к ‎Европе, ‎то‏ ‎тогда‏ ‎и ‎Маркс‏ ‎должен ‎быть‏ ‎локализован ‎в ‎Англии ‎или, ‎как‏ ‎максимум,‏ ‎в‏ ‎наиболее ‎промышленно‏ ‎развитых ‎странах‏ ‎Западной ‎Европы.

Если‏ ‎Ленин‏ ‎уже ‎в‏ ‎прошлом, ‎то ‎Маркс ‎тем ‎более‏ ‎в ‎прошлом.‏ ‎Особенно‏ ‎с ‎учетом ‎того,‏ ‎что ‎пролетарской‏ ‎революции ‎в ‎передовых ‎странах‏ ‎Запада‏ ‎так ‎и‏ ‎не ‎произошло.‏ ‎И ‎промышленный ‎пролетариат ‎как ‎таковой‏ ‎играет‏ ‎в ‎обществе‏ ‎уже ‎иную‏ ‎роль. ‎Констатировав ‎это, ‎мы ‎можем‏ ‎разойтись.‏ ‎Но‏ ‎Лукач ‎призывает‏ ‎обратить ‎внимание‏ ‎на ‎философскую‏ ‎мысль‏ ‎(включающую ‎в‏ ‎себя ‎действие ‎как ‎свое ‎выражение)‏ ‎Маркса ‎и‏ ‎Ленина,‏ ‎которая ‎больше ‎ситуативных‏ ‎обстоятельств ‎и‏ ‎существует ‎помимо ‎них. ‎Маркс‏ ‎действительно‏ ‎предрек ‎решающие‏ ‎тенденции ‎современного‏ ‎капитализма. ‎Ленин ‎действительно ‎сделал ‎революцию‏ ‎возможной.

Цитата:‏ ‎«Подобно ‎Марксу,‏ ‎Ленин ‎никогда‏ ‎не ‎обобщал ‎ограниченный ‎в ‎пространстве‏ ‎или‏ ‎времени‏ ‎локально ‎российский‏ ‎опыт. ‎Напротив,‏ ‎взглядом ‎гения‏ ‎он‏ ‎распознал ‎коренную‏ ‎проблему ‎нашей ‎эпохи ‎там ‎и‏ ‎тогда, ‎где‏ ‎и‏ ‎когда ‎она ‎впервые‏ ‎обнаружила ‎свою‏ ‎действенность, ‎— ‎проблему ‎надвигающейся‏ ‎революции.‏ ‎<…> ‎Актуальность‏ ‎революции ‎—‏ ‎вот ‎коренная ‎идея ‎Ленина ‎и‏ ‎одновременно‏ ‎тот ‎пункт,‏ ‎который ‎решающим‏ ‎образом ‎связывает ‎его ‎с ‎Марксом.‏ ‎Ибо‏ ‎даже‏ ‎в ‎теоретическом‏ ‎плане ‎исторический‏ ‎материализм, ‎как‏ ‎понятийное‏ ‎выражение ‎освободительной‏ ‎борьбы ‎пролетариата, ‎мог ‎быть ‎осознан‏ ‎и ‎сформулирован‏ ‎только‏ ‎в ‎тот ‎исторический‏ ‎момент, ‎когда‏ ‎его ‎практическая ‎актуальность ‎уже‏ ‎была‏ ‎поставлена ‎на‏ ‎повестку ‎дня‏ ‎истории. ‎<…> ‎в ‎глазах ‎вульгарных‏ ‎марксистов‏ ‎основы ‎буржуазного‏ ‎общества ‎настолько‏ ‎несокрушимо ‎прочны, ‎что ‎даже ‎в‏ ‎моменты‏ ‎его‏ ‎очевиднейшего ‎потрясения‏ ‎они ‎вожделеют‏ ‎лишь ‎возвращения‏ ‎его‏ ‎„нормального“ ‎состояния,‏ ‎в ‎кризисах ‎его ‎усматривают ‎не‏ ‎более ‎как‏ ‎преходящие‏ ‎эпизоды ‎и ‎саму‏ ‎борьбу, ‎развертывающуюся‏ ‎в ‎такие ‎периоды, ‎считают‏ ‎безрассудным‏ ‎самопожертвованием ‎легковерных,‏ ‎дерзнувших ‎пойти‏ ‎против ‎все ‎еще ‎непобедимого ‎капитализма.‏ ‎Борцы‏ ‎на ‎баррикадах‏ ‎представляются ‎им‏ ‎безумцами; ‎остановленный ‎натиск ‎революции ‎кажется‏ ‎им‏ ‎„ошибкой“,‏ ‎а ‎строители‏ ‎социализма, ‎одержавшие‏ ‎победу ‎в‏ ‎революции‏ ‎(что ‎в‏ ‎глазах ‎оппортунистов ‎не ‎может ‎быть‏ ‎ничем ‎иным,‏ ‎кроме‏ ‎как ‎преходящим ‎эпизодом),‏ ‎— ‎даже‏ ‎преступниками».

Лукач ‎занимает ‎большевистскую ‎позицию‏ ‎возможности‏ ‎пролетарской ‎революции‏ ‎в ‎первой‏ ‎половине ‎ХХ ‎века. ‎Как ‎в‏ ‎России,‏ ‎так ‎и‏ ‎в ‎целом.

Ленин‏ ‎принципиально ‎отличается ‎от ‎«ортодоксальных» ‎марксистов‏ ‎тем,‏ ‎что‏ ‎он ‎раскрыл‏ ‎революцию ‎как‏ ‎актуальный ‎вопрос‏ ‎сегодняшнего‏ ‎дня, ‎а‏ ‎не ‎отдалил ‎ее ‎в ‎неопределенное‏ ‎будущее, ‎пишет‏ ‎Лукач.

Цитата: «Оппортунистическая‏ ‎трактовка ‎марксизма ‎продолжает‏ ‎цепляться ‎за‏ ‎так ‎называемые ‎ошибки ‎в‏ ‎предвидениях‏ ‎Маркса ‎по‏ ‎сугубо ‎частным‏ ‎вопросам, ‎чтобы ‎с ‎помощью ‎этого‏ ‎обходного‏ ‎маневра ‎целиком‏ ‎и ‎полностью‏ ‎упразднить ‎революцию, ‎вычеркнув ‎ее ‎из‏ ‎цельной‏ ‎конструкции‏ ‎марксистского ‎учения.‏ ‎И ‎„ортодоксальные“‏ ‎защитники ‎Маркса‏ ‎встречаются‏ ‎здесь ‎на‏ ‎середине ‎пути ‎с ‎его ‎„критиками“:‏ ‎Каутский ‎заявляет,‏ ‎к‏ ‎примеру, ‎Бернштейну, ‎что‏ ‎решение ‎о‏ ‎диктатуре ‎пролетариата ‎можно ‎спокойно‏ ‎предоставить‏ ‎будущему ‎(разумеется,‏ ‎весьма ‎отдаленному‏ ‎будущему). ‎Ленин ‎восстановил ‎чистоту ‎марксистского‏ ‎учения‏ ‎в ‎этом‏ ‎вопросе. ‎В‏ ‎то ‎же ‎время ‎как ‎раз‏ ‎здесь‏ ‎он‏ ‎сформулировал ‎его‏ ‎еще ‎яснее‏ ‎и ‎конкретнее.‏ ‎И‏ ‎вовсе ‎не‏ ‎в ‎том ‎смысле, ‎что ‎он‏ ‎как-либо ‎пытался‏ ‎улучшить‏ ‎Маркса. ‎Его ‎вклад‏ ‎состоял ‎в‏ ‎том, ‎что ‎он ‎включил‏ ‎в‏ ‎это ‎учение‏ ‎итоги ‎поступательного‏ ‎движения ‎исторического ‎процесса ‎со ‎времени‏ ‎смерти‏ ‎Маркса. ‎А‏ ‎это ‎означает,‏ ‎что ‎отныне ‎актуальность ‎пролетарской ‎революции‏ ‎не‏ ‎только‏ ‎простирается ‎перед‏ ‎борющимся ‎за‏ ‎свое ‎освобождение‏ ‎рабочим‏ ‎классом ‎как‏ ‎всемирно-исторический ‎горизонт; ‎это ‎означает, ‎что‏ ‎революция ‎уже‏ ‎стала‏ ‎вопросом ‎сегодняшнего ‎дня‏ ‎рабочего ‎движения».

«Ортодоксальные»‏ ‎(или ‎канонические) ‎марксисты ‎отодвигали‏ ‎революцию‏ ‎в ‎отдельное‏ ‎будущее ‎и‏ ‎в ‎итоге ‎отодвинули ‎ее ‎в‏ ‎небытие.

Ленин‏ ‎всего ‎себя‏ ‎посвятил ‎идее‏ ‎пролетариата ‎и ‎пролетарской ‎революции. ‎И‏ ‎по‏ ‎факту‏ ‎Октября ‎сделал‏ ‎ее ‎актуальным‏ ‎вопросом ‎для‏ ‎всего‏ ‎рабочего ‎движения.

В‏ ‎этом ‎принципиальная ‎разница ‎между ‎«ортодоксальным»‏ ‎марксизмом ‎и‏ ‎ленинизмом.

Здесь‏ ‎возникает ‎вопрос: ‎но‏ ‎ведь ‎всемирная‏ ‎пролетарская ‎революция ‎действительно ‎не‏ ‎состоялась,‏ ‎и ‎социалистические‏ ‎страны, ‎включая‏ ‎СССР, ‎свернули ‎на ‎буржуазно-капиталистический ‎путь.‏ ‎Это‏ ‎трагическая ‎правда,‏ ‎с ‎которой‏ ‎Лукач ‎никак ‎не ‎мог ‎соотнестись‏ ‎в‏ ‎1924‏ ‎году. ‎Поскольку‏ ‎текст ‎посвящен‏ ‎Лукачу, ‎мы‏ ‎могли‏ ‎бы ‎обойти‏ ‎данный ‎вопрос, ‎сделав ‎вид, ‎что‏ ‎рядом ‎с‏ ‎нами‏ ‎в ‎комнате ‎не‏ ‎стоит ‎крах‏ ‎концепции ‎пролетарской ‎революции ‎(типичная‏ ‎линия‏ ‎современных ‎левых).‏ ‎Но ‎мы‏ ‎не ‎будем ‎так ‎делать.

Несостоятельность ‎всемирной‏ ‎пролетарской‏ ‎революции ‎означает‏ ‎крах ‎«ортодоксального»‏ ‎марксизма, ‎который, ‎следуя ‎канону, ‎ждал‏ ‎и‏ ‎дождался‏ ‎своего ‎конца.

Ленин‏ ‎же ‎вышел‏ ‎за ‎рамку‏ ‎канона‏ ‎и ‎сделал‏ ‎революцию ‎в ‎России, ‎эхом ‎придав‏ ‎левый ‎окрас‏ ‎национально-освободительным‏ ‎революциям ‎по ‎всему‏ ‎миру.

Важно, ‎что‏ ‎Ленин ‎вышел ‎за ‎рамку‏ ‎канона‏ ‎в ‎самом‏ ‎широком ‎смысле,‏ ‎не ‎только ‎марксистского, ‎но ‎и‏ ‎«магистрального‏ ‎пути ‎истории».‏ ‎Этот ‎феномен,‏ ‎безотносительно ‎отношения ‎к ‎нему, ‎требует‏ ‎изучения.‏ ‎Если‏ ‎можно ‎так‏ ‎выйти ‎за‏ ‎рамку ‎«естественного‏ ‎хода‏ ‎истории», ‎значит,‏ ‎то, ‎что ‎мы ‎понимаем ‎под‏ ‎естественным ‎ходом‏ ‎истории,‏ ‎не ‎более ‎чем‏ ‎конструкт ‎нашего‏ ‎разума. ‎Например, ‎поставим ‎вопрос:‏ ‎если‏ ‎бы ‎в‏ ‎Германии ‎нашелся‏ ‎свой ‎Ленин, ‎то ‎как ‎бы‏ ‎пошла‏ ‎мировая ‎история?

Работа‏ ‎Лукача ‎является‏ ‎комплементарным ‎исследованием ‎феномена ‎ленинизма.

Цитата: ‎«Актуальность‏ ‎революции‏ ‎означает‏ ‎тем ‎самым,‏ ‎что ‎каждый‏ ‎отдельный ‎текущий‏ ‎вопрос‏ ‎нужно ‎решать,‏ ‎исходя ‎из ‎конкретной ‎взаимосвязи ‎общественно-исторического‏ ‎целого; ‎что‏ ‎эти‏ ‎вопросы ‎нужно ‎рассматривать‏ ‎как ‎моменты‏ ‎процесса ‎освобождения ‎пролетариата. ‎Дальнейшее‏ ‎развитие‏ ‎марксизма, ‎достигнутое‏ ‎таким ‎образом‏ ‎Лениным, ‎состоит ‎не ‎в ‎чем‏ ‎ином‏ ‎— ‎не‏ ‎в ‎чем‏ ‎ином! ‎— ‎как ‎в ‎более‏ ‎органичном,‏ ‎более‏ ‎явственном ‎и‏ ‎более ‎обязывающем‏ ‎соединении ‎отдельных‏ ‎действий‏ ‎с ‎общей‏ ‎судьбой, ‎с ‎революционной ‎судьбой ‎всего‏ ‎рабочего ‎класса;‏ ‎оно‏ ‎означает, ‎что ‎каждый‏ ‎текущий ‎вопрос‏ ‎— ‎уже ‎в ‎качестве‏ ‎текущего‏ ‎вопроса ‎—‏ ‎становится ‎одновременно‏ ‎коренной ‎проблемой ‎революции. ‎<…> ‎Ленин‏ ‎был‏ ‎единственным, ‎кто‏ ‎совершил ‎этот‏ ‎шаг ‎по ‎пути ‎конкретизации ‎марксизма,‏ ‎приобретшего‏ ‎отныне‏ ‎совершенно ‎практический‏ ‎характер. ‎Вот‏ ‎почему ‎он‏ ‎является‏ ‎единственным ‎по‏ ‎настоящее ‎время ‎теоретиком, ‎выдвинутым ‎освободительной‏ ‎борьбой ‎пролетариата,‏ ‎такого‏ ‎же ‎всемирно-исторического ‎масштаба,‏ ‎как ‎Маркс».

Ленин‏ ‎сделал ‎революцию ‎тотальной, ‎основной‏ ‎бытия.‏ ‎Всё, ‎каждый‏ ‎текущий ‎вопрос,‏ ‎было ‎подчинено ‎революции ‎и ‎служило‏ ‎революции.‏ ‎В ‎результате‏ ‎Великая ‎Октябрьская‏ ‎социалистическая ‎революция ‎состоялась.

Актуальная ‎революция ‎как‏ ‎тотальность,‏ ‎охватывающая‏ ‎всё ‎бытие,‏ ‎— ‎основа‏ ‎ленинизма, ‎которую‏ ‎выделяет‏ ‎Лукач. ‎Бердяев‏ ‎в ‎книге ‎«Истоки ‎и ‎смысл‏ ‎русского ‎коммунизма»‏ ‎подчеркивал,‏ ‎что ‎Лукач ‎в‏ ‎этом ‎вопросе‏ ‎совершенно ‎прав.

Бердяев: ‎«Лукач, ‎венгерец,‏ ‎пишущий‏ ‎по-немецки, ‎самый‏ ‎умный ‎из‏ ‎коммунистических ‎писателей, ‎обнаруживший ‎большую ‎тонкость‏ ‎мысли,‏ ‎делает ‎своеобразное‏ ‎и ‎по-моему‏ ‎верное ‎определение ‎революционности. ‎Революционность ‎определяется‏ ‎совсем‏ ‎не‏ ‎радикализмом ‎целей‏ ‎и ‎даже‏ ‎не ‎характером‏ ‎средств,‏ ‎применяемых ‎в‏ ‎борьбе. ‎Революционность ‎есть ‎тотальность, ‎целостность‏ ‎в ‎отношении‏ ‎ко‏ ‎всякому ‎акту ‎жизни.‏ ‎Революционер ‎тот,‏ ‎кто ‎в ‎каждом ‎совершаемом‏ ‎им‏ ‎акте ‎относит‏ ‎его ‎к‏ ‎целому, ‎ко ‎всему ‎обществу, ‎подчиняет‏ ‎его‏ ‎центральной ‎и‏ ‎целостной ‎идее.‏ ‎Для ‎революционера ‎нет ‎раздельных ‎сфер,‏ ‎он‏ ‎не‏ ‎допускает ‎дробления,‏ ‎не ‎допускает‏ ‎автономии ‎мысли‏ ‎по‏ ‎отношению ‎к‏ ‎действию ‎и ‎автономии ‎действия ‎по‏ ‎отношению ‎к‏ ‎мысли.‏ ‎Революционер ‎имеет ‎интегральное‏ ‎миросозерцание, ‎в‏ ‎котором ‎теория ‎и ‎практика‏ ‎органически‏ ‎слиты. ‎Тоталитарность‏ ‎во ‎всем‏ ‎— ‎основной ‎признак ‎революционного ‎отношения‏ ‎к‏ ‎жизни».

Идея ‎пролетариата

Цитата:‏ ‎«[В ‎России]‏ ‎был ‎поставлен ‎вопрос ‎о ‎том,‏ ‎какой‏ ‎класс‏ ‎станет ‎ведущим‏ ‎в ‎грядущей‏ ‎революции. ‎Ибо‏ ‎совершенно‏ ‎очевидно, ‎что‏ ‎признание ‎сельской ‎общины ‎в ‎качестве‏ ‎исходного ‎пункта‏ ‎и‏ ‎экономической ‎основы ‎революции‏ ‎неизбежно ‎делало‏ ‎крестьян ‎ведущим ‎классом ‎общественного‏ ‎переворота.‏ ‎И ‎в‏ ‎соответствии ‎с‏ ‎этой ‎отличной ‎от ‎Европы ‎экономической‏ ‎и‏ ‎социальной ‎базой‏ ‎революция ‎была‏ ‎бы ‎вынуждена ‎искать ‎в ‎качестве‏ ‎своего‏ ‎теоретического‏ ‎обоснования ‎нечто‏ ‎отличное ‎от‏ ‎исторического ‎материализма,‏ ‎представляющего‏ ‎собой ‎не‏ ‎что ‎иное, ‎как ‎понятийное ‎выражение‏ ‎неизбежного ‎перехода‏ ‎от‏ ‎капитализма ‎к ‎социализму,‏ ‎который ‎общество‏ ‎совершает ‎под ‎руководством ‎рабочего‏ ‎класса.‏ ‎Спор ‎относительно‏ ‎того, ‎должна‏ ‎ли ‎Россия ‎пойти ‎по ‎пути‏ ‎капиталистического‏ ‎развития ‎или‏ ‎же ‎капитализм‏ ‎неспособен ‎развиваться ‎в ‎России; ‎далее,‏ ‎разногласие‏ ‎научно-методического‏ ‎характера ‎—‏ ‎является ‎ли‏ ‎исторический ‎материализм‏ ‎общезначимой‏ ‎теорией ‎общественного‏ ‎развития».

Если ‎в ‎крестьянской ‎России ‎признать‏ ‎крестьянство ‎революционным‏ ‎классом,‏ ‎то ‎на ‎повестке‏ ‎уже ‎не‏ ‎будет ‎пролетарской ‎революции ‎и‏ ‎в‏ ‎принципе ‎будет‏ ‎поставлена ‎под‏ ‎вопрос ‎универсальность ‎марксистской ‎теории, ‎пишет‏ ‎Лукач.

Цитата:‏ ‎«Начертанный ‎Марксом‏ ‎типичный ‎путь‏ ‎развития ‎капитализма ‎(первоначальное ‎накопление) ‎относится‏ ‎и‏ ‎к‏ ‎России; ‎что‏ ‎в ‎России‏ ‎может ‎возникнуть‏ ‎и‏ ‎неизбежно ‎возникнет‏ ‎жизнеспособный ‎капитализм, ‎постольку ‎эти ‎дебаты‏ ‎должны ‎были‏ ‎свести‏ ‎— ‎на ‎какое-то‏ ‎время ‎—‏ ‎в ‎один ‎лагерь ‎сторонников‏ ‎классовой‏ ‎борьбы ‎пролетариата‏ ‎и ‎идеологов‏ ‎возникающего ‎российского ‎капитализма».

Канонический ‎марксизм ‎подразумевает‏ ‎буржуазно-капиталистическую‏ ‎фазу ‎как‏ ‎обязательный ‎этап‏ ‎на ‎пути ‎к ‎коммунизму. ‎Что‏ ‎объединяло‏ ‎российских‏ ‎марксистов ‎с‏ ‎российской ‎буржуазией‏ ‎в ‎один‏ ‎антицаристский‏ ‎лагерь. ‎Причем‏ ‎марксисты ‎и ‎пролетариат ‎оказывались ‎в‏ ‎подчиненном ‎буржуазии‏ ‎положении,‏ ‎поскольку ‎героем ‎модернизации‏ ‎(слома ‎феодализма)‏ ‎согласно ‎канону ‎является ‎буржуа,‏ ‎а‏ ‎не ‎пролетарий,‏ ‎пишет ‎Лукач.

Цитата:‏ ‎«Подобный ‎вывод ‎может ‎показаться ‎по‏ ‎меньшей‏ ‎мере ‎столь‏ ‎же ‎убедительным‏ ‎и ‎для ‎„пролетарских“ ‎марксистов, ‎если‏ ‎они‏ ‎понимают‏ ‎марксизм ‎механистически,‏ ‎а ‎не‏ ‎диалектически. ‎Если‏ ‎они‏ ‎не ‎понимают‏ ‎того, ‎что ‎признание ‎того ‎или‏ ‎иного ‎факта‏ ‎или‏ ‎тенденции ‎как ‎действительно‏ ‎существующих ‎еще‏ ‎вовсе ‎не ‎означает, ‎что‏ ‎они‏ ‎должны ‎быть‏ ‎признаны ‎как‏ ‎действительность, ‎определяющая ‎наши ‎действия».

Данный ‎марксистский‏ ‎канон‏ ‎верен, ‎но‏ ‎это ‎не‏ ‎означает ‎принятие ‎коммунистами ‎буржуазной ‎фазы,‏ ‎подчеркивает‏ ‎Лукач.

Цитата: «Для‏ ‎настоящего ‎марксиста‏ ‎(хотя, ‎разумеется,‏ ‎священный ‎долг‏ ‎каждого‏ ‎настоящего ‎марксиста‏ ‎бесстрашно ‎и ‎без ‎всяких ‎иллюзий‏ ‎смотреть ‎в‏ ‎глаза‏ ‎фактам) ‎всегда ‎существует‏ ‎нечто ‎более‏ ‎действительное ‎и ‎более ‎важное,‏ ‎чем‏ ‎отдельные ‎факты‏ ‎или ‎тенденции,‏ ‎а ‎именно ‎действительность ‎совокупного ‎процесса,‏ ‎целостность‏ ‎общественного ‎развития».

Настоящий‏ ‎марксист ‎(ленинец)‏ ‎включает ‎объективные ‎факты ‎и ‎тенденции‏ ‎в‏ ‎свое‏ ‎целостное ‎понимание‏ ‎мира. ‎Что‏ ‎переворачивает ‎картину:‏ ‎не‏ ‎объективные ‎тенденции‏ ‎определяют ‎мышление, ‎а ‎мышление ‎(следуя‏ ‎целостности) ‎в‏ ‎конечном‏ ‎итоге ‎определяет ‎существо‏ ‎объективных ‎тенденций.

Далее‏ ‎Лукач ‎оттаптывается ‎на ‎«ортодоксальных»‏ ‎марксистах,‏ ‎показывая, ‎что‏ ‎их ‎следование‏ ‎канону ‎ведет ‎к ‎отказу ‎от‏ ‎революции.

Цитата:‏ ‎«Простое ‎согласие‏ ‎с ‎неизбежностью‏ ‎капиталистического ‎развития ‎России, ‎как ‎это‏ ‎делали‏ ‎идеологические‏ ‎предтечи ‎русской‏ ‎буржуазии, ‎а‏ ‎позднее ‎меньшевики,‏ ‎означает,‏ ‎что ‎Россия‏ ‎должна ‎прежде ‎всего ‎завершить ‎свое‏ ‎капиталистическое ‎развитие.‏ ‎<…>‏ ‎Конечно, ‎остается ‎более‏ ‎чем ‎сомнительным,‏ ‎могла ‎ли ‎вообще ‎оказаться‏ ‎приемлемой‏ ‎для ‎пролетариата‏ ‎меньшевистская ‎точка‏ ‎зрения, ‎даже ‎если ‎бы ‎была‏ ‎признана‏ ‎правильность ‎исходящей‏ ‎из ‎нее‏ ‎исторической ‎перспективы. ‎Более ‎чем ‎сомнительно,‏ ‎потому‏ ‎что‏ ‎столь ‎явная‏ ‎покорность ‎по‏ ‎отношению ‎к‏ ‎буржуазии‏ ‎так ‎сильно‏ ‎затемнила ‎бы ‎классовое ‎сознание ‎пролетариата,‏ ‎что ‎освобождение‏ ‎от‏ ‎нее, ‎самостоятельные ‎действия‏ ‎пролетариата ‎были‏ ‎бы ‎идеологически ‎невозможны ‎или‏ ‎по‏ ‎меньшей ‎мере‏ ‎крайне ‎затруднены‏ ‎даже ‎в ‎тот ‎исторический ‎момент,‏ ‎который‏ ‎сама ‎меньшевистская‏ ‎теория ‎сочла‏ ‎бы ‎подходящим ‎для ‎таких ‎действий.‏ ‎(Достаточно‏ ‎вспомнить‏ ‎здесь ‎об‏ ‎английском ‎рабочем‏ ‎движении.) ‎Разумеется,‏ ‎подобное‏ ‎предположение ‎не‏ ‎имеет ‎практического ‎смысла. ‎Ибо ‎диалектика‏ ‎истории, ‎которую‏ ‎оппортунисты‏ ‎пытаются ‎убрать ‎из‏ ‎марксизма, ‎продолжает‏ ‎действовать, ‎хотя ‎и ‎против‏ ‎их‏ ‎воли, ‎по‏ ‎отношению ‎к‏ ‎ним ‎самим: ‎она ‎приводит ‎их‏ ‎в‏ ‎лагерь ‎буржуазии,‏ ‎а ‎момент‏ ‎самостоятельного ‎выступления ‎пролетариата ‎откладывается ‎ими‏ ‎в‏ ‎туманную‏ ‎даль ‎будущего,‏ ‎которое ‎никогда‏ ‎не ‎должно‏ ‎наступить».

Лукач‏ ‎точно ‎описывает‏ ‎крах ‎«ортодоксального» ‎марксизма, ‎который ‎и‏ ‎завел ‎дело‏ ‎пролетарской‏ ‎революции ‎в ‎Европе‏ ‎в ‎ту‏ ‎«туманную ‎даль ‎будущего, ‎которое‏ ‎никогда‏ ‎не ‎должно‏ ‎наступить». ‎Оно‏ ‎и ‎не ‎наступило.

Революционная ‎ситуация ‎в‏ ‎России‏ ‎обусловлена ‎решением‏ ‎крестьянского ‎вопроса,‏ ‎со ‎ссылкой ‎на ‎Ленина ‎пишет‏ ‎Лукач.

Цитата:‏ ‎«Выражаясь‏ ‎конкретнее, ‎экономически‏ ‎неизбежный ‎процесс‏ ‎разложения ‎старых‏ ‎аграрных‏ ‎форм, ‎а‏ ‎именно ‎как ‎помещичьих, ‎так ‎и‏ ‎крестьянских, ‎может‏ ‎пойти‏ ‎по ‎двум ‎путям.‏ ‎„…Оба ‎эти‏ ‎решения, ‎— ‎по ‎словам‏ ‎Ленина,‏ ‎— ‎по-своему‏ ‎облегчают ‎переход‏ ‎к ‎высшей ‎технике, ‎идут ‎по‏ ‎линии‏ ‎агрикультурного ‎прогресса“.‏ ‎Один ‎путь‏ ‎означает ‎решительное ‎устранение ‎из ‎жизни‏ ‎крестьян‏ ‎средневековых‏ ‎(и ‎более‏ ‎ранних) ‎пережитков.‏ ‎Другой ‎—‏ ‎Ленин‏ ‎называет ‎его‏ ‎прусским ‎путем ‎— ‎„предполагает ‎сохранение‏ ‎основ ‎старого‏ ‎землевладения‏ ‎и ‎медленное, ‎мучительное‏ ‎для ‎массы‏ ‎населения ‎приспособление ‎их ‎к‏ ‎капитализму“.‏ ‎Оба ‎пути‏ ‎возможны. ‎<…>‏ ‎Таким ‎образом, ‎контуры ‎той ‎обстановки,‏ ‎в‏ ‎которой ‎пролетариат‏ ‎призван ‎выступить‏ ‎самостоятельно, ‎как ‎ведущий ‎класс, ‎обрисовываются‏ ‎четче‏ ‎и‏ ‎конкретнее. ‎Ибо‏ ‎решающей ‎силой‏ ‎в ‎этой‏ ‎классовой‏ ‎борьбе, ‎указывающей‏ ‎России ‎направление ‎перехода ‎от ‎средневековья‏ ‎к ‎новому‏ ‎времени‏ ‎[модернизации, ‎прим. ‎АМ],‏ ‎способен ‎быть‏ ‎только ‎пролетариат. ‎Крестьяне ‎же,‏ ‎не‏ ‎только ‎в‏ ‎силу ‎их‏ ‎ужасающей ‎культурной ‎отсталости, ‎но ‎прежде‏ ‎всего‏ ‎в ‎силу‏ ‎их ‎объективного‏ ‎классового ‎положения, ‎способны ‎лишь ‎на‏ ‎стихийный‏ ‎протест‏ ‎против ‎их‏ ‎положения, ‎становящегося‏ ‎все ‎более‏ ‎невыносимым.‏ ‎Вследствие ‎их‏ ‎объективного ‎классового ‎положения ‎они ‎останутся‏ ‎колеблющимся ‎слоем,‏ ‎тем‏ ‎классом, ‎судьба ‎которого‏ ‎решается ‎в‏ ‎конечном ‎счете ‎классовой ‎борьбой‏ ‎в‏ ‎городе, ‎судьбой‏ ‎города, ‎крупной‏ ‎промышленности, ‎государственного ‎аппарата ‎и ‎так‏ ‎далее.‏ ‎Только ‎такая‏ ‎взаимосвязь ‎передавала‏ ‎решение ‎в ‎руки ‎пролетариату. ‎В‏ ‎данный‏ ‎исторический‏ ‎момент ‎его‏ ‎борьба ‎против‏ ‎буржуазии ‎могла‏ ‎бы,‏ ‎возможно, ‎оказаться‏ ‎малоперспективной, ‎если ‎бы ‎буржуазии ‎удалось‏ ‎добиться ‎ликвидации‏ ‎феодализма‏ ‎в ‎аграрном ‎строе‏ ‎России ‎в‏ ‎своем ‎духе. ‎Тот ‎факт,‏ ‎что‏ ‎царизм ‎затрудняет‏ ‎ей ‎выполнение‏ ‎этой ‎задачи, ‎служит ‎главной ‎причиной‏ ‎ее‏ ‎— ‎на‏ ‎какой-то ‎отрезок‏ ‎времени ‎— ‎революционных ‎или ‎по‏ ‎меньшей‏ ‎мере‏ ‎оппозиционных ‎действий.‏ ‎Но ‎пока‏ ‎этот ‎вопрос‏ ‎остается‏ ‎нерешенным, ‎стихийный‏ ‎взрыв ‎закрепощенных ‎и ‎истощенных ‎миллионов‏ ‎жителей ‎деревни‏ ‎возможен‏ ‎в ‎любую ‎минуту.‏ ‎Стихийный ‎взрыв,‏ ‎которому ‎только ‎пролетариат ‎может‏ ‎придать‏ ‎единственно ‎верное‏ ‎направление, ‎с‏ ‎тем ‎чтобы ‎это ‎массовое ‎движение‏ ‎привело‏ ‎к ‎действительно‏ ‎выгодному ‎для‏ ‎крестьян ‎результату. ‎Стихийный ‎взрыв, ‎который‏ ‎лишь‏ ‎и‏ ‎способен ‎создать‏ ‎обстановку, ‎где‏ ‎пролетариат ‎может‏ ‎вступить‏ ‎в ‎борьбу‏ ‎против ‎царизма ‎и ‎буржуазии, ‎имея‏ ‎все ‎шансы‏ ‎на‏ ‎победу».

Лукач ‎описывает ‎ситуацию,‏ ‎в ‎которой‏ ‎феодальный ‎строй ‎(царизм) ‎уже‏ ‎слаб,‏ ‎поскольку ‎слишком‏ ‎неадекватен ‎сложившимся‏ ‎в ‎обществе ‎противоречиям, ‎а ‎буржуазия‏ ‎еще‏ ‎слишком ‎слаба,‏ ‎поскольку ‎не‏ ‎решила ‎и ‎в ‎должной ‎мере‏ ‎не‏ ‎решает‏ ‎задачу ‎модернизации‏ ‎страны.

Главной ‎силой‏ ‎в ‎этих‏ ‎условиях‏ ‎является ‎крестьянство,‏ ‎которое ‎уже ‎не ‎готово ‎мириться‏ ‎с ‎феодальными‏ ‎пережитками,‏ ‎но ‎еще ‎не‏ ‎«освобождено» ‎модернизацией.‏ ‎Но ‎крестьянство ‎не ‎способно‏ ‎«самомодернизироваться»,‏ ‎оно ‎зависимо‏ ‎от ‎города,‏ ‎как ‎от ‎модернизаторской ‎силы. ‎В‏ ‎этих‏ ‎условиях, ‎кто‏ ‎поведет ‎крестьянство‏ ‎от ‎лица ‎города, ‎тот ‎и‏ ‎победит.

Российский‏ ‎пролетариат,‏ ‎подчеркивает ‎Лукач,‏ ‎сумел ‎придать‏ ‎стихийному ‎крестьянскому‏ ‎взрыву‏ ‎«единственно ‎верное‏ ‎направление» ‎— ‎направление ‎пролетарской ‎революции‏ ‎и ‎пролетарского‏ ‎(социалистического)‏ ‎пути ‎модернизации.

Цитата: ‎«Партия‏ ‎Ленина ‎с‏ ‎полным ‎правом ‎считает ‎себя‏ ‎наследницей‏ ‎действительно ‎революционных‏ ‎традиций ‎народников.‏ ‎Но ‎поскольку ‎сознание, ‎необходимое ‎для‏ ‎того,‏ ‎чтобы ‎возглавить‏ ‎эту ‎борьбу,‏ ‎а ‎вместе ‎с ‎ним ‎и‏ ‎способность‏ ‎к‏ ‎этому ‎заложены‏ ‎только ‎в‏ ‎классовом ‎сознании‏ ‎пролетариата,‏ ‎он ‎может‏ ‎и ‎должен ‎стать ‎ведущим ‎классом‏ ‎общественного ‎переворота‏ ‎в‏ ‎надвигающейся ‎революции».

Классовое ‎сознание‏ ‎пролетариата ‎определило‏ ‎сознание ‎и ‎судьбу ‎крестьянства.‏ ‎Здесь‏ ‎напрашивается ‎аналогия‏ ‎с ‎Грамши‏ ‎(мировоззрение ‎гегемонистского ‎класса ‎определяет ‎мировоззрение‏ ‎остальных).‏ ‎Но ‎Лукач‏ ‎не ‎говорит‏ ‎на ‎языке ‎мировоззрения ‎или ‎идеи.‏ ‎Потому‏ ‎не‏ ‎приписывая ‎ему‏ ‎свои ‎тезисы,‏ ‎добавлю ‎от‏ ‎себя.‏ ‎Идея ‎пролетариата‏ ‎определила ‎сознание ‎Ленина ‎и ‎большевиков‏ ‎и ‎через‏ ‎них‏ ‎судьбу ‎России.

Партия

Цитата: ‎«Ленин‏ ‎был ‎первым‏ ‎— ‎и ‎в ‎течение‏ ‎долгого‏ ‎времени ‎единственным‏ ‎— ‎выдающимся‏ ‎руководителем ‎и ‎теоретиком, ‎кто ‎подошел‏ ‎к‏ ‎этой ‎проблеме‏ ‎с ‎центральной‏ ‎в ‎теоретическом ‎отношении ‎и ‎потому‏ ‎с‏ ‎практически‏ ‎решающей ‎стороны‏ ‎— ‎со‏ ‎стороны ‎организации.‏ ‎<…>‏ ‎Организационный ‎план‏ ‎большевиков ‎вычленял ‎из ‎более ‎или‏ ‎менее ‎хаотической‏ ‎массы‏ ‎всего ‎рабочего ‎класса‏ ‎группу ‎ясно‏ ‎осознающих ‎свои ‎цели, ‎готовых‏ ‎на‏ ‎любое ‎самопожертвование‏ ‎революционеров. ‎Не‏ ‎закладывалась ‎ли ‎тем ‎самым ‎опасность‏ ‎того,‏ ‎что ‎эти‏ ‎„профессиональные ‎революционеры“‏ ‎оторвутся ‎от ‎реальной ‎жизни ‎своего‏ ‎класса‏ ‎и,‏ ‎отделившись ‎от‏ ‎него, ‎выродятся‏ ‎в ‎заговорщическую‏ ‎группу,‏ ‎в ‎секту?».

Ленин‏ ‎сделал ‎заявку ‎на ‎построение ‎максимально‏ ‎плотной ‎профессиональной‏ ‎партии.‏ ‎Что ‎подразумевает ‎серьезный‏ ‎разрыв ‎между‏ ‎активом ‎партии ‎и ‎широкими‏ ‎массами.‏ ‎Разрешение ‎данного‏ ‎противоречия ‎Лукач‏ ‎видит ‎в ‎актуальности ‎революции.

Цитата: ‎«Организационная‏ ‎идея‏ ‎Ленина ‎исходит‏ ‎из ‎факта‏ ‎революции, ‎из ‎факта ‎актуальности ‎революции.‏ ‎Если‏ ‎бы‏ ‎историческое ‎предвидение‏ ‎меньшевиков ‎оказалось‏ ‎верным ‎и‏ ‎если‏ ‎бы ‎мы‏ ‎шли ‎навстречу ‎относительно ‎мирному ‎периоду‏ ‎процветания ‎и‏ ‎постепенного‏ ‎распространения ‎демократии, ‎при‏ ‎котором ‎именно‏ ‎в ‎отсталых ‎странах ‎феодальные‏ ‎пережитки‏ ‎были ‎бы‏ ‎упразднены ‎„народом“‏ ‎и ‎„прогрессивными“ ‎классами, ‎тогда ‎группы‏ ‎профессиональных‏ ‎революционеров ‎неизбежно‏ ‎закоснели ‎бы‏ ‎в ‎сектантстве ‎или ‎же ‎превратились‏ ‎не‏ ‎более‏ ‎чем ‎в‏ ‎пропагандистские ‎кружки.‏ ‎Партия ‎как‏ ‎строго‏ ‎централизованная ‎организация‏ ‎наиболее ‎сознательных ‎элементов ‎пролетариата ‎—‏ ‎и ‎только‏ ‎их‏ ‎— ‎мыслится ‎в‏ ‎качестве ‎инструмента‏ ‎классовой ‎борьбы ‎в ‎революционный‏ ‎период».

Таким‏ ‎образом, ‎тотальность‏ ‎революции, ‎подчинение‏ ‎всего ‎актуальной ‎задаче ‎совершения ‎революции,‏ ‎востребует‏ ‎партию, ‎которая‏ ‎всецело ‎посвящает‏ ‎себя ‎делу ‎революции. ‎Если ‎она‏ ‎победит,‏ ‎значит,‏ ‎это ‎был‏ ‎революционный ‎период.‏ ‎Если ‎она‏ ‎проиграет,‏ ‎это ‎просто‏ ‎секта.

Лукач ‎осторожно ‎предупреждает, ‎что ‎пролетариат‏ ‎может ‎обуржуазиться.

Цитата: «Капиталистическое‏ ‎развитие,‏ ‎которое ‎поначалу ‎властно‏ ‎нивелирует ‎и‏ ‎объединяет ‎рабочий ‎класс, ‎разделенный‏ ‎по‏ ‎местническим, ‎цеховым‏ ‎и ‎прочим‏ ‎признакам, ‎создает ‎теперь ‎новую ‎дифференциацию.‏ ‎И‏ ‎дело ‎не‏ ‎ограничивается ‎тем,‏ ‎что ‎в ‎результате ‎ее ‎пролетариат‏ ‎уже‏ ‎не‏ ‎противостоит ‎в‏ ‎своей ‎враждебности‏ ‎буржуазии ‎как‏ ‎единое‏ ‎целое. ‎Наряду‏ ‎с ‎этим ‎возникает ‎опасность ‎того,‏ ‎что ‎эти‏ ‎слои‏ ‎смогут ‎оказать ‎отрицательное‏ ‎идеологическое ‎влияние‏ ‎на ‎весь ‎класс, ‎поскольку‏ ‎они,‏ ‎поднявшись ‎в‏ ‎своем ‎жизненном‏ ‎положении ‎до ‎мелкобуржуазного ‎уровня ‎и‏ ‎занимая‏ ‎определенные ‎посты‏ ‎в ‎партийной‏ ‎и ‎профсоюзной ‎бюрократии, ‎в ‎местных‏ ‎органах‏ ‎власти‏ ‎и ‎тому‏ ‎подобное, ‎несмотря‏ ‎на ‎свою‏ ‎обуржуазившуюся‏ ‎идеологию ‎и‏ ‎недостаточную ‎зрелость ‎пролетарского ‎классового ‎сознания‏ ‎(или ‎как‏ ‎раз‏ ‎вследствие ‎этого), ‎приобретают‏ ‎известное ‎преимущество‏ ‎в ‎формальном ‎образовании, ‎повседневных‏ ‎административных‏ ‎делах ‎и‏ ‎так ‎далее‏ ‎перед ‎остальными ‎пролетарскими ‎слоями. ‎Это‏ ‎означает,‏ ‎что ‎их‏ ‎влияние ‎в‏ ‎организациях ‎пролетариата ‎способствует ‎затемнению ‎классового‏ ‎сознания‏ ‎всех‏ ‎рабочих ‎и‏ ‎толкает ‎их‏ ‎в ‎сторону‏ ‎молчаливого‏ ‎союза ‎с‏ ‎буржуазией».

Пролетарское ‎сознание ‎по ‎мере ‎развития‏ ‎капитализма ‎может‏ ‎стать‏ ‎мелкобуржуазным, ‎что ‎в‏ ‎итоге ‎способно‏ ‎разложить ‎весь ‎пролетарский ‎класс,‏ ‎пишет‏ ‎Лукач. ‎Для‏ ‎ответа ‎на‏ ‎этот ‎вызов ‎нужна ‎партия ‎большевистского‏ ‎типа.

Цитата:‏ ‎«Коммунисты ‎представляют‏ ‎собой ‎принявшее‏ ‎зримую ‎форму ‎классовое ‎сознание ‎пролетариата.‏ ‎<…>‏ ‎Уже‏ ‎в ‎силу‏ ‎этой ‎причины‏ ‎существует ‎необходимость‏ ‎в‏ ‎организационной ‎самостоятельности‏ ‎полностью ‎сознательных ‎элементов ‎рабочего ‎класса.‏ ‎Таким ‎образом,‏ ‎сам‏ ‎ход ‎этого ‎рассуждения‏ ‎говорит ‎о‏ ‎том, ‎что ‎ленинская ‎форма‏ ‎организации‏ ‎неразрывно ‎связана‏ ‎с ‎перспективой‏ ‎надвигающейся ‎революции. ‎Ибо ‎только ‎в‏ ‎этой‏ ‎взаимосвязи ‎любое‏ ‎отклонение ‎от‏ ‎правильного ‎пути ‎рабочего ‎класса ‎может‏ ‎возыметь‏ ‎роковой‏ ‎смысл ‎для‏ ‎определения ‎его‏ ‎судеб; ‎только‏ ‎в‏ ‎этой ‎взаимосвязи‏ ‎решение ‎того ‎или ‎иного ‎текущего‏ ‎вопроса, ‎кажущегося‏ ‎незначительным,‏ ‎может ‎приобрести ‎невероятный‏ ‎по ‎значимости‏ ‎размах ‎для ‎всего ‎класса;‏ ‎только‏ ‎в ‎этой‏ ‎взаимосвязи ‎для‏ ‎пролетариата ‎становится ‎вопросом ‎жизненной ‎важности».

Три‏ ‎элемента‏ ‎складываются ‎в‏ ‎единое ‎целое:‏ ‎тотальность ‎актуальной ‎революции, ‎подчиняющей ‎себе‏ ‎всё‏ ‎бытие,‏ ‎— ‎идея‏ ‎пролетариата ‎как‏ ‎выразителя ‎революционной‏ ‎тотальности‏ ‎— ‎партия‏ ‎как ‎герой, ‎привносящий ‎пролетариату ‎революционное‏ ‎сознание ‎и‏ ‎организующий‏ ‎пролетариат.

Цитата: ‎«Ленинская ‎идея‏ ‎организации ‎означает,‏ ‎таким ‎образом, ‎двойной ‎разрыв‏ ‎с‏ ‎механистическим ‎фатализмом‏ ‎— ‎как‏ ‎с ‎тем, ‎который ‎рассматривает ‎классовое‏ ‎сознание‏ ‎пролетариата ‎как‏ ‎механический ‎продукт‏ ‎его ‎классового ‎положения, ‎так ‎и‏ ‎с‏ ‎тем,‏ ‎который ‎усматривает‏ ‎в ‎самой‏ ‎революции ‎не‏ ‎более‏ ‎как ‎механическое‏ ‎действие ‎фаталистически ‎проявляющихся ‎экономических ‎сил,‏ ‎так ‎сказать,‏ ‎автоматически‏ ‎приводящих ‎пролетариат ‎к‏ ‎победе ‎при‏ ‎достаточной ‎„зрелости“ ‎объективных ‎условий‏ ‎революции».

Партия‏ ‎большевиков ‎по‏ ‎Лукачу ‎является‏ ‎субъектом, ‎который ‎конституирует ‎больший ‎субъект‏ ‎—‏ ‎революционный ‎пролетариат.‏ ‎Саму ‎же‏ ‎партию ‎выковывает ‎Ленин.

Цитата: ‎«Партия ‎должна‏ ‎подготовить‏ ‎революцию.‏ ‎Это ‎означает,‏ ‎с ‎одной‏ ‎стороны, ‎что‏ ‎своими‏ ‎действиями ‎(своим‏ ‎влиянием ‎на ‎действия ‎пролетариата ‎и‏ ‎других ‎угнетенных‏ ‎слоев)‏ ‎она ‎должна ‎стремиться‏ ‎способствовать ‎ускорению‏ ‎вызревания ‎этих ‎тенденций, ‎ведущих‏ ‎к‏ ‎революции. ‎А‏ ‎с ‎другой‏ ‎стороны, ‎она ‎должна ‎идеологически, ‎тактически,‏ ‎материально‏ ‎и ‎организационно‏ ‎подготовить ‎пролетариат‏ ‎к ‎тем ‎действиям, ‎которые ‎будут‏ ‎необходимы‏ ‎в‏ ‎острой ‎революционной‏ ‎ситуации».

Революция ‎без‏ ‎направляющей ‎воли‏ ‎партии‏ ‎невозможна ‎по‏ ‎Лукачу. ‎Партия ‎представлена ‎уникальным ‎субъектом‏ ‎истории, ‎который‏ ‎не‏ ‎может ‎заменить ‎собой‏ ‎класс ‎(не‏ ‎может ‎совершить ‎революция ‎сам),‏ ‎но‏ ‎должен ‎создать‏ ‎пролетариат ‎как‏ ‎класс, ‎который ‎под ‎руководством ‎партии‏ ‎совершит‏ ‎революцию. ‎Кто‏ ‎здесь ‎является‏ ‎чьим ‎инструментом ‎(партия ‎— ‎пролетариата‏ ‎или‏ ‎пролетариат‏ ‎— ‎партии,‏ ‎вопрос ‎дискуссионный‏ ‎или ‎диалектический).‏ ‎Учитывая‏ ‎же, ‎что‏ ‎и ‎партия ‎появляется ‎не ‎сама‏ ‎по ‎себе,‏ ‎а‏ ‎выковывается ‎Лениным, ‎личность‏ ‎оказывается ‎в‏ ‎чем-то ‎решающим ‎субъектом ‎истории.

Кто‏ ‎сделал‏ ‎тотальным ‎представление‏ ‎об ‎актуальности‏ ‎революции? ‎Ленин.

Кто ‎идеологически ‎вывел ‎в‏ ‎авангард‏ ‎крестьянской ‎страны‏ ‎пролетариат ‎как‏ ‎революционный ‎класс? ‎Ленин.

Кто ‎выковал ‎партию‏ ‎большевиков,‏ ‎как‏ ‎организатора ‎и‏ ‎идейного ‎вдохновителя‏ ‎пролетариата? ‎Ленин.

«Ленин‏ ‎является‏ ‎единственным ‎по‏ ‎настоящее ‎время ‎теоретиком, ‎выдвинутым ‎освободительной‏ ‎борьбой ‎пролетариата,‏ ‎такого‏ ‎же ‎всемирно-исторического ‎масштаба,‏ ‎как ‎Маркс».

Лукач‏ ‎подчеркивает, ‎что ‎революционная ‎ситуация‏ ‎объективно‏ ‎сложилась ‎в‏ ‎России. ‎Ленин‏ ‎не ‎вообразил ‎актуальность ‎революции, ‎а‏ ‎раскрыл‏ ‎ее. ‎Это‏ ‎основной ‎аргумент,‏ ‎при ‎помощи ‎которого ‎Лукач ‎удерживается‏ ‎в‏ ‎русле‏ ‎марксизма. ‎Я‏ ‎предлагаю ‎также‏ ‎рассмотреть ‎иную‏ ‎возможность.‏ ‎Ленин ‎до‏ ‎конца ‎верил ‎в ‎актуальность ‎революции‏ ‎и ‎сумел‏ ‎воплотить‏ ‎свою ‎веру ‎в‏ ‎жизнь, ‎сделав‏ ‎ее ‎актуальной. ‎Тотальная ‎революция‏ ‎начинается‏ ‎с ‎тотальной‏ ‎веры ‎в‏ ‎нее. ‎И ‎эта ‎вера ‎творит‏ ‎бытие.

Читать: 30+ мин
logo Андрей Малахов

Биография Лукача. Советский и западный марксизм в одном лице

Дьёрдь ‎Бернат‏ ‎Лукач ‎Сегедский ‎родился ‎13 ‎апреля‏ ‎1885 ‎года‏ ‎в‏ ‎Будапеште. ‎Отец, ‎Йожеф‏ ‎Лёвингер, ‎выходец‏ ‎из ‎бедной ‎еврейской ‎семьи‏ ‎в‏ ‎венгерской ‎глубинке,‏ ‎который, ‎по‏ ‎воспоминаниям ‎Лукача, ‎был ‎«человеком, ‎сделавшим‏ ‎себя‏ ‎сам». ‎Отец‏ ‎Лукача ‎стал‏ ‎крупным ‎банкиром, ‎директором ‎Венгерского ‎кредитного‏ ‎банка,‏ ‎и‏ ‎получил ‎в‏ ‎Австро-Венгерской ‎империи‏ ‎наследуемый ‎баронский‏ ‎титул‏ ‎(т. ‎е.‏ ‎Лукач ‎— ‎австрийский ‎барон). ‎Мать,‏ ‎Адель ‎Вертхаймер,‏ ‎уроженка‏ ‎Вены. ‎Основным ‎языком‏ ‎в ‎доме‏ ‎Лукача ‎был ‎немецкий.

Его ‎родители,‏ ‎как‏ ‎писал ‎Лукач,‏ ‎не ‎были‏ ‎религиозными ‎людьми, ‎иудаизм ‎в ‎их‏ ‎жизни‏ ‎играл ‎ритуальную‏ ‎роль. ‎В‏ ‎1907 ‎году ‎семья ‎Лукача ‎перешла‏ ‎в‏ ‎лютеранство.

Лукач‏ ‎закончил ‎аристократическую‏ ‎евангелическую ‎гимназию‏ ‎в ‎фешенебельном‏ ‎районе‏ ‎Будапешта. ‎По‏ ‎его ‎собственным ‎словам, ‎Лукач ‎никогда‏ ‎не ‎подвергался‏ ‎притеснениям‏ ‎из-за ‎своего ‎еврейского‏ ‎происхождения ‎и‏ ‎свободно ‎чувствовал ‎себя ‎в‏ ‎аристократической‏ ‎среде ‎Австро-Венгрии.

После‏ ‎школы ‎Лукач‏ ‎поступает ‎на ‎юридический ‎факультет ‎Будапештского‏ ‎королевского‏ ‎венгерского ‎университета‏ ‎и ‎заканчивает‏ ‎его ‎в ‎1906 ‎году.

В ‎школьные‏ ‎годы‏ ‎Лукач‏ ‎пробовал ‎свои‏ ‎силы ‎в‏ ‎театральной ‎критике,‏ ‎во‏ ‎время ‎учебы‏ ‎в ‎университете ‎стал ‎одним ‎из‏ ‎основателей ‎культового‏ ‎молодежного‏ ‎венгерского ‎театра ‎«Талия».‏ ‎В ‎это‏ ‎же ‎время ‎Лукач ‎впервые‏ ‎знакомиться‏ ‎с ‎работами‏ ‎Маркса.

В ‎1906–1907‏ ‎годах ‎Лукач ‎проходил ‎курс ‎философии‏ ‎в‏ ‎Берлинском ‎университете‏ ‎под ‎началом‏ ‎немецкого ‎философа-неокантианца ‎и ‎социолога ‎Георга‏ ‎Зиммеля.

В‏ ‎1908‏ ‎году ‎Лукач‏ ‎получает ‎ключевую‏ ‎венгерскую ‎литературную‏ ‎премию‏ ‎Кишфалуди ‎за‏ ‎книгу ‎«История ‎развития ‎современной ‎драмы».‏ ‎Его ‎отец‏ ‎предлагает‏ ‎сыну ‎политическую ‎карьеру‏ ‎в ‎консервативной‏ ‎партии ‎спикера ‎парламента ‎Венгрии‏ ‎Тиса,‏ ‎но ‎Лукач‏ ‎отвергает ‎такую‏ ‎перспективу.

Работая ‎над ‎«Историей ‎развития ‎современной‏ ‎драмы»,‏ ‎Лукач ‎обращается‏ ‎к ‎«Капиталу»‏ ‎Маркса, ‎как ‎социологической ‎работе.

Цитата*: ‎«Я‏ ‎уже‏ ‎гимназистом‏ ‎прочел ‎некоторые‏ ‎произведения ‎Маркса.‏ ‎Позже, ‎в‏ ‎1908‏ ‎году, ‎я‏ ‎также ‎проработал ‎„Капитал“, ‎чтобы ‎найти‏ ‎социологическое ‎обоснование‏ ‎для‏ ‎моей ‎монографии ‎о‏ ‎современной ‎драме.‏ ‎Ибо ‎тогда ‎меня ‎интересовал‏ ‎Маркс-„социолог»,‏ ‎увиденный ‎через‏ ‎методологические ‎очки,‏ ‎отшлифованные, ‎прежде ‎всего, ‎Зиммелем ‎и‏ ‎Максом‏ ‎Вебером».

* Цитаты ‎высказываний‏ ‎Лукача ‎приводятся‏ ‎по ‎книгам ‎«Дьердь ‎Лукач: ‎Прожитые‏ ‎мысли.‏ ‎Автобиография‏ ‎в ‎диалоге»,‏ ‎издательство ‎«Владимир‏ ‎Даль», ‎2019‏ ‎год,‏ ‎Санкт-Петербург ‎и‏ ‎«История ‎и ‎классовое ‎сознание», ‎Георг‏ ‎Лукач, ‎издательство‏ ‎«Логос-Альтера»,‏ ‎2003 ‎год, ‎Москва.

В‏ ‎1909 ‎году‏ ‎Лукач ‎в ‎Будапештском ‎университете‏ ‎получает‏ ‎степень ‎доктора‏ ‎философии ‎в‏ ‎литературе ‎за ‎диссертацию ‎«Форма ‎драмы».

Затем‏ ‎вновь‏ ‎последовал ‎немецкий‏ ‎период ‎в‏ ‎жизни ‎Лукача, ‎в ‎ходе ‎которого‏ ‎он‏ ‎сближается‏ ‎с ‎одним‏ ‎из ‎основоположников‏ ‎социологии ‎Максом‏ ‎Вебером‏ ‎(вступает ‎в‏ ‎кружок ‎Вебера), ‎философом-марксистом ‎Эрнстом ‎Блохом‏ ‎и ‎другими‏ ‎немецкими‏ ‎интеллектуалами. ‎К ‎тому‏ ‎моменту ‎Лукач‏ ‎уже ‎был ‎крупной ‎литературной‏ ‎величиной‏ ‎(в ‎качестве‏ ‎критика), ‎был‏ ‎знаком ‎с ‎Томасом ‎Манном, ‎с‏ ‎которым‏ ‎позднее ‎неоднократно‏ ‎встречался ‎и‏ ‎состоял ‎в ‎переписке. ‎Манн ‎вывел‏ ‎Лукача‏ ‎в‏ ‎образе ‎католического‏ ‎реакционера-иезуита ‎еврейского‏ ‎происхождения ‎Нафты‏ ‎в‏ ‎«Волшебной ‎горе».

Лукач‏ ‎в ‎одном ‎из ‎интервью ‎следующим‏ ‎образом ‎прокомментировал‏ ‎данный‏ ‎вопрос. ‎Цитата: ‎«Не‏ ‎может ‎быть‏ ‎абсолютно ‎никаких ‎сомнений ‎в‏ ‎том,‏ ‎что ‎для‏ ‎фигуры ‎Нафты‏ ‎он ‎взял ‎меня ‎в ‎качестве‏ ‎модели.‏ ‎Он ‎был,‏ ‎однако, ‎слишком‏ ‎умен, ‎чтобы ‎не ‎знать, ‎что‏ ‎взгляды‏ ‎Нафты‏ ‎не ‎были‏ ‎моими ‎взглядами.‏ ‎На ‎эту‏ ‎тему‏ ‎в ‎его‏ ‎письмах ‎имеется ‎ужасно ‎много ‎всякой‏ ‎дипломатии. ‎<…>‏ ‎Когда‏ ‎Томас ‎Манн ‎спросил‏ ‎меня ‎в‏ ‎Вене, ‎можно ‎ли ‎ему‏ ‎использовать‏ ‎меня ‎в‏ ‎качестве ‎модели,‏ ‎то ‎я ‎не ‎возражал».

В ‎1914‏ ‎году‏ ‎Лукач ‎женится‏ ‎на ‎русской‏ ‎художнице, ‎эсерке-бомбистке ‎Елене ‎Андреевне ‎Грабенко,‏ ‎переводившей‏ ‎Ленина‏ ‎на ‎немецкий‏ ‎язык. ‎Позднее‏ ‎Грабенко ‎вернется‏ ‎в‏ ‎СССР, ‎официальный‏ ‎развод ‎с ‎Лукачем ‎состоится ‎после‏ ‎Первой ‎мировой‏ ‎войны.‏ ‎В ‎1919 ‎году‏ ‎Лукач ‎женился‏ ‎на ‎Гертруд ‎Бортштибер ‎и‏ ‎усыновил‏ ‎троих ‎ее‏ ‎детей ‎от‏ ‎первого ‎брака. ‎Своих ‎детей ‎у‏ ‎Лукача‏ ‎не ‎было.

Во‏ ‎время ‎Первой‏ ‎мировой ‎войны ‎Лукач ‎обращается ‎к‏ ‎марксизму‏ ‎как‏ ‎к ‎философии,‏ ‎что ‎в‏ ‎конечном ‎итоге‏ ‎приводит‏ ‎к ‎его‏ ‎разрыву ‎с ‎Веббером. ‎Лукач ‎становится‏ ‎марксистом.

В ‎1915‏ ‎году‏ ‎Лукач ‎возвращается ‎в‏ ‎Будапешт, ‎вокруг‏ ‎него ‎складывается ‎«Воскресный ‎кружок»,‏ ‎ставший‏ ‎одним ‎из‏ ‎центров ‎интеллектуальной‏ ‎жизни ‎страны. ‎Лукача ‎признали ‎негодным‏ ‎к‏ ‎военной ‎службе,‏ ‎в ‎ходе‏ ‎Первой ‎мировой ‎войны ‎он ‎служил‏ ‎в‏ ‎австро-венгерской‏ ‎цензуре.

В ‎октябре–ноябре‏ ‎1918 ‎года‏ ‎в ‎Венгрии‏ ‎произошла‏ ‎национальная ‎«Революция‏ ‎астр», ‎по ‎итогам ‎которой ‎Венгрия‏ ‎вышла ‎из‏ ‎состава‏ ‎Австро-Венгерской ‎империи ‎(прекратившей‏ ‎свое ‎существование).‏ ‎Возглавила ‎революцию ‎Социал-демократическая ‎(марксистская)‏ ‎партия.

24 ноября‏ ‎1918 ‎года‏ ‎на ‎базе‏ ‎Венгерской ‎группы ‎РКП(б) ‎была ‎создана‏ ‎Венгерская‏ ‎коммунистическая ‎партия,‏ ‎которая ‎выступала‏ ‎за ‎большевистский ‎путь ‎и ‎быстро‏ ‎набирала‏ ‎силу.

В‏ ‎декабре ‎1918‏ ‎года ‎Лукач‏ ‎публикует ‎эссе‏ ‎«Большевизм‏ ‎как ‎моральная‏ ‎проблема», ‎в ‎котором ‎формулирует ‎свое‏ ‎отношение ‎к‏ ‎советскому‏ ‎проекту ‎и ‎к‏ ‎возможному ‎пути‏ ‎венгерской ‎социал-демократии.

Цитата: ‎«Если ‎бы‏ ‎общественный‏ ‎строй ‎без‏ ‎классового ‎угнетения,‏ ‎чистая ‎социал-демократия ‎были ‎лишь ‎идеологией,‏ ‎то‏ ‎здесь ‎не‏ ‎возникало ‎бы‏ ‎никакой ‎моральной ‎дилеммы. ‎Но ‎таковая‏ ‎возникает‏ ‎в‏ ‎силу ‎того,‏ ‎что ‎истинная,‏ ‎окончательная, ‎все‏ ‎предрешающая‏ ‎и ‎все‏ ‎увенчивающая ‎цель ‎борьбы ‎для ‎социал-демократии‏ ‎заключается ‎в‏ ‎том,‏ ‎чтобы ‎посредством ‎классовой‏ ‎борьбы ‎пролетариата‏ ‎сделать ‎невозможной ‎всякую ‎последующую‏ ‎классовую‏ ‎борьбу ‎и‏ ‎создать ‎общественный‏ ‎строй, ‎при ‎котором ‎невозможно ‎было‏ ‎бы‏ ‎даже ‎помыслить‏ ‎о ‎ней.‏ ‎Осуществление ‎этой ‎цели ‎сейчас ‎находится‏ ‎в‏ ‎заманчивой‏ ‎близости ‎от‏ ‎нас, ‎и‏ ‎именно ‎отсюда‏ ‎проистекает‏ ‎моральная ‎дилемма.‏ ‎Или ‎мы ‎ухватываемся ‎за ‎данную‏ ‎возможность: ‎тогда‏ ‎мы‏ ‎должны ‎принять ‎сторону‏ ‎террора ‎и‏ ‎классового ‎угнетения; ‎ибо ‎ныне‏ ‎на‏ ‎повестке ‎дня‏ ‎стоит ‎классовое‏ ‎господство ‎пролетариата ‎(впрочем, ‎это ‎последнее,‏ ‎самое‏ ‎беззастенчивое, ‎самое‏ ‎неприкрытое ‎классовое‏ ‎господство ‎уничтожит ‎себя ‎самое ‎и‏ ‎тем‏ ‎самым‏ ‎всякое ‎классовое‏ ‎господство). ‎Или‏ ‎же ‎мы‏ ‎захотим‏ ‎построить ‎новый‏ ‎мир ‎новыми ‎методами, ‎методами ‎истинной‏ ‎демократии ‎(доселе‏ ‎истинная‏ ‎демократия ‎еще ‎никогда‏ ‎не ‎существовала‏ ‎в ‎качестве ‎действительности, ‎но‏ ‎лишь‏ ‎в ‎виде‏ ‎императива). ‎Но‏ ‎тогда ‎может ‎статься, ‎что ‎большинство‏ ‎людей‏ ‎еще ‎не‏ ‎желает ‎этого‏ ‎нового ‎мира; ‎и ‎нам ‎нужно,‏ ‎коль‏ ‎скоро‏ ‎мы ‎не‏ ‎хотим ‎против‏ ‎их ‎воли‏ ‎господствовать‏ ‎над ‎ними,‏ ‎ждать ‎до ‎тех ‎пор, ‎покуда‏ ‎человечество ‎само‏ ‎собой‏ ‎не ‎сделает ‎то,‏ ‎к ‎чему‏ ‎мы ‎уже ‎неизменно ‎стремились‏ ‎и‏ ‎что ‎осознавали‏ ‎как ‎единственно‏ ‎возможное ‎решение. ‎<…> ‎Стало ‎быть,‏ ‎выбор‏ ‎между ‎двумя‏ ‎указанными ‎позициями,‏ ‎как ‎всякий ‎моральный ‎вопрос, ‎является‏ ‎вопросом‏ ‎веры.‏ ‎<…> ‎Я‏ ‎не ‎придерживаюсь‏ ‎того ‎взгляда,‏ ‎что‏ ‎для ‎„скорого‏ ‎подвига“ ‎большевизма ‎требуется ‎больше ‎веры,‏ ‎чем ‎для‏ ‎длительной,‏ ‎поучительной, ‎очень ‎ответственной‏ ‎и ‎душевно‏ ‎изнурительной ‎борьбы, ‎которую ‎придется‏ ‎вести‏ ‎тем, ‎кто‏ ‎становится ‎на‏ ‎сторону ‎демократии. ‎В ‎первом ‎случае‏ ‎сохраняют‏ ‎— ‎любой‏ ‎ценой ‎—‏ ‎видимую ‎чистоту ‎своего ‎непосредственного ‎убеждения;‏ ‎во‏ ‎втором‏ ‎сознательно ‎приносят‏ ‎в ‎жертву,‏ ‎— ‎жертвуя‏ ‎также‏ ‎и ‎собой,‏ ‎— ‎притязание ‎на ‎осуществление ‎социальной‏ ‎демократии ‎в‏ ‎целом,‏ ‎а ‎не ‎фрагментарно.‏ ‎Повторяю: ‎большевизм‏ ‎базируется ‎на ‎метафизическом ‎допущении,‏ ‎будто‏ ‎из ‎плохого‏ ‎может ‎родиться‏ ‎хорошее, ‎будто, ‎как ‎сказал ‎Разумихин‏ ‎в‏ ‎„Преступлении ‎и‏ ‎наказании“, ‎возможно‏ ‎провраться ‎до ‎правды. ‎Автор ‎данных‏ ‎строк‏ ‎не‏ ‎разделяет ‎этой‏ ‎веры, ‎и‏ ‎потому ‎он‏ ‎усматривает‏ ‎в ‎корнях‏ ‎большевистской ‎позиции ‎неразрешимую ‎моральную ‎проблему.‏ ‎Напротив, ‎демократия‏ ‎требует‏ ‎лишь ‎чрезвычайного ‎самоотречения‏ ‎и ‎самоотвержения‏ ‎от ‎тех, ‎кто ‎к‏ ‎ней‏ ‎стремится ‎честно‏ ‎и ‎сознательно.‏ ‎Но ‎даже ‎если ‎это ‎потребует‏ ‎сверхчеловеческих‏ ‎сил, ‎тут‏ ‎нет ‎неразрешимой‏ ‎задачи ‎— ‎в ‎противоположность ‎моральной‏ ‎проблеме‏ ‎большевизма».

Лукач‏ ‎с ‎позиции‏ ‎марксизма ‎отвергает‏ ‎большевистский ‎путь‏ ‎(советский‏ ‎проект) ‎и‏ ‎через ‎несколько ‎недель, ‎в ‎том‏ ‎же ‎1918‏ ‎году,‏ ‎вступает ‎в ‎большевистскую‏ ‎Венгерскую ‎коммунистическую‏ ‎партию. ‎То ‎есть ‎резко‏ ‎отрицает‏ ‎свои ‎же‏ ‎тезисы, ‎высказанные‏ ‎в ‎эссе ‎«Большевизм ‎как ‎моральная‏ ‎проблема».‏ ‎Лукач ‎меняет‏ ‎веру.

21 марта ‎1919‏ ‎года ‎левое ‎крыло ‎Социал-демократической ‎партии‏ ‎и‏ ‎Венгерская‏ ‎коммунистическая ‎партия‏ ‎создают ‎коалиционное‏ ‎правительство ‎и‏ ‎объявляют‏ ‎об ‎учреждении‏ ‎Венгерской ‎советской ‎республики. ‎Лукач ‎входит‏ ‎в ‎ЦК‏ ‎компартии‏ ‎и ‎становится ‎заместителем‏ ‎наркома ‎просвещения.‏ ‎Возглавлял ‎наркомат ‎левый ‎социал-демократ‏ ‎Кунфи,‏ ‎Лукач ‎же,‏ ‎в ‎качестве‏ ‎представителя ‎коммунистической ‎партии, ‎был ‎его‏ ‎заместителем‏ ‎и ‎фактически‏ ‎курировал ‎политику‏ ‎Венгерской ‎советской ‎республики ‎в ‎области‏ ‎культуры.

Лукач‏ ‎выступает‏ ‎за ‎большевистскую‏ ‎линию ‎на‏ ‎классовую ‎войну.‏ ‎Таким‏ ‎образом, ‎Лукач‏ ‎прямо ‎декларирует ‎тезисы, ‎ранее ‎отвергнутые‏ ‎им ‎в‏ ‎«Большевизме‏ ‎как ‎моральная ‎проблема».

Лукач‏ ‎в ‎декабре‏ ‎1918 ‎года: ‎«Осуществление ‎этой‏ ‎цели‏ ‎сейчас ‎находится‏ ‎в ‎заманчивой‏ ‎близости ‎от ‎нас, ‎и ‎именно‏ ‎отсюда‏ ‎проистекает ‎моральная‏ ‎дилемма. ‎Или‏ ‎мы ‎ухватываемся ‎за ‎данную ‎возможность:‏ ‎тогда‏ ‎мы‏ ‎должны ‎принять‏ ‎сторону ‎террора‏ ‎и ‎классового‏ ‎угнетения;‏ ‎ибо ‎ныне‏ ‎на ‎повестке ‎дня ‎стоит ‎классовое‏ ‎господство ‎пролетариата».

Лукач‏ ‎в‏ ‎апреле ‎1919 ‎года: «Овладение‏ ‎государственной ‎властью‏ ‎— ‎это ‎также ‎момент‏ ‎для‏ ‎уничтожения ‎угнетающих‏ ‎классов. ‎Момент,‏ ‎которым ‎мы ‎должны ‎воспользоваться».

Весной ‎1919‏ ‎года‏ ‎разгорается ‎война‏ ‎с ‎Румынией,‏ ‎которая ‎еще ‎в ‎конце ‎1918‏ ‎года‏ ‎аннексировала‏ ‎часть ‎Трансильвании,‏ ‎принадлежавшей ‎тогда‏ ‎Венгрии, ‎и‏ ‎в‏ ‎апреле ‎1919‏ ‎года ‎наряду ‎с ‎Чехословакией ‎перешла‏ ‎в ‎дальнейшее‏ ‎наступление.‏ ‎Это ‎была ‎война‏ ‎за ‎то,‏ ‎как ‎пройдут ‎границы ‎между‏ ‎национальными‏ ‎государствами ‎после‏ ‎распада ‎Австро-Венгерской‏ ‎империи.

Лукач ‎в ‎качестве ‎политкомиссара ‎выезжает‏ ‎на‏ ‎фронт. ‎Для‏ ‎стабилизации ‎фронта,‏ ‎Лукач ‎отдает ‎приказ ‎о ‎расстреле‏ ‎части‏ ‎бежавших‏ ‎без ‎боя‏ ‎бойцов.

Цитата: ‎«Я‏ ‎был ‎политкомиссаром‏ ‎пятой‏ ‎дивизии. ‎Когда‏ ‎в ‎апреле ‎произошло ‎чешско-румынское ‎нападение,‏ ‎Совет ‎народных‏ ‎комиссаров‏ ‎решил, ‎что ‎половина‏ ‎народных ‎комиссаров,‏ ‎если ‎я ‎правильно ‎помню,‏ ‎должна‏ ‎в ‎качестве‏ ‎политических ‎руководителей‏ ‎направиться ‎в ‎крупнейшие ‎военные ‎соединения.‏ ‎<…>‏ ‎Я ‎вызвался‏ ‎на ‎эту‏ ‎работу ‎и ‎был ‎направлен ‎в‏ ‎Тисафюред,‏ ‎где‏ ‎мы ‎заняли‏ ‎оборонительный ‎рубеж.‏ ‎Оборона ‎Тисафюреда‏ ‎шла‏ ‎очень ‎плохо,‏ ‎поскольку ‎будапештские ‎красноармейцы ‎разбежались ‎без‏ ‎единого ‎выстрела,‏ ‎и‏ ‎таким ‎образом ‎оба‏ ‎других ‎батальона,‏ ‎которые ‎уже ‎были ‎на‏ ‎месте‏ ‎для ‎достойной‏ ‎обороны ‎Тисафюреда,‏ ‎не ‎смогли ‎удержать ‎свои ‎позиции,‏ ‎так‏ ‎что ‎румыны‏ ‎прорвали ‎фронт‏ ‎и ‎Тисафюред ‎пал. ‎И ‎тогда‏ ‎порядок‏ ‎я‏ ‎восстановил ‎очень‏ ‎энергично, ‎то‏ ‎есть, ‎когда‏ ‎мы‏ ‎переправились ‎в‏ ‎Поросло, ‎я ‎созвал ‎чрезвычайный ‎военный‏ ‎трибунал ‎и‏ ‎восемь‏ ‎человек ‎из ‎этого‏ ‎беглого ‎батальона‏ ‎расстреляли ‎на ‎рыночной ‎площади.‏ ‎Тем‏ ‎самым ‎в‏ ‎общем ‎и‏ ‎целом ‎порядок ‎там ‎был ‎восстановлен.‏ ‎Позднее‏ ‎моя ‎миссия‏ ‎изменилась, ‎когда‏ ‎я ‎стал ‎политкомиссаром ‎всей ‎пятой‏ ‎дивизии.‏ ‎Вместе‏ ‎мы ‎наступали‏ ‎на ‎чехов‏ ‎до ‎самой‏ ‎Римавска-Соботы.‏ ‎Я ‎был‏ ‎при ‎взятии ‎Римавска-Соботы, ‎а ‎затем‏ ‎отозван ‎обратно‏ ‎в‏ ‎Будапешт, ‎так ‎закончилась‏ ‎моя ‎связь‏ ‎с ‎Красной ‎Армией».

Венгерская ‎советская‏ ‎республика‏ ‎терпит ‎поражение‏ ‎в ‎войне‏ ‎с ‎Румынией ‎и ‎Чехословакией. ‎1‏ ‎августа‏ ‎1919 ‎года‏ ‎коммунистическое ‎правительство‏ ‎бежит ‎из ‎страны. ‎К ‎власти‏ ‎в‏ ‎Венгрии‏ ‎приходят ‎националисты‏ ‎(формально ‎учреждается‏ ‎монархия). ‎Лукач‏ ‎вместе‏ ‎с ‎одним‏ ‎из ‎лидеров ‎венгерских ‎коммунистов ‎Отто‏ ‎Корвиным ‎остаются‏ ‎в‏ ‎Будапеште, ‎им ‎поручают‏ ‎организацию ‎коммунистического‏ ‎подполья.

Вот ‎что ‎об ‎этом‏ ‎рассказывал‏ ‎Лукач. ‎Цитата:‏ ‎«Мнение ‎партии‏ ‎было ‎таково, ‎что ‎Корвин ‎и‏ ‎я‏ ‎должны ‎остаться‏ ‎в ‎стране,‏ ‎чтобы ‎поддерживать ‎нелегальное ‎движение ‎и‏ ‎руководить‏ ‎им.‏ ‎Я ‎должен‏ ‎был ‎принять‏ ‎идеологическое ‎руководство,‏ ‎в‏ ‎то ‎время‏ ‎как ‎Корвин ‎— ‎организационные ‎обязанности».

После‏ ‎ареста ‎Корвина‏ ‎Лукач‏ ‎бежит ‎в ‎Вену.‏ ‎В ‎столице‏ ‎Австрии ‎Лукача ‎арестовывают ‎наряду‏ ‎с‏ ‎другими ‎венгерскими‏ ‎коммунистическими ‎лидерами.‏ ‎Новые ‎власти ‎Венгрии ‎требуют ‎их‏ ‎экстрадиции.‏ ‎С ‎коллективным‏ ‎письмом ‎в‏ ‎защиту ‎Лукача ‎выступили ‎ряд ‎крупных‏ ‎европейских‏ ‎интеллектуалов,‏ ‎включая ‎Томаса‏ ‎и ‎Генриха‏ ‎Манна. ‎Эрнст‏ ‎Блох‏ ‎и ‎Макс‏ ‎Вебер ‎отдельно ‎вступятся ‎за ‎Лукача‏ ‎в ‎частном‏ ‎порядке.

В‏ ‎итоге ‎Лукач ‎был‏ ‎освобожден ‎из-под‏ ‎ареста ‎и ‎ему ‎удалось‏ ‎избежать‏ ‎экстрадиции. ‎До‏ ‎1921 ‎года‏ ‎Лукач ‎входил ‎в ‎ЦК ‎компартии‏ ‎Венгрии,‏ ‎но ‎далее‏ ‎вышел ‎из‏ ‎него ‎в ‎силу ‎конфликта ‎с‏ ‎партийным‏ ‎руководством,‏ ‎оставаясь ‎при‏ ‎этом ‎коммунистом‏ ‎и ‎членом‏ ‎партии‏ ‎(Лукач ‎принадлежал‏ ‎к ‎ее ‎левому ‎крылу).

Венский ‎период‏ ‎Лукача ‎можно‏ ‎назвать‏ ‎ленинским. ‎Именно ‎тогда‏ ‎в ‎Вене‏ ‎Лукач, ‎согласно ‎его ‎воспоминаниям,‏ ‎впервые‏ ‎по-настоящему ‎погружается‏ ‎в ‎работы‏ ‎Ленина ‎и ‎начинает ‎интерпретировать ‎Маркса‏ ‎через‏ ‎Ленина. ‎Вот‏ ‎что ‎писал‏ ‎об ‎этом ‎сам ‎Лукач: ‎«Разбирательство‏ ‎с‏ ‎ленинским‏ ‎учением. ‎Для‏ ‎меня: ‎подлинное‏ ‎изучение ‎Маркса».

Ленин‏ ‎в‏ ‎1920 ‎году‏ ‎подверг ‎Лукача ‎резкой ‎критике. ‎Лукач‏ ‎же ‎до‏ ‎конца‏ ‎жизни ‎отзывался ‎о‏ ‎Ленине ‎исключительно‏ ‎комплементарно.

Ленин ‎осудил ‎Лукача, ‎выступившего‏ ‎против‏ ‎участия ‎коммунистов‏ ‎в ‎парламентской‏ ‎борьбе: ‎«Три ‎признака ‎этой ‎болезни‏ ‎в‏ ‎прекрасном ‎[венском,‏ ‎прим. ‎АМ]‏ ‎журнале ‎„Коммунизм“ ‎[в ‎котором ‎регулярно‏ ‎публиковался‏ ‎Лукач,‏ ‎прим. ‎АМ]‏ ‎хотелось ‎бы‏ ‎мне ‎отметить‏ ‎вкратце‏ ‎тотчас ‎же.‏ ‎В ‎№ ‎6 ‎(1. ‎III.‏ ‎1920) ‎помещена‏ ‎статья‏ ‎тов. ‎Г. ‎Л.:‏ ‎„К ‎вопросу‏ ‎о ‎парламентаризме“, ‎которую ‎редакция‏ ‎называет‏ ‎дискуссионной ‎и‏ ‎от ‎которой‏ ‎прямо ‎отрекается ‎(к ‎счастью), ‎т.‏ ‎е.‏ ‎заявляет ‎свое‏ ‎несогласие ‎с‏ ‎ней, ‎тов. ‎Б. ‎К., ‎автор‏ ‎статьи:‏ ‎„К‏ ‎вопросу ‎о‏ ‎проведении ‎парламентского‏ ‎бойкота“ ‎(№‏ ‎18‏ ‎от ‎8.‏ ‎V. ‎1920). ‎Статья ‎Г. ‎Л.‏ ‎очень ‎левая‏ ‎и‏ ‎очень ‎плохая. ‎Марксизм‏ ‎в ‎ней‏ ‎чисто ‎словесный; ‎различие ‎„оборонительной“‏ ‎и‏ ‎„наступательной“ ‎тактики‏ ‎выдуманное; ‎конкретного‏ ‎анализа ‎точно ‎определенных ‎исторических ‎ситуаций‏ ‎нет;‏ ‎самое ‎существенное‏ ‎(необходимость ‎завоевать‏ ‎и ‎научиться ‎завоевывать ‎все ‎области‏ ‎работы‏ ‎и‏ ‎учреждения, ‎где‏ ‎проявляет ‎свое‏ ‎влияние ‎на‏ ‎массы‏ ‎буржуазия, ‎и‏ ‎т. ‎д.) ‎не ‎принято ‎во‏ ‎внимание».

Спустя ‎много‏ ‎лет‏ ‎спустя ‎Лукач ‎следующим‏ ‎образом ‎вспоминал‏ ‎данную ‎критику ‎со ‎стороны‏ ‎Ленина.‏ ‎Цитата: ‎«Справедливости‏ ‎ради ‎должен‏ ‎сейчас ‎сказать, ‎что ‎Ленин ‎и‏ ‎обо‏ ‎мне ‎был‏ ‎очень ‎плохого‏ ‎мнения. ‎Здесь ‎не ‎надо ‎ничего‏ ‎приукрашивать.‏ ‎Ленин‏ ‎очень ‎резко‏ ‎высказался ‎о‏ ‎моей ‎статье‏ ‎о‏ ‎парламентаризме. ‎В‏ ‎то ‎время ‎как ‎[лидера ‎Венгерской‏ ‎компартии] ‎Куна‏ ‎он‏ ‎рассматривал ‎как ‎ученика‏ ‎Зиновьева, ‎меня‏ ‎он ‎считал ‎обычным ‎ультралевым».

В‏ ‎1921‏ ‎году ‎Лукач‏ ‎впервые ‎посещает‏ ‎советскую ‎Россию ‎для ‎участия ‎в‏ ‎III‏ ‎Конгрессе ‎Коминтерна.

В‏ ‎1923 ‎году‏ ‎Лукач ‎опубликовал ‎свою ‎работу ‎«История‏ ‎и‏ ‎классовое‏ ‎сознание», ‎которая,‏ ‎как ‎считается,‏ ‎заложила ‎основы‏ ‎западного‏ ‎марксизма. ‎В‏ ‎частности, ‎оказала ‎решающее ‎влияние ‎на‏ ‎раннюю ‎Франкфуртскую‏ ‎школу.

В‏ ‎это ‎же ‎время‏ ‎в ‎Вене‏ ‎жил ‎Грамши, ‎но ‎нет‏ ‎свидетельств‏ ‎о ‎том,‏ ‎что ‎они‏ ‎с ‎Лукачем ‎встречались.

Наш ‎Грамши: ‎https://sponsr.ru/friend_ru/81122/Nash_Gramshi_Zdravyi_smysl/

В‏ ‎1924‏ ‎году ‎Лукач‏ ‎реагирует ‎на‏ ‎кончину ‎Ленина ‎публикацией ‎эссе ‎«Ленин.‏ ‎Исследовательский‏ ‎очерк‏ ‎о ‎взаимосвязи‏ ‎его ‎идей».

Субъект‏ ‎революции. ‎Лукач‏ ‎о‏ ‎Ленине https://sponsr.ru/friend_ru/81173/Subekt_revolucii_Lukach_oLenine/

В ‎1928‏ ‎году ‎Лукача ‎избирают ‎председателем ‎ЦК‏ ‎компартии ‎Венгрии.‏ ‎В‏ ‎том ‎же ‎году‏ ‎Лукач ‎публикует‏ ‎«Тезисы ‎Блюма» ‎(Блюм ‎—‏ ‎партийный‏ ‎псевдоним ‎Лукача),‏ ‎в ‎которых‏ ‎выступает ‎за ‎«демократическую ‎диктатуру» ‎пролетариата‏ ‎и‏ ‎крестьянства ‎как‏ ‎пролог ‎к‏ ‎диктатуре ‎пролетариата. ‎Венгерская ‎коммунистическая ‎партия‏ ‎отвергает‏ ‎данные‏ ‎тезисы, ‎они‏ ‎же ‎осуждаются‏ ‎Коминтерном ‎как‏ ‎«правый‏ ‎уклон». ‎Лукач‏ ‎покидает ‎пост ‎главы ‎ЦК ‎компартии‏ ‎Венгрии ‎и‏ ‎уходит‏ ‎из ‎активной ‎политики.

В‏ ‎1930 ‎году‏ ‎Коминтерн ‎вызывает ‎Лукача ‎в‏ ‎Москву‏ ‎для ‎участия‏ ‎во ‎II‏ ‎съезде ‎Венгерской ‎коммунистической ‎партии, ‎который‏ ‎прошел‏ ‎в ‎Подмосковье,‏ ‎и ‎дальнейшего‏ ‎пребывания ‎в ‎СССР. ‎Лукач ‎с‏ ‎семьей‏ ‎едет‏ ‎в ‎Москву,‏ ‎где ‎живет‏ ‎и ‎работает‏ ‎старшим‏ ‎научным ‎сотрудником‏ ‎в ‎Институте ‎Маркса ‎— ‎Энгельса‏ ‎(ИМЭ). ‎Вместе‏ ‎с‏ ‎Лукачем ‎работал ‎в‏ ‎ИМЭ ‎работал‏ ‎советский ‎философ ‎и ‎литературовед‏ ‎Михаил‏ ‎Лифшиц, ‎ставший‏ ‎одним ‎из‏ ‎крупнейших ‎советских ‎марксистов. ‎Лифшиц ‎окажет‏ ‎существенное‏ ‎влияние ‎на‏ ‎становление ‎Эвальда‏ ‎Ильенкова ‎и ‎других ‎советских ‎философов.‏ ‎Лукач‏ ‎и‏ ‎Лифшиц ‎дружили‏ ‎до ‎конца‏ ‎жизни. ‎Позднее‏ ‎Ильенков‏ ‎пытался ‎добиться‏ ‎издания ‎работ ‎Лукача ‎в ‎СССР,‏ ‎но ‎после‏ ‎Сталина‏ ‎их ‎начали ‎издавать‏ ‎только ‎на‏ ‎излете ‎перестройки.

В ‎1931–1933 ‎годах‏ ‎Лукач‏ ‎по ‎поручению‏ ‎Коминтерна ‎живет‏ ‎и ‎работает ‎в ‎Германии, ‎вступает‏ ‎в‏ ‎Коммунистическую ‎партию‏ ‎Германии, ‎руководит‏ ‎коммунистической ‎фракцией ‎писателей. ‎В ‎этот‏ ‎период‏ ‎Лукач‏ ‎знакомится ‎с‏ ‎немецким ‎левым‏ ‎драматургом ‎Бертольтом‏ ‎Брехтом,‏ ‎с ‎которым,‏ ‎несмотря ‎на ‎разность ‎взглядов, ‎сохранял‏ ‎взаимоуважительные ‎отношения.

В‏ ‎1933‏ ‎году, ‎после ‎захвата‏ ‎власти ‎Гитлером,‏ ‎Лукач ‎возвращается ‎из ‎Германии‏ ‎в‏ ‎СССР, ‎где‏ ‎проживет ‎с‏ ‎1933 ‎до ‎1945 ‎года. ‎В‏ ‎советский‏ ‎период ‎Лукача‏ ‎звали ‎Георгий‏ ‎Осипович ‎Лукач.

Лукач ‎работает ‎в ‎Институте‏ ‎философии‏ ‎АН‏ ‎СССР, ‎знакомится‏ ‎с ‎ранее‏ ‎неопубликованными ‎работами‏ ‎молодого‏ ‎Маркса. ‎Публикуется‏ ‎в ‎журналах ‎«Литературный ‎критик», ‎«Интернациональная‏ ‎литература» ‎и‏ ‎в‏ ‎ряде ‎европейских ‎марксистских‏ ‎изданиях.

Лукач ‎вступает‏ ‎в ‎Союз ‎писателей ‎СССР‏ ‎в‏ ‎год ‎его‏ ‎основания, ‎в‏ ‎1934 ‎году. ‎Тогда ‎же ‎Лукач‏ ‎входит‏ ‎в ‎бюро‏ ‎немецкой ‎секции‏ ‎союза.

Вокруг ‎Лифшица ‎и ‎Лукача, ‎занимавшихся‏ ‎марксистской‏ ‎эстетикой‏ ‎и ‎литературой,‏ ‎складывается ‎литературный‏ ‎круг, ‎печатным‏ ‎органом‏ ‎которого ‎неформально‏ ‎становится ‎журнал ‎«Литературный ‎критик». ‎Среди‏ ‎прочих ‎в‏ ‎окружение‏ ‎Лукача-Лифшица ‎входил ‎писатель‏ ‎Андрей ‎Платонов.

Лукач‏ ‎и ‎Лифшиц ‎стояли ‎на‏ ‎позициях‏ ‎социалистического ‎реализма‏ ‎в ‎литературе,‏ ‎понимая ‎его ‎иначе, ‎чем ‎сталинский‏ ‎мейнстрим.

Лукач‏ ‎впоследствии ‎следующим‏ ‎образом ‎характеризовал‏ ‎деятельность ‎сформировавшегося ‎вокруг ‎него ‎и‏ ‎Лифшица‏ ‎сообщества.‏ ‎Цитата: ‎«Лифшиц‏ ‎и ‎я,‏ ‎принадлежа ‎к‏ ‎активу‏ ‎журнала ‎„Литературный‏ ‎критик“, ‎находились ‎в ‎остром ‎противоречии‏ ‎с ‎официальной‏ ‎линией,‏ ‎возглавляемой ‎Фадеевым».

Иметь ‎конфликт‏ ‎с ‎официальной‏ ‎линией, ‎возглавляемой ‎всесильным ‎сталинским‏ ‎писателем‏ ‎Александром ‎Фадеевым‏ ‎(один ‎из‏ ‎создателей ‎и ‎идеологов ‎Союза ‎писателей‏ ‎СССР,‏ ‎впоследствии ‎его‏ ‎глава ‎и‏ ‎член ‎ЦК ‎КПСС), ‎и ‎при‏ ‎этом‏ ‎«выжить»‏ ‎во ‎всех‏ ‎смыслах ‎—‏ ‎это ‎серьезно.‏ ‎Группа‏ ‎Лукача-Лифшица ‎не‏ ‎была ‎диссидентской, ‎она ‎существовала ‎официально‏ ‎и ‎многие‏ ‎годы,‏ ‎со ‎слов ‎Лукача,‏ ‎противопоставляя ‎себя‏ ‎мейнстриму, ‎сохраняла ‎свои ‎позиции.‏ ‎Это‏ ‎описание ‎альтернативного‏ ‎советского ‎марксистского‏ ‎течения, ‎имевшего ‎самое ‎высокое ‎признание.‏ ‎Помимо‏ ‎всего ‎прочего,‏ ‎Лукач ‎и‏ ‎Лившиц ‎избежали ‎«большой ‎чистки» ‎при‏ ‎Сталине.

Более‏ ‎развернутое‏ ‎высказывание ‎Лукача‏ ‎об ‎активе‏ ‎«Литературного ‎критика».‏ ‎Цитата:‏ ‎«По ‎инициативе‏ ‎Сталина ‎была ‎инициирована ‎кампания, ‎имевшая‏ ‎и ‎свои‏ ‎вполне‏ ‎положительные ‎стороны, ‎а‏ ‎именно ‎борьбу‏ ‎против ‎РАПП ‎[Российская ‎ассоциация‏ ‎пролетарских‏ ‎писателей, ‎прим.‏ ‎АМ]. ‎Эта‏ ‎кампания, ‎в ‎сущности, ‎служила ‎хорошей‏ ‎цели‏ ‎— ‎сместить‏ ‎троцкиста ‎Авербаха,‏ ‎генерального ‎секретаря ‎РАПП. ‎Сталин ‎был‏ ‎исключительно‏ ‎заинтересован‏ ‎в ‎этом‏ ‎вопросе. ‎В‏ ‎этой ‎кампании‏ ‎также‏ ‎приняли ‎участие [близкие‏ ‎к ‎кругу ‎Лукача-Лифшица, ‎прим. ‎АМ]‏ ‎Юдин ‎и‏ ‎Усиевич,‏ ‎атаковавшие ‎бюрократическую ‎аристократию‏ ‎РАПП ‎и‏ ‎предлагавшие ‎вместо ‎узколобой ‎РАПП,‏ ‎принимавшей‏ ‎в ‎свои‏ ‎ряды ‎только‏ ‎коммунистических ‎писателей, ‎общий ‎русский ‎Союз‏ ‎писателей,‏ ‎в ‎котором‏ ‎каждый ‎русский‏ ‎писатель ‎из ‎Советского ‎Союза ‎занял‏ ‎бы‏ ‎свое‏ ‎место ‎и‏ ‎который ‎тогда‏ ‎смог ‎бы‏ ‎заниматься‏ ‎делами ‎русских‏ ‎авторов. ‎Я ‎также ‎присоединился ‎к‏ ‎этому ‎движению.‏ ‎В‏ ‎какой-то ‎мере ‎движение‏ ‎раскололось ‎на‏ ‎две ‎части. ‎Чисто ‎сталинистское‏ ‎крыло‏ ‎удовлетворилось ‎тем,‏ ‎что ‎изолировало‏ ‎Авербаха. ‎В ‎последующие ‎годы ‎он‏ ‎был‏ ‎также ‎ликвидирован‏ ‎— ‎уничтожен‏ ‎в ‎ходе ‎процессов. ‎Из ‎другого‏ ‎крыла‏ ‎вышел‏ ‎журнал ‎„Литературный‏ ‎критик“, ‎боровшийся‏ ‎за ‎революционно-демократическое‏ ‎преобразование‏ ‎русской ‎литературы.‏ ‎В ‎последний ‎период ‎моего ‎пребывания‏ ‎в ‎России‏ ‎я‏ ‎принимал ‎в ‎нем‏ ‎участие.

[Какие ‎возможности‏ ‎имел ‎этот ‎журнал ‎в‏ ‎годы‏ ‎поднимающегося ‎сталинизма?]‏ ‎Не ‎следует‏ ‎забывать ‎то ‎особенное ‎обстоятельство, ‎что‏ ‎практическое‏ ‎влияние ‎сталинизма‏ ‎все-таки ‎осуществлялось‏ ‎через ‎центральный ‎партаппарат. ‎Не ‎знаю,‏ ‎по‏ ‎какой‏ ‎причине, ‎но‏ ‎Сталин, ‎во‏ ‎всяком ‎случае,‏ ‎рассматривал‏ ‎также ‎и‏ ‎философов ‎Митина ‎и ‎Юдина ‎в‏ ‎качестве ‎своих‏ ‎людей.‏ ‎Следовательно, ‎в ‎Центральном‏ ‎Комитете ‎они‏ ‎играли ‎важную ‎роль ‎и,‏ ‎таким‏ ‎образом, ‎Юдин‏ ‎мог ‎выторговать‏ ‎через ‎Усиевич ‎уступки ‎для ‎направления‏ ‎«Литературного‏ ‎критика». ‎По‏ ‎этой ‎причине‏ ‎не ‎только ‎я ‎уцелел ‎в‏ ‎годы‏ ‎больших‏ ‎процессов; ‎среди‏ ‎актива ‎«Литературного‏ ‎критика» ‎никто‏ ‎также‏ ‎не ‎стал‏ ‎жертвой ‎великих ‎преследований. ‎<…> ‎мы‏ ‎действовали ‎как‏ ‎фракция‏ ‎в ‎Центральном ‎Комитете,‏ ‎хотя ‎Фадеев‏ ‎и ‎другие, ‎бывшие ‎членами‏ ‎других‏ ‎фракций, ‎нас‏ ‎беспрерывно ‎атаковали».

Лукач‏ ‎пишет, ‎что ‎Сталин ‎считал ‎своими‏ ‎людьми‏ ‎философов, ‎входивших‏ ‎в ‎круг‏ ‎Лукача-Лифшица, ‎и ‎описывает ‎данный ‎круг‏ ‎как‏ ‎фракцию‏ ‎в ‎ЦК‏ ‎(!), ‎выстоявшую‏ ‎в ‎аппаратных‏ ‎боях‏ ‎с ‎ключевыми‏ ‎фигурами ‎сталинской ‎эпохи. ‎Но ‎каковы‏ ‎бы ‎ни‏ ‎были‏ ‎политические ‎обстоятельства, ‎ясно,‏ ‎что ‎Лукач‏ ‎как ‎философ ‎влиял ‎на‏ ‎советский‏ ‎марксизм, ‎а‏ ‎советский ‎марксизм,‏ ‎в ‎свою ‎очередь, ‎влиял ‎на‏ ‎Лукача.

В‏ ‎СССР ‎издают‏ ‎такие ‎работы‏ ‎Лукача, ‎как ‎«Литературные ‎теории ‎XIX‏ ‎века‏ ‎и‏ ‎марксизм» ‎(1937),‏ ‎«Исторический ‎роман»‏ ‎(1937-1938), ‎«К‏ ‎истории‏ ‎реализма» ‎(1939)‏ ‎и ‎«Борьба ‎гуманизма ‎и ‎варварства»‏ ‎(1943).

25 июня ‎1941‏ ‎года‏ ‎Лукача ‎арестовали ‎как‏ ‎«агента ‎венгерской‏ ‎разведки». ‎За ‎Лукача ‎вступились‏ ‎лидер‏ ‎Коминтерна ‎Георгий‏ ‎Димитров ‎и‏ ‎ядро ‎литературного ‎круга ‎Лукача-Лифшица ‎(что‏ ‎вновь‏ ‎говорит ‎о‏ ‎его ‎весе‏ ‎в ‎советской ‎системе). ‎Лукача ‎освободили‏ ‎26‏ ‎августа‏ ‎того ‎же‏ ‎года.

В ‎октябре‏ ‎1941 ‎года‏ ‎Лукач‏ ‎был ‎эвакуирован‏ ‎в ‎Казань, ‎затем ‎в ‎Ташкент.‏ ‎В ‎июле‏ ‎1942‏ ‎года ‎по ‎вызову‏ ‎ЦК ‎ВКП(б)‏ ‎вернулся ‎в ‎Москву.

29 декабря ‎1942‏ ‎года‏ ‎Лукач ‎защитил‏ ‎в ‎Институте‏ ‎философии ‎АН ‎СССР ‎докторскую ‎диссертацию‏ ‎«Молодой‏ ‎Гегель». ‎Что‏ ‎показательно, ‎особенно‏ ‎в ‎контексте ‎конфликта ‎с ‎Фадеевым‏ ‎и‏ ‎недавнего‏ ‎ареста. ‎Защищать‏ ‎докторскую ‎«в‏ ‎обход» ‎кандидатской‏ ‎—‏ ‎исключительное ‎событие,‏ ‎требующее ‎особого ‎одобрения. ‎Защита ‎диссертации‏ ‎Лукача ‎была‏ ‎одобрена‏ ‎комиссией ‎единогласно.

Судьбу ‎Лукача‏ ‎в ‎СССР‏ ‎можно ‎рассмотреть ‎как ‎почти‏ ‎идеальную‏ ‎ролевую ‎модель‏ ‎для ‎крупного‏ ‎западного ‎марксиста, ‎выбравшего ‎советскую ‎сторону.‏ ‎Кто‏ ‎знает, ‎как‏ ‎сложилась ‎бы‏ ‎судьба ‎Грамши, ‎если ‎бы ‎сталинский‏ ‎СССР‏ ‎сумел‏ ‎добиться ‎его‏ ‎освобождения ‎из‏ ‎фашистской ‎тюрьмы‏ ‎(попытки‏ ‎чего ‎предпринимались‏ ‎неоднократно) ‎и ‎вывезти ‎в ‎Москву.‏ ‎Но ‎не‏ ‎думаю,‏ ‎что ‎она ‎могла‏ ‎бы ‎быть‏ ‎качественно ‎более ‎благоприятной, ‎чем‏ ‎у‏ ‎Лукача. ‎Скорее‏ ‎наоборот.

В ‎1945‏ ‎году ‎Лукач ‎возвращается ‎в ‎теперь‏ ‎уже‏ ‎социалистическую ‎Венгрию,‏ ‎где ‎становится‏ ‎профессором ‎эстетики ‎и ‎философии ‎в‏ ‎Будапештском‏ ‎университете.

На‏ ‎Западе ‎Лукача‏ ‎обвиняли ‎в‏ ‎жестком ‎продвижении‏ ‎социалистической‏ ‎линии ‎в‏ ‎венгерской ‎литературе ‎и ‎культуре, ‎за‏ ‎бортом ‎которой‏ ‎оказались‏ ‎якобы ‎при ‎участии‏ ‎Лукача ‎многие‏ ‎несоциалистические ‎венгерские ‎интеллектуалы.

В ‎1946‏ ‎году‏ ‎Лукач ‎получает‏ ‎венгерскую ‎социалистическую‏ ‎премию ‎имени ‎Баумгартена.

В ‎1949 ‎году‏ ‎Лукач‏ ‎становится ‎членом‏ ‎Венгерской ‎академии‏ ‎наук. ‎В ‎том ‎же ‎1949‏ ‎году‏ ‎Лукач‏ ‎дискутирует ‎в‏ ‎Париже ‎с‏ ‎Сартром ‎по‏ ‎вопросам‏ ‎экзистенциализма ‎и‏ ‎марксизма. ‎В ‎целом ‎Лукач ‎оставался‏ ‎в ‎повестке‏ ‎западного‏ ‎марксизма ‎в ‎качестве‏ ‎одной ‎из‏ ‎ключевых ‎его ‎фигур.

Дважды: ‎в‏ ‎1949–1951‏ ‎и ‎1953–1957‏ ‎годах ‎избирается‏ ‎депутатом ‎госсобрания ‎Венгерской ‎Народной ‎Республики.‏ ‎С‏ ‎1950 ‎года‏ ‎Лукач ‎стал‏ ‎членом ‎Всемирного ‎совета ‎мира.

В ‎1955‏ ‎году‏ ‎Лукач‏ ‎получает ‎главную‏ ‎государственную ‎венгерскую‏ ‎«Большую ‎премию»‏ ‎имени‏ ‎Кошута.

В ‎1956‏ ‎году ‎Лукач ‎с ‎оговорками ‎поддержал‏ ‎ХХ ‎съезд‏ ‎КПСС‏ ‎и ‎в ‎целом‏ ‎негативно ‎отзывался‏ ‎о ‎Сталине ‎до ‎конца‏ ‎жизни.‏ ‎При ‎этом‏ ‎Лукач ‎последовательно‏ ‎подчеркивал ‎особую ‎роль ‎сталинского ‎СССР‏ ‎в‏ ‎разгроме ‎нацистской‏ ‎Германии.

Лукач: ‎«Сталин‏ ‎был ‎единственной ‎существовавшей ‎антигитлеровской ‎силой.‏ ‎<…>‏ ‎И‏ ‎не ‎забывайте:‏ ‎Троцкий ‎не‏ ‎мог ‎прийти‏ ‎в‏ ‎соответствие ‎с‏ ‎той ‎сталинской ‎линией, ‎которая ‎одна‏ ‎была ‎в‏ ‎состоянии‏ ‎de ‎facto ‎оказать‏ ‎сопротивление ‎Гитлеру».

Также‏ ‎Лукач ‎подчеркивал ‎свою ‎веру‏ ‎в‏ ‎Россию.

Цитата: ‎«[Товарищ‏ ‎Лукач, ‎считали‏ ‎ли ‎Вы ‎в ‎начале ‎войны,‏ ‎в‏ ‎период ‎немецкого‏ ‎наступления, ‎победу‏ ‎немцев ‎возможной?] ‎Нет. ‎Нет. ‎Я‏ ‎все‏ ‎время‏ ‎верил ‎в‏ ‎то, ‎что‏ ‎Россия, ‎которая‏ ‎уже‏ ‎однажды ‎уничтожила‏ ‎куда ‎более ‎крупного ‎человека, ‎чем‏ ‎Гитлер, ‎—‏ ‎Наполеона,‏ ‎уничтожит ‎также ‎и‏ ‎Гитлера. ‎[Стало‏ ‎быть, ‎в ‎первую ‎очередь‏ ‎это‏ ‎была ‎вера‏ ‎в ‎Россию?]‏ ‎Вера ‎в ‎Россию».

Что ‎касается ‎упомянутого‏ ‎Троцкого,‏ ‎то ‎Лукач‏ ‎не ‎был‏ ‎троцкистом ‎и ‎негативно ‎отзывался ‎о‏ ‎троцкизме.‏ ‎Цитата:‏ ‎«Я ‎едва‏ ‎знал ‎троцкистов.‏ ‎Самого ‎Троцкого‏ ‎я‏ ‎знал ‎с‏ ‎III ‎Конгресса, ‎и ‎он ‎был‏ ‎мне ‎вообще‏ ‎несимпатичен.‏ ‎Недавно ‎я ‎прочел‏ ‎в ‎томе‏ ‎последней ‎переписки ‎Горького, ‎что‏ ‎Ленин‏ ‎однажды ‎сказал,‏ ‎что ‎Троцкий‏ ‎приобрел ‎себе ‎в ‎гражданской ‎войне‏ ‎большие‏ ‎заслуги, ‎что‏ ‎он ‎принадлежал‏ ‎к ‎ним ‎[к ‎большевикам], ‎но‏ ‎не‏ ‎был‏ ‎их ‎человеком,‏ ‎эта ‎плохая‏ ‎черта ‎была‏ ‎в‏ ‎нем ‎от‏ ‎Лассаля. ‎Это ‎сравнение ‎я ‎абсолютно‏ ‎разделяю. ‎<…>‏ ‎Троцкий‏ ‎был ‎исключительно ‎остроумным‏ ‎и ‎образованным‏ ‎писателем. ‎Но ‎как ‎политика,‏ ‎как‏ ‎политического ‎теоретика‏ ‎я ‎не‏ ‎ставлю ‎его ‎ни ‎в ‎грош.‏ ‎<…>‏ ‎[Когда ‎возникла‏ ‎Ваша ‎антитроцкистская‏ ‎позиция?] ‎Я ‎работал ‎в ‎Институте‏ ‎философии,‏ ‎и‏ ‎моя ‎позиция‏ ‎окончательно ‎определилась‏ ‎тем, ‎что‏ ‎русская‏ ‎философия ‎образовывала‏ ‎однозначный ‎и ‎единый ‎фронт ‎против‏ ‎Гитлера. ‎Лишь‏ ‎троцкисты‏ ‎были ‎против. ‎Следовательно,‏ ‎я ‎был‏ ‎против ‎троцкистов».

В ‎противостоянии ‎троцкизма‏ ‎и‏ ‎сталинизма ‎Лукач‏ ‎однозначно ‎занимает‏ ‎сторону ‎сталинизма. ‎Но ‎затем ‎отвергает‏ ‎и‏ ‎сталинизм ‎по‏ ‎иным ‎причинам.‏ ‎Что ‎касается ‎самоопределения, ‎то ‎Лукач‏ ‎характеризовал‏ ‎себя‏ ‎как ‎человека,‏ ‎«преданного ‎личности‏ ‎Ленина ‎и‏ ‎его‏ ‎делу».

В ‎октябре‏ ‎1956 ‎года ‎Лукач ‎согласился ‎стать‏ ‎министром ‎культуры‏ ‎в‏ ‎правительстве ‎Имре ‎Надя,‏ ‎который, ‎будучи‏ ‎на ‎тот ‎момент ‎премьер-министром‏ ‎социалистической‏ ‎Венгрии, ‎пошел‏ ‎на ‎соглашение‏ ‎с ‎восставшими ‎националистическими ‎силами ‎и‏ ‎создал‏ ‎многопартийное ‎правительство.‏ ‎Как ‎утверждается,‏ ‎на ‎назначении ‎Лукача ‎министром ‎культуры‏ ‎в‏ ‎коалиционном‏ ‎правительстве ‎настояло‏ ‎советское ‎руководство‏ ‎(Микоян ‎и‏ ‎Суслов).

В‏ ‎конце ‎концов‏ ‎Надь ‎объявил ‎о ‎выходе ‎Венгрии‏ ‎из ‎Организации‏ ‎Варшавского‏ ‎договора ‎и ‎призвал‏ ‎ООН ‎защитить‏ ‎венгерский ‎суверенитет ‎от ‎СССР.

Вот‏ ‎что‏ ‎об ‎этом‏ ‎рассказывал ‎Лукач.‏ ‎Цитата: ‎«[А ‎как ‎Вы ‎сами‏ ‎были‏ ‎затронуты ‎октябрьскими‏ ‎событиями? ‎В‏ ‎практическом ‎плане ‎каковы ‎были ‎последствия‏ ‎этих‏ ‎событий‏ ‎для ‎Вас?]‏ ‎Во-первых, ‎они‏ ‎привели ‎к‏ ‎тому,‏ ‎что ‎я‏ ‎был ‎избран ‎в ‎Центральный ‎Комитет*.‏ ‎Во-вторых, ‎внутри‏ ‎Центрального‏ ‎Комитета ‎я ‎оказался‏ ‎в ‎некоторой‏ ‎оппозиции ‎к ‎Имре ‎Надю.‏ ‎Я‏ ‎упомянул ‎бы‏ ‎лишь ‎важнейший‏ ‎вопрос: ‎когда ‎Имре ‎Надь ‎объявил‏ ‎о‏ ‎выходе ‎Венгрии‏ ‎из ‎Варшавского‏ ‎договора, ‎Золтан ‎Санто ‎и ‎я‏ ‎не‏ ‎только‏ ‎выступили, ‎но‏ ‎и ‎проголосовали‏ ‎против ‎этого.‏ ‎Мы‏ ‎призывали ‎Имре‏ ‎Надя ‎не ‎оглашать ‎публично ‎такие‏ ‎принципиально ‎важные‏ ‎решения,‏ ‎прежде ‎чем ‎мы‏ ‎не ‎договоримся‏ ‎об ‎этом ‎внутри ‎партии.‏ ‎[Вы‏ ‎вдвоем ‎проголосовали‏ ‎против ‎выхода‏ ‎Венгрии ‎из ‎Варшавского ‎договора? ‎Другими‏ ‎это‏ ‎постановление ‎было‏ ‎поддержано?] ‎Другие‏ ‎поддержали ‎его».

* Правящая ‎Венгерская ‎партия ‎трудящихся‏ ‎(образованная‏ ‎путем‏ ‎объединения ‎коммунистической‏ ‎и ‎социал-демократической‏ ‎партий) ‎после‏ ‎начала‏ ‎восстания ‎в‏ ‎конце ‎октября ‎1956 ‎года ‎фактически‏ ‎самораспустилась. ‎31‏ ‎октября‏ ‎было ‎объявлено ‎о‏ ‎создании ‎новой‏ ‎марксистской ‎партии ‎— ‎Венгерской‏ ‎социалистической‏ ‎рабочей ‎партии‏ ‎(ВСРП), ‎порывающей‏ ‎со ‎сталинизмом. ‎Лукач ‎стал ‎членом‏ ‎ее‏ ‎учредительного ‎комитета.‏ ‎Премьер-министр ‎Венгрии‏ ‎Имре ‎Надь ‎также ‎представлял ‎ВСРП.

В‏ ‎Будапешт‏ ‎были‏ ‎введены ‎советские‏ ‎танки. ‎Порядок‏ ‎был ‎восстановлен.‏ ‎Новой‏ ‎правящей ‎партией‏ ‎стала ‎вышеупомянутая ‎ВСРП, ‎взявшая ‎просоветский‏ ‎курс. ‎Лукач‏ ‎пробыл‏ ‎некоторое ‎время ‎под‏ ‎арестом ‎и‏ ‎был ‎отстранен ‎от ‎партийной‏ ‎жизни.

В‏ ‎начале ‎60-х‏ ‎годов ‎Лукач‏ ‎положительно ‎отзывался ‎о ‎Солженицыне ‎как‏ ‎писателе,‏ ‎увидев ‎в‏ ‎его ‎произведениях‏ ‎образец ‎современного, ‎но ‎не ‎социалистического‏ ‎реализма.‏ ‎Лукач‏ ‎писал, ‎что‏ ‎Солженицын ‎критикует‏ ‎сталинизм ‎с‏ ‎«плебейской»,‏ ‎а ‎не‏ ‎с ‎коммунистической ‎позиции.

Лукач ‎имел ‎возможности‏ ‎эмигрировать ‎на‏ ‎Запад,‏ ‎где ‎он ‎был‏ ‎культовой ‎фигурой‏ ‎в ‎левых ‎кругах, ‎но‏ ‎отверг‏ ‎их.

Лукач ‎был‏ ‎восстановлен ‎в‏ ‎Венгерской ‎коммунистической ‎партии ‎в ‎1968‏ ‎году.

В‏ ‎марте ‎1969‏ ‎года, ‎в‏ ‎пятидесятую ‎годовщину ‎образования ‎Венгерской ‎Советской‏ ‎Республики,‏ ‎Лукач‏ ‎был ‎награжден‏ ‎орденом ‎Красного‏ ‎Знамени.

Лукач ‎выбрал‏ ‎марксизм-коммунизм‏ ‎в ‎молодости‏ ‎и ‎до ‎конца ‎жизни ‎оставался‏ ‎верным ‎ему.‏ ‎Ради‏ ‎коммунизма ‎Лукач ‎пожертвовал‏ ‎предустановленной ‎(данной‏ ‎от ‎рождения) ‎судьбой ‎крупного‏ ‎буржуа‏ ‎с ‎баронским‏ ‎титулом, ‎предпочтя‏ ‎крайне ‎скромное ‎бытие ‎и ‎риск‏ ‎для‏ ‎жизни ‎марксиста-революционера.‏ ‎Лукач ‎мог‏ ‎бы ‎состояться ‎как ‎буржуазный ‎философ,‏ ‎его‏ ‎талант‏ ‎выделяли ‎такие‏ ‎крупные ‎мыслители,‏ ‎как ‎Макс‏ ‎Вебер,‏ ‎Эрнст ‎Блох‏ ‎и ‎другие. ‎Лукач ‎мог ‎бы‏ ‎состояться ‎как‏ ‎буржуазный‏ ‎литературовед, ‎чей ‎гений‏ ‎ценил ‎великий‏ ‎буржуазный ‎писатель ‎Томас ‎Манн.‏ ‎С‏ ‎особым ‎уважением‏ ‎к ‎Лукачу‏ ‎относился ‎гениальный ‎театральный ‎постановщик ‎Бертольт‏ ‎Брехт‏ ‎и ‎многие‏ ‎другие ‎крупнейшие‏ ‎интеллектуалы ‎и ‎творческие ‎личности ‎той‏ ‎эпохи.

Лукач‏ ‎в‏ ‎полной ‎мере‏ ‎состоялся ‎как‏ ‎философ-марксист, ‎получив‏ ‎высшее‏ ‎признание ‎и‏ ‎в ‎сталинском ‎СССР ‎(насколько ‎оно‏ ‎в ‎принципе‏ ‎было‏ ‎возможно), ‎и ‎в‏ ‎Европе, ‎причем‏ ‎как ‎восточной, ‎так ‎и‏ ‎западной.

Лукач‏ ‎— ‎крупнейший‏ ‎марксистский ‎философ,‏ ‎оказавший ‎существенное ‎влияние ‎на ‎дальнейшее‏ ‎течение‏ ‎и ‎советского,‏ ‎и ‎западного‏ ‎марксизма.

Лукач ‎скончался ‎4 ‎июня ‎1971‏ ‎года‏ ‎в‏ ‎Будапеште.

Читать: 1 час 27+ мин
logo Андрей Малахов

Национальная политика большевиков. Ленин и Сталин

Ключевыми ‎архитекторами‏ ‎национальной ‎политики ‎большевиков ‎были: ‎Ленин,‏ ‎основатель ‎советского‏ ‎государства,‏ ‎и ‎Сталин, ‎непосредственно‏ ‎курировавший ‎национальную‏ ‎при ‎Ленине ‎и ‎далее‏ ‎продолживший‏ ‎строительство ‎Советского‏ ‎Союза ‎после‏ ‎Ленина.

Я ‎предлагаю ‎начать ‎с ‎«Марксизма‏ ‎и‏ ‎национального ‎вопроса»,‏ ‎этот ‎текст‏ ‎был ‎написан ‎Иосифом ‎Джугашвили ‎в‏ ‎январе‏ ‎1913‏ ‎года ‎в‏ ‎Вене. ‎Именно‏ ‎под ‎ним‏ ‎Джугашвили‏ ‎впервые ‎подписался‏ ‎своим ‎псевдонимом ‎«Сталин».

Ленин ‎крайне ‎положительно‏ ‎отзывался ‎о‏ ‎«Марксизме‏ ‎и ‎национальном ‎вопросе».

Из‏ ‎письма ‎Ленина‏ ‎— ‎Горькому: ‎«Насчет ‎национализма‏ ‎вполне‏ ‎с ‎Вами‏ ‎согласен, ‎что‏ ‎надо ‎этим ‎заняться ‎посерьезнее. ‎У‏ ‎нас‏ ‎один ‎чудесный‏ ‎грузин ‎засел‏ ‎и ‎пишет ‎для ‎„Просвещения“ ‎большую‏ ‎статью‏ ‎собрав‏ ‎все ‎австрийские‏ ‎и ‎пр.‏ ‎материалы. ‎Мы‏ ‎на‏ ‎это ‎наляжем».

Из‏ ‎письма ‎Ленина ‎в ‎редакцию ‎газеты‏ ‎«Правда»: ‎«Коба‏ ‎успел‏ ‎написать ‎большую ‎(для‏ ‎трех ‎номеров‏ ‎„Просвещения“) ‎статью ‎по ‎национальному‏ ‎вопросу.‏ ‎Хорошо! ‎Надо‏ ‎воевать ‎за‏ ‎истину ‎против ‎сепаратистов ‎и ‎оппортунистов‏ ‎из‏ ‎Бунда ‎и‏ ‎из ‎ликвидаторов».

Из‏ ‎статьи ‎Ленина ‎«О ‎национальной ‎программе‏ ‎РСДРП»:‏ ‎«В‏ ‎теоретической ‎марксистской‏ ‎литературе ‎это‏ ‎положение ‎дел‏ ‎и‏ ‎основы ‎национальной‏ ‎программы ‎с.-д. ‎уже ‎были ‎освещены‏ ‎за ‎последнее‏ ‎время‏ ‎(в ‎первую ‎голову‏ ‎здесь ‎выдвигается‏ ‎статья ‎Сталина)».

Статья ‎Сталина ‎представляет‏ ‎собой‏ ‎развернутое ‎обобщение‏ ‎и ‎выражение‏ ‎актуальной ‎социал-демократической ‎(марксистской) ‎дискуссии ‎по‏ ‎национальному‏ ‎вопросу. ‎Сталин‏ ‎демонстрирует ‎свободное‏ ‎владение ‎вопросом ‎и ‎в ‎русле‏ ‎ленинизма‏ ‎переносит‏ ‎его ‎на‏ ‎русскую ‎почву.

Терминологическая‏ ‎справка. ‎Социал-демократия‏ ‎и‏ ‎социал-демократы ‎—‏ ‎марксизм ‎и ‎марксисты. ‎Нация ‎—‏ ‎этнос, ‎народ‏ ‎или‏ ‎непосредственно ‎нация ‎(в‏ ‎зависимости ‎от‏ ‎контекста).

«Марксизм ‎и ‎национальный ‎вопрос»

Цитата:‏ ‎«Нация‏ ‎есть ‎исторически‏ ‎сложившаяся ‎устойчивая‏ ‎общность ‎людей, ‎возникшая ‎на ‎базе‏ ‎общности‏ ‎языка, ‎территории,‏ ‎экономической ‎жизни‏ ‎и ‎психического ‎склада, ‎проявляющегося ‎в‏ ‎общности‏ ‎культуры».

Знаменитое‏ ‎определение ‎нации‏ ‎Сталин ‎дает‏ ‎именно ‎в‏ ‎этой‏ ‎работе. ‎Я‏ ‎не ‎буду ‎останавливаться ‎на ‎раскрытии‏ ‎данного ‎определения,‏ ‎рекомендую‏ ‎всем ‎прочитать ‎его‏ ‎в ‎оригинале.‏ ‎Оно ‎отражает ‎марксистскую ‎мысль‏ ‎той‏ ‎эпохи ‎и‏ ‎указывает ‎на‏ ‎ее ‎дальнейшее ‎развитие.

Перейдем ‎ближе ‎к‏ ‎выводам,‏ ‎которые ‎сделал‏ ‎Сталин.

Цитата: ‎«Борьба‏ ‎началась ‎и ‎разгорелась, ‎собственно, ‎не‏ ‎между‏ ‎нациями‏ ‎в ‎целом,‏ ‎а ‎между‏ ‎господствующими ‎классами‏ ‎командующих‏ ‎и ‎оттесненных‏ ‎наций. ‎Борьбу ‎ведут ‎обыкновенно ‎или‏ ‎городская ‎мелкая‏ ‎буржуазия‏ ‎угнетенной ‎нации ‎против‏ ‎крупной ‎буржуазии‏ ‎командующей ‎нации ‎(чехи ‎и‏ ‎немцы),‏ ‎или ‎сельская‏ ‎буржуазия ‎угнетенной‏ ‎нации ‎против ‎помещиков ‎господствующей ‎нации‏ ‎(украинцы‏ ‎в ‎Польше),‏ ‎или ‎вся‏ ‎„национальная“ ‎буржуазия ‎угнетенных ‎наций ‎против‏ ‎правящего‏ ‎дворянства‏ ‎командующей ‎нации‏ ‎(Польша, ‎Литва,‏ ‎Украина ‎в‏ ‎России).

Буржуазия‏ ‎— ‎главное‏ ‎действующее ‎лицо».

Это ‎принципиально ‎важная ‎формулировка:‏ ‎«Буржуазия ‎—‏ ‎главное‏ ‎действующее ‎лицо». ‎Национальное‏ ‎государство ‎создает‏ ‎буржуазия. ‎То ‎есть ‎национальное‏ ‎=‏ ‎буржуазное.

Рассматривая ‎борьбу‏ ‎между ‎угнетающей‏ ‎и ‎угнетаемой ‎нациями, ‎Сталин ‎пишет,‏ ‎что‏ ‎пролетариат ‎должен‏ ‎поддержать ‎дело‏ ‎национального ‎освобождения.

Цитата: ‎«Национальная ‎борьба ‎в‏ ‎условиях‏ ‎подымающегося‏ ‎капитализма ‎является‏ ‎борьбой ‎буржуазных‏ ‎классов ‎между‏ ‎собой.‏ ‎Иногда ‎буржуазии‏ ‎удается ‎вовлечь ‎в ‎национальное ‎движение‏ ‎пролетариат, ‎и‏ ‎тогда‏ ‎национальная ‎борьба ‎по‏ ‎внешности ‎принимает‏ ‎„общенародный“ ‎характер, ‎но ‎это‏ ‎только‏ ‎по ‎внешности.‏ ‎В ‎существе‏ ‎своем ‎она ‎всегда ‎остается ‎буржуазной,‏ ‎выгодной‏ ‎и ‎угодной‏ ‎главным ‎образом‏ ‎буржуазии. ‎Но ‎из ‎этого ‎вовсе‏ ‎не‏ ‎следует,‏ ‎что ‎пролетариат‏ ‎не ‎должен‏ ‎бороться ‎против‏ ‎политики‏ ‎угнетения ‎национальностей.‏ ‎Ограничение ‎свободного ‎передвижения, ‎лишение ‎избирательных‏ ‎прав, ‎стеснение‏ ‎языка,‏ ‎сокращение ‎школ ‎и‏ ‎прочие ‎репрессии‏ ‎задевают ‎рабочих ‎не ‎в‏ ‎меньшей‏ ‎степени, ‎если‏ ‎не ‎в‏ ‎большей, ‎чем ‎буржуазию. ‎Такое ‎положение‏ ‎может‏ ‎лишь ‎затормозить‏ ‎дело ‎свободного‏ ‎развития ‎духовных ‎сил ‎пролетариата ‎подчиненных‏ ‎наций.‏ ‎Нельзя‏ ‎серьезно ‎говорить‏ ‎о ‎полном‏ ‎развитии ‎духовных‏ ‎дарований‏ ‎татарского ‎или‏ ‎еврейского ‎рабочего, ‎когда ‎им ‎не‏ ‎дают ‎пользоваться‏ ‎родным‏ ‎языком ‎на ‎собраниях‏ ‎и ‎лекциях,‏ ‎когда ‎им ‎закрывают ‎школы».

Программа‏ ‎национального‏ ‎освобождения ‎каждой‏ ‎нации ‎(каждого‏ ‎этноса) ‎представляет ‎объективный ‎интерес ‎для‏ ‎дела‏ ‎пролетарской ‎революции‏ ‎и ‎должна‏ ‎быть ‎реализована ‎при ‎непосредственном ‎участии‏ ‎пролетариата,‏ ‎дает‏ ‎понять ‎Сталин.

Цитата:‏ ‎«Но ‎политика‏ ‎националистических ‎репрессий‏ ‎опасна‏ ‎для ‎дела‏ ‎пролетариата ‎и ‎с ‎другой ‎стороны.‏ ‎Она ‎отвлекает‏ ‎внимание‏ ‎широких ‎слоев ‎от‏ ‎вопросов ‎социальных,‏ ‎вопросов ‎классовой ‎борьбы ‎—‏ ‎в‏ ‎сторону ‎вопросов‏ ‎национальных, ‎вопросов,‏ ‎„общих“ ‎для ‎пролетариата ‎и ‎буржуазии.‏ ‎А‏ ‎это ‎создает‏ ‎благоприятную ‎почву‏ ‎для ‎лживой ‎проповеди ‎о ‎„гармонии‏ ‎интересов“,‏ ‎для‏ ‎затушёвывания ‎классовых‏ ‎интересов ‎пролетариата,‏ ‎для ‎духовного‏ ‎закабаления‏ ‎рабочих. ‎Тем‏ ‎самым ‎ставится ‎серьезная ‎преграда ‎делу‏ ‎объединения ‎рабочих‏ ‎всех‏ ‎национальностей. ‎Если ‎значительная‏ ‎часть ‎польских‏ ‎рабочих ‎до ‎сих ‎пор‏ ‎остается‏ ‎в ‎духовной‏ ‎кабале ‎у‏ ‎буржуазных ‎националистов, ‎если ‎она ‎до‏ ‎сих‏ ‎пор ‎остается‏ ‎в ‎стороне‏ ‎от ‎интернационального ‎рабочего ‎движения, ‎—‏ ‎то‏ ‎это,‏ ‎главным ‎образом,‏ ‎потому, ‎что‏ ‎исконная ‎антипольская‏ ‎политика‏ ‎„власть ‎имущих“‏ ‎дает ‎почву ‎для ‎такой ‎кабалы,‏ ‎затрудняет ‎освобождение‏ ‎рабочих‏ ‎от ‎такой ‎кабалы».

Гнет‏ ‎по ‎национальному‏ ‎признаку ‎бьет ‎по ‎пролетариату‏ ‎и‏ ‎ведет ‎к‏ ‎его ‎отчуждению‏ ‎от ‎интернациональной ‎пролетарской ‎борьбы ‎в‏ ‎пользу‏ ‎включения ‎в‏ ‎национальную ‎борьбу.‏ ‎Если ‎же ‎снять ‎с ‎пролетариата‏ ‎национальный‏ ‎гнет,‏ ‎дать ‎максимальную‏ ‎свободу ‎каждой‏ ‎нации, ‎то‏ ‎на‏ ‎повестке ‎будет‏ ‎борьба ‎рабочего ‎класса ‎с ‎буржуазией.‏ ‎То ‎есть‏ ‎следующий‏ ‎за ‎национальным ‎государством‏ ‎этап ‎истории.

Цитата:‏ ‎«Рабочие ‎заинтересованы ‎в ‎полном‏ ‎слиянии‏ ‎всех ‎своих‏ ‎товарищей ‎в‏ ‎единую ‎интернациональную ‎армию, ‎в ‎скором‏ ‎и‏ ‎окончательном ‎их‏ ‎освобождении ‎от‏ ‎духовной ‎кабалы ‎буржуазии, ‎в ‎полном‏ ‎и‏ ‎свободном‏ ‎развитии ‎духовных‏ ‎сил ‎своих‏ ‎собратьев, ‎к‏ ‎какой‏ ‎бы ‎нации‏ ‎они ‎ни ‎принадлежали. ‎Поэтому ‎рабочие‏ ‎борются ‎и‏ ‎будут‏ ‎бороться ‎против ‎политики‏ ‎угнетения ‎наций‏ ‎во ‎всех ‎ее ‎видах,‏ ‎от‏ ‎самых ‎тонких‏ ‎до ‎самых‏ ‎грубых, ‎как ‎и ‎против ‎политики‏ ‎натравливания‏ ‎во ‎всех‏ ‎ее ‎видах».

Право‏ ‎наций ‎на ‎самоопределение ‎указывает ‎на‏ ‎снятие‏ ‎наций‏ ‎как ‎таковых.‏ ‎Является ‎необходимым‏ ‎условием ‎построения‏ ‎единой‏ ‎интернациональной ‎армии‏ ‎пролетариата.

Цитата: «Поэтому ‎социал-демократия ‎всех ‎стран ‎провозглашает‏ ‎право ‎наций‏ ‎на‏ ‎самоопределение. ‎Право ‎на‏ ‎самоопределение, ‎т.‏ ‎е.: ‎только ‎сама ‎нация‏ ‎имеет‏ ‎право ‎определить‏ ‎свою ‎судьбу,‏ ‎никто ‎не ‎имеет ‎права ‎насильственно‏ ‎вмешиваться‏ ‎в ‎жизнь‏ ‎нации, ‎разрушать‏ ‎ее ‎школы ‎и ‎прочие ‎учреждения,‏ ‎ломать‏ ‎ее‏ ‎нравы ‎и‏ ‎обычаи, ‎стеснять‏ ‎ее ‎язык,‏ ‎урезывать‏ ‎права. ‎Это,‏ ‎конечно, ‎не ‎значит, ‎что ‎социал-демократия‏ ‎будет ‎поддерживать‏ ‎все‏ ‎и ‎всякие ‎обычаи‏ ‎и ‎учреждения‏ ‎нации. ‎Борясь ‎против ‎насилий‏ ‎над‏ ‎нацией, ‎она‏ ‎будет ‎отстаивать‏ ‎лишь ‎право ‎нации ‎самой ‎определить‏ ‎свою‏ ‎судьбу, ‎ведя‏ ‎в ‎то‏ ‎же ‎время ‎агитацию ‎против ‎вредных‏ ‎обычаев‏ ‎и‏ ‎учреждений ‎этой‏ ‎нации ‎с‏ ‎тем, ‎чтобы‏ ‎дать‏ ‎возможность ‎трудящимся‏ ‎слоям ‎данной ‎нации ‎освободиться ‎от‏ ‎них».

Святое ‎право‏ ‎наций‏ ‎на ‎самоопределение ‎утверждается‏ ‎и ‎тут‏ ‎же ‎вступает ‎в ‎конфликт‏ ‎с‏ ‎интересами ‎социал-демократии‏ ‎(марксизма). ‎Потому‏ ‎полная ‎свобода ‎права ‎наций ‎на‏ ‎самоопределение‏ ‎подразумевает ‎освобождение‏ ‎нации ‎от‏ ‎буржуазных ‎предрассудков. ‎То ‎есть ‎снятие‏ ‎нации.

Цитата:‏ ‎«Это,‏ ‎конечно, ‎не‏ ‎значит, ‎что‏ ‎социал-демократия ‎будет‏ ‎отстаивать‏ ‎любое ‎требование‏ ‎нации. ‎Нация ‎имеет ‎право ‎вернуться‏ ‎даже ‎к‏ ‎старым‏ ‎порядкам, ‎но ‎это‏ ‎еще ‎не‏ ‎значит, ‎что ‎социал-демократия ‎подпишется‏ ‎под‏ ‎таким ‎постановлением‏ ‎того ‎или‏ ‎иного ‎учреждения ‎данной ‎нации. ‎Обязанности‏ ‎социал-демократии,‏ ‎защищающей ‎интересы‏ ‎пролетариата, ‎и‏ ‎права ‎нации, ‎состоящей ‎из ‎различных‏ ‎классов,‏ ‎—‏ ‎две ‎вещи‏ ‎разные. ‎Борясь‏ ‎за ‎право‏ ‎наций‏ ‎на ‎самоопределение,‏ ‎социал-демократия ‎ставит ‎себе ‎целью ‎положить‏ ‎конец ‎политике‏ ‎угнетения‏ ‎нации, ‎сделать ‎ее‏ ‎невозможной, ‎и‏ ‎тем ‎подорвать ‎борьбу ‎наций,‏ ‎притупить‏ ‎ее, ‎довести‏ ‎ее ‎до‏ ‎минимума».

Право ‎наций ‎на ‎самоопределение ‎как‏ ‎пролог‏ ‎к ‎интернациональной‏ ‎борьбе ‎пролетариата‏ ‎с ‎буржуазией ‎— ‎да.

Право ‎наций‏ ‎на‏ ‎самоопределение‏ ‎как ‎самоцель‏ ‎— ‎нет.

Смысл‏ ‎права ‎наций‏ ‎на‏ ‎самоопределение ‎в‏ ‎«подрыве ‎борьбы ‎наций», ‎в ‎том,‏ ‎чтобы ‎острота‏ ‎национального‏ ‎вопроса ‎была ‎притуплена,‏ ‎минимизирована, ‎и‏ ‎на ‎первый ‎план ‎вышла‏ ‎пролетарская‏ ‎революция.

Цитата: ‎«Окончательное‏ ‎падение ‎национального‏ ‎движения ‎возможно ‎лишь ‎с ‎падением‏ ‎буржуазии.‏ ‎Только ‎в‏ ‎царстве ‎социализма‏ ‎может ‎быть ‎установлен ‎полный ‎мир.‏ ‎Но‏ ‎довести‏ ‎национальную ‎борьбу‏ ‎до ‎минимума,‏ ‎подорвать ‎ее‏ ‎в‏ ‎корне, ‎сделать‏ ‎ее ‎максимально ‎безвредной ‎для ‎пролетариата‏ ‎— ‎возможно‏ ‎и‏ ‎в ‎рамках ‎капитализма.‏ ‎Об ‎этом‏ ‎свидетельствуют ‎хотя ‎бы ‎примеры‏ ‎Швейцарии‏ ‎и ‎Америки.‏ ‎Для ‎этого‏ ‎нужно ‎демократизировать ‎страну ‎и ‎дать‏ ‎нациям‏ ‎возможность ‎свободного‏ ‎развития».

Сталин ‎вновь‏ ‎внятно ‎ставит ‎знак ‎равенства ‎между‏ ‎нацией‏ ‎и‏ ‎буржуазией. ‎И‏ ‎подчеркивает, ‎что‏ ‎полная ‎реализация‏ ‎буржуазной‏ ‎программы ‎в‏ ‎либеральном ‎ключе ‎(демократизация ‎и ‎свобода‏ ‎наций) ‎ведет‏ ‎в‏ ‎социализм, ‎как ‎следующий‏ ‎этап.

Далее ‎Сталин‏ ‎переходит ‎к ‎вопросу ‎внутреннего‏ ‎устройства‏ ‎России.

Цитата: ‎«Нация‏ ‎имеет ‎право‏ ‎устроиться ‎автономно. ‎Она ‎имеет ‎право‏ ‎даже‏ ‎отделиться. ‎Но‏ ‎это ‎еще‏ ‎не ‎значит, ‎что ‎она ‎должна‏ ‎делать‏ ‎это‏ ‎при ‎всяких‏ ‎условиях, ‎что‏ ‎автономия ‎или‏ ‎сепарация‏ ‎везде ‎и‏ ‎всегда ‎будут ‎выгодны ‎для ‎нации,‏ ‎т. ‎е.‏ ‎для‏ ‎ее ‎большинства, ‎т.‏ ‎е. ‎для‏ ‎трудящихся ‎слоев. ‎Закавказские ‎татары‏ ‎[азербайджанцы,‏ ‎прим. ‎АМ],‏ ‎как ‎нация,‏ ‎могут ‎собраться, ‎скажем, ‎на ‎своем‏ ‎сейме‏ ‎и, ‎подчинившись‏ ‎влиянию ‎своих‏ ‎беков ‎и ‎мулл, ‎восстановить ‎у‏ ‎себя‏ ‎старые‏ ‎порядки, ‎решить‏ ‎отделиться ‎от‏ ‎государства. ‎По‏ ‎смыслу‏ ‎пункта ‎о‏ ‎самоопределении ‎они ‎имеют ‎на ‎это‏ ‎полное ‎право.‏ ‎Но‏ ‎будет ‎ли ‎это‏ ‎в ‎интересах‏ ‎трудящихся ‎слоев ‎татарской ‎нации?‏ ‎Может‏ ‎ли ‎социал-демократия‏ ‎равнодушно ‎смотреть‏ ‎на ‎то, ‎как ‎боки ‎и‏ ‎муллы‏ ‎ведут ‎за‏ ‎собой ‎массы‏ ‎в ‎деле ‎решения ‎национального ‎вопроса?‏ ‎Не‏ ‎должна‏ ‎ли ‎социал-демократия‏ ‎вмешаться ‎в‏ ‎дело ‎и‏ ‎определенным‏ ‎образом ‎повлиять‏ ‎на ‎волю ‎нации? ‎Не ‎должна‏ ‎ли ‎она‏ ‎выступить‏ ‎с ‎конкретным ‎планом‏ ‎решения ‎вопроса,‏ ‎наиболее ‎выгодным ‎для ‎татарских‏ ‎масс?».

Закавказские‏ ‎татары ‎(азербайджанцы)‏ ‎имеют ‎право‏ ‎отделиться ‎от ‎России, ‎но ‎это‏ ‎не‏ ‎отвечает ‎интересам‏ ‎социал-демократии, ‎и‏ ‎марксисты ‎встанут ‎на ‎их ‎пути.

Цитата:‏ ‎«В‏ ‎половине‏ ‎XIX ‎века‏ ‎Маркс ‎был‏ ‎сторонником ‎отделения‏ ‎русской‏ ‎Польши, ‎и‏ ‎он ‎был ‎прав, ‎ибо ‎тогда‏ ‎вопрос ‎стоял‏ ‎об‏ ‎освобождении ‎высшей ‎культуры‏ ‎от ‎разрушавшей‏ ‎ее ‎низшей. ‎И ‎вопрос‏ ‎стоял‏ ‎тогда ‎не‏ ‎в ‎теории‏ ‎только, ‎не ‎академически, ‎а ‎на‏ ‎практике,‏ ‎в ‎самой‏ ‎жизни… ‎В‏ ‎конце ‎XIX ‎века ‎польские ‎марксисты‏ ‎высказываются‏ ‎уже‏ ‎против ‎отделения‏ ‎Польши, ‎и‏ ‎они ‎также‏ ‎правы,‏ ‎ибо ‎за‏ ‎последние ‎50 ‎лет ‎произошли ‎глубокие‏ ‎изменения ‎в‏ ‎сторону‏ ‎экономического ‎и ‎культурного‏ ‎сближения ‎России‏ ‎и ‎Польши. ‎Кроме ‎того,‏ ‎за‏ ‎это ‎время‏ ‎вопрос ‎об‏ ‎отделении ‎из ‎предмета ‎практики ‎превратился‏ ‎в‏ ‎предмет ‎академических‏ ‎споров, ‎волнующих‏ ‎разве ‎только ‎заграничных ‎интеллигентов. ‎Это‏ ‎не‏ ‎исключает,‏ ‎конечно, ‎возможности‏ ‎появления ‎известных‏ ‎внутренних ‎и‏ ‎внешних‏ ‎конъюнктур, ‎при‏ ‎которых ‎вопрос ‎об ‎отделении ‎Польши‏ ‎снова ‎может‏ ‎стать‏ ‎на ‎очередь. ‎Из‏ ‎этого ‎следует,‏ ‎что ‎решение ‎национального ‎вопроса‏ ‎возможно‏ ‎лишь ‎в‏ ‎связи ‎с‏ ‎историческими ‎условиями, ‎взятыми ‎в ‎их‏ ‎развитии».

Маркс‏ ‎верно ‎поддерживал‏ ‎выход ‎Польши‏ ‎из ‎состава ‎России, ‎но ‎сейчас,‏ ‎пишет‏ ‎Сталин,‏ ‎ситуация ‎принципиально‏ ‎иная, ‎и‏ ‎такой ‎выход‏ ‎«волнует‏ ‎только ‎заграничных‏ ‎интеллигентов». ‎Марксисты ‎же ‎выступают ‎против‏ ‎польского ‎сепаратизма.

Цитата:‏ ‎«Какова‏ ‎национальная ‎программа ‎австрийских‏ ‎социал-демократов? ‎Она‏ ‎выражается ‎в ‎двух ‎словах:‏ ‎культурно-национальная‏ ‎автономия. ‎Это‏ ‎значит, ‎во-первых,‏ ‎что ‎автономия ‎дается, ‎скажем, ‎не‏ ‎Чехии‏ ‎или ‎Польше,‏ ‎населенным, ‎главным‏ ‎образом, ‎чехами ‎и ‎поляками, ‎—‏ ‎а‏ ‎вообще‏ ‎чехам ‎и‏ ‎полякам, ‎независимо‏ ‎от ‎территории,‏ ‎все‏ ‎равно ‎—‏ ‎какую ‎бы ‎местность ‎Австрии ‎они‏ ‎ни ‎населяли.‏ ‎Потому-то‏ ‎автономия ‎эта ‎называется‏ ‎национальной, ‎а‏ ‎не ‎территориальной. ‎<…> ‎Культурно-национальная‏ ‎автономия‏ ‎не ‎разрешает‏ ‎национального ‎вопроса.‏ ‎Мало ‎того: ‎она ‎обостряет ‎и‏ ‎запутывает‏ ‎его, ‎создавая‏ ‎благоприятную ‎почву‏ ‎для ‎разрушения ‎единства ‎рабочего ‎движения,‏ ‎для‏ ‎обособления‏ ‎рабочих ‎по‏ ‎национальностям, ‎для‏ ‎усиления ‎трений‏ ‎между‏ ‎ними. ‎Такова‏ ‎жатва ‎национальной ‎автономии».

Сталин ‎выступает ‎категорически‏ ‎против ‎экстерриториальной‏ ‎национально-культурной‏ ‎автономии, ‎подразумевающей ‎объединение‏ ‎по ‎национальному‏ ‎признаку ‎в ‎масштабах ‎всего‏ ‎государства,‏ ‎без ‎привязки‏ ‎к ‎конкретной‏ ‎территории ‎(региону), ‎на ‎которой ‎была‏ ‎бы‏ ‎локализована ‎данная‏ ‎нация. ‎В‏ ‎этом ‎ключе ‎Сталин, ‎следуя ‎за‏ ‎Лениным,‏ ‎развернуто‏ ‎полемизирует ‎с‏ ‎Шпрингером, ‎Бауэром‏ ‎и ‎Бундом.

Принципиально‏ ‎важно‏ ‎понять ‎контекст‏ ‎полемики, ‎которую ‎вели ‎Ленин ‎и‏ ‎Сталин ‎с‏ ‎национал-марксизмом.

Ленин‏ ‎и ‎Сталин ‎говорили‏ ‎категорическое ‎«нет»‏ ‎экстерриториальной ‎национально-культурной ‎автономии, ‎подразумевающей‏ ‎выделение‏ ‎представителей ‎конкретной‏ ‎нации ‎(этноса)‏ ‎на ‎всей ‎территории ‎государства.

Ленин ‎и‏ ‎Сталин‏ ‎говорили ‎категорическое‏ ‎«да» ‎территориальной‏ ‎национальной ‎автономии, ‎подразумевающей ‎локализацию ‎конкретной‏ ‎нации‏ ‎на‏ ‎конкретной ‎территории,‏ ‎на ‎которой‏ ‎она ‎могла‏ ‎бы‏ ‎раскрыть ‎свой‏ ‎потенциал.

Наиболее ‎активным ‎сторонником ‎экстерриториальной ‎национально-культурной‏ ‎автономии ‎была‏ ‎партия‏ ‎евреев-марксистов ‎Бунд. ‎Еврейский‏ ‎народ ‎не‏ ‎был ‎локализован ‎на ‎конкретной‏ ‎территории‏ ‎в ‎Российской‏ ‎империи ‎и‏ ‎потому ‎Бунд ‎выступал ‎за ‎экстерриториальное‏ ‎выделение‏ ‎наций, ‎призванное‏ ‎сохранить ‎еврейскую‏ ‎идентичность ‎вне ‎зависимости ‎от ‎места‏ ‎жительства‏ ‎евреев.‏ ‎Что ‎вело‏ ‎к ‎разделению‏ ‎пролетарского ‎движения‏ ‎по‏ ‎национальному ‎признаку,‏ ‎в ‎частности, ‎к ‎выделению ‎еврейского‏ ‎пролетариата ‎в‏ ‎отдельное‏ ‎движение.

Ленин ‎и ‎Сталин‏ ‎воевали ‎с‏ ‎Бундом, ‎как ‎с ‎«федерализацией»‏ ‎пролетариата‏ ‎и ‎«сепаратизмом»‏ ‎в ‎пролетарском‏ ‎движении. ‎Лидеры ‎большевиков ‎были ‎за‏ ‎единую‏ ‎интернациональную ‎централизованную‏ ‎пролетарскую ‎партию.

Цитата:‏ ‎«Организационный ‎федерализм ‎таит ‎в ‎себе‏ ‎элементы‏ ‎разложения‏ ‎и ‎сепаратизма.‏ ‎Бунд ‎идет‏ ‎к ‎сепаратизму.‏ ‎Да‏ ‎ему, ‎собственно,‏ ‎и ‎некуда ‎больше ‎идти. ‎Самое‏ ‎его ‎существование,‏ ‎как‏ ‎экстерриториальной ‎организации, ‎гонит‏ ‎его ‎на‏ ‎путь ‎сепаратизма. ‎У ‎Бунда‏ ‎нет‏ ‎определенной ‎целостной‏ ‎территории, ‎он‏ ‎подвизается ‎на ‎„чужих“ ‎территориях, ‎между‏ ‎тем‏ ‎как ‎соприкасающиеся‏ ‎с ‎ним‏ ‎польская, ‎латышская ‎и ‎российская ‎социал-демократии‏ ‎являются‏ ‎интернационально‏ ‎— ‎территориальными‏ ‎коллективами. ‎Но‏ ‎это ‎ведет‏ ‎к‏ ‎тому, ‎что‏ ‎каждое ‎расширение ‎этих ‎коллективов ‎означает‏ ‎„урон“ ‎для‏ ‎Бунда,‏ ‎сужение ‎его ‎поля‏ ‎деятельности. ‎Одно‏ ‎из ‎двух: ‎либо ‎вся‏ ‎российская‏ ‎социал-демократия ‎должна‏ ‎перестроиться ‎на‏ ‎началах ‎национального ‎федерализма, ‎— ‎и‏ ‎тогда‏ ‎Бунд ‎получает‏ ‎возможность ‎„обеспечить“‏ ‎себе ‎еврейский ‎пролетариат; ‎либо ‎территориально‏ ‎—‏ ‎интернациональный‏ ‎принцип ‎этих‏ ‎коллективов ‎остается‏ ‎в ‎силе,‏ ‎—‏ ‎и ‎тогда‏ ‎Бунд ‎перестраивается ‎на ‎началах ‎интернациональности,‏ ‎как ‎это‏ ‎имеет‏ ‎место ‎в ‎польской‏ ‎и ‎латышской‏ ‎социал-демократии. ‎Этим ‎и ‎объясняется,‏ ‎что‏ ‎Бунд ‎с‏ ‎самого ‎начала‏ ‎требует ‎„преобразования ‎российской ‎с.-д. ‎на‏ ‎федеративных‏ ‎началах”“.

В ‎данном‏ ‎случае ‎речь‏ ‎идет ‎о ‎«федерализме» ‎не ‎государства,‏ ‎а‏ ‎именно‏ ‎пролетарского ‎движения.‏ ‎Сталин ‎выжигает‏ ‎данные ‎призывы‏ ‎каленым‏ ‎железом. ‎Подчеркивая,‏ ‎что ‎нужен ‎единый ‎интернациональный ‎пролетариат,‏ ‎а ‎не‏ ‎его‏ ‎размежевание ‎на ‎еврейский,‏ ‎польский, ‎русский,‏ ‎латышский ‎и ‎иной.

На ‎примере‏ ‎краха‏ ‎австрийского ‎социал-демократического‏ ‎(марксистского) ‎движения,‏ ‎Сталин ‎развернуто ‎показывает, ‎как ‎федерализм‏ ‎ведет‏ ‎к ‎сепаратизму.

Цитата: «Начнем‏ ‎с ‎„чрезвычайно‏ ‎поучительного ‎опыта ‎с.-д. ‎Австрии“. ‎Еще‏ ‎до‏ ‎1896‏ ‎года ‎в‏ ‎Австрии ‎существует‏ ‎единая ‎с.-д.‏ ‎партия.‏ ‎В ‎этом‏ ‎году ‎впервые ‎требуют ‎чехи ‎на‏ ‎Лондонском ‎международном‏ ‎конгрессе‏ ‎отдельного ‎представительства ‎и‏ ‎получают ‎его.‏ ‎В ‎1897 ‎году, ‎на‏ ‎Венском‏ ‎партейтаге ‎(в‏ ‎Вимберге), ‎единая‏ ‎партия ‎формально ‎ликвидируется ‎и ‎устанавливается‏ ‎вместо‏ ‎нее ‎федеративный‏ ‎союз ‎шести‏ ‎национальных ‎„с.-д. ‎групп“. ‎Далее ‎эти‏ ‎„группы“‏ ‎превращаются‏ ‎в ‎самостоятельные‏ ‎партии. ‎Партии‏ ‎мало-помалу ‎разрывают‏ ‎связи‏ ‎между ‎собой.‏ ‎За ‎партиями ‎разрывается ‎парламентская ‎фракция‏ ‎— ‎образуются‏ ‎национальные‏ ‎„клубы“. ‎Далее ‎идут‏ ‎союзы, ‎которые‏ ‎тоже ‎дробятся ‎по ‎национальностям.‏ ‎Дело‏ ‎доходит ‎даже‏ ‎до ‎кооперативов,‏ ‎к ‎дроблению ‎которых ‎призывают ‎рабочих‏ ‎чешские‏ ‎сепаратисты. ‎Мы‏ ‎уже ‎не‏ ‎говорим ‎о ‎том, ‎что ‎сепаратистская‏ ‎агитация‏ ‎ослабляет‏ ‎у ‎рабочих‏ ‎чувство ‎солидарности,‏ ‎толкая ‎их‏ ‎нередко‏ ‎на ‎путь‏ ‎штрейкбрехерства. ‎<…> ‎Федерализм ‎в ‎австрийской‏ ‎партии ‎привел‏ ‎к‏ ‎самому ‎безобразному ‎сепаратизму,‏ ‎к ‎разрушению‏ ‎единства ‎рабочего ‎движения».

Сталин ‎переходит‏ ‎к‏ ‎вопросу ‎Кавказа.

Цитата:‏ ‎«Выше ‎мы‏ ‎говорили ‎о ‎шатаниях ‎одной ‎части‏ ‎кавказских‏ ‎социал-демократов, ‎не‏ ‎устоявшей ‎против‏ ‎националистического ‎„поветрия“. ‎Шатания ‎эти ‎выразились‏ ‎в‏ ‎том,‏ ‎что ‎упомянутые‏ ‎социал-демократы ‎пошли‏ ‎— ‎как‏ ‎это‏ ‎ни ‎странно‏ ‎— ‎по ‎следам ‎Бунда, ‎провозгласив‏ ‎культурно-национальную ‎автономию.‏ ‎Областная‏ ‎автономия ‎для ‎всего‏ ‎Кавказа ‎и‏ ‎культурно-национальная ‎автономия ‎для ‎наций,‏ ‎входящих‏ ‎в ‎состав‏ ‎Кавказа, ‎—‏ ‎так ‎формулируют ‎свое ‎требование ‎эти‏ ‎социал-демократы‏ ‎— ‎кстати‏ ‎сказать, ‎примыкающие‏ ‎к ‎русским ‎ликвидаторам ‎[крыло ‎РСДРП,‏ ‎после‏ ‎революции‏ ‎1905 ‎года‏ ‎выступавшее ‎за‏ ‎исключительно ‎легальные‏ ‎методы‏ ‎борьбы, ‎прим.‏ ‎АМ]».

Сталин ‎поддерживает ‎областную ‎(территориальную) ‎автономию.

Цитата:‏ ‎«Областная ‎автономия‏ ‎Кавказа,‏ ‎действующая ‎в ‎рамках‏ ‎общегосударственной ‎конституции,‏ ‎чего ‎и ‎Н. ‎[Жордания,‏ ‎грузинский‏ ‎социал-демократ ‎и‏ ‎сепаратист, ‎прим.‏ ‎АМ] ‎не ‎отрицает, ‎— ‎в‏ ‎самом‏ ‎деле ‎необходима‏ ‎ввиду ‎особенностей‏ ‎состава ‎и ‎бытовых ‎условий ‎последнего.‏ ‎Это‏ ‎признано‏ ‎и ‎российской‏ ‎социал-демократией ‎<…>‏ ‎под ‎областным‏ ‎самоуправлением‏ ‎нужно ‎понимать‏ ‎областную ‎автономию. ‎Но ‎Н. ‎идет‏ ‎дальше. ‎По‏ ‎его‏ ‎мнению, ‎областная ‎автономия‏ ‎Кавказа ‎захватывает‏ ‎„лишь ‎одну ‎сторону ‎вопроса”“.

Далее‏ ‎Сталин‏ ‎выступает ‎категорически‏ ‎против ‎экстерриториальной‏ ‎национально-культурной ‎автономии ‎кавказских ‎этносов.

Цитата: ‎«Короче:‏ ‎так‏ ‎как ‎культура‏ ‎— ‎не‏ ‎территория, ‎а ‎территория ‎— ‎не‏ ‎культура,‏ ‎то‏ ‎необходима ‎культурно-национальная‏ ‎автономия. ‎Это‏ ‎все, ‎что‏ ‎может‏ ‎сказать ‎Н.‏ ‎в ‎пользу ‎последней. ‎Мы ‎не‏ ‎будем ‎здесь‏ ‎еще‏ ‎раз ‎касаться ‎национально-культурной‏ ‎автономии ‎вообще:‏ ‎выше ‎мы ‎уже ‎говорили‏ ‎об‏ ‎ее ‎отрицательном‏ ‎характере. ‎Нам‏ ‎хотелось ‎бы ‎только ‎отметить, ‎что,‏ ‎непригодная‏ ‎вообще, ‎культурно-национальная‏ ‎автономия ‎является‏ ‎еще ‎бессмысленной ‎и ‎вздорной ‎с‏ ‎точки‏ ‎зрения‏ ‎кавказских ‎условий.‏ ‎И ‎вот‏ ‎почему. ‎Культурно-национальная‏ ‎автономия‏ ‎предполагает ‎более‏ ‎или ‎менее ‎развитые ‎национальности, ‎с‏ ‎развитой ‎культурой,‏ ‎литературой.‏ ‎Без ‎этих ‎условий‏ ‎автономия ‎эта‏ ‎теряет ‎всякий ‎смысл, ‎превращается‏ ‎в‏ ‎нелепицу. ‎Но‏ ‎на ‎Кавказе‏ ‎имеется ‎целый ‎ряд ‎народностей ‎с‏ ‎примитивной‏ ‎культурой, ‎с‏ ‎особым ‎языком,‏ ‎но ‎без ‎родной ‎литературы, ‎народностей‏ ‎к‏ ‎тому‏ ‎же ‎переходных,‏ ‎частью ‎ассимилирующихся,‏ ‎частью ‎развивающихся‏ ‎дальше.‏ ‎Как ‎применить‏ ‎к ‎ним ‎культурно-национальную ‎автономию? ‎Как‏ ‎быть ‎с‏ ‎такими‏ ‎народностями? ‎Как ‎их‏ ‎„организовать“ ‎в‏ ‎отдельные ‎культурно-национальные ‎союзы, ‎что‏ ‎несомненно‏ ‎предполагается ‎культурно-национальной‏ ‎автономией?».

Сталин ‎пишет,‏ ‎что ‎экстерриториальная ‎национально-культурная ‎автономия ‎кавказских‏ ‎этносов‏ ‎ведет ‎к‏ ‎самым ‎реакционным,‏ ‎сепаратистским ‎и ‎антикоммунистическим ‎тенденциям.

Национальная ‎же‏ ‎политика‏ ‎большевиков‏ ‎должна ‎предусматривать‏ ‎«подтягивание» ‎архаичных‏ ‎этносов, ‎то‏ ‎есть‏ ‎их ‎ускоренную‏ ‎модернизацию. ‎Обеспечить ‎которую ‎призвана ‎национальная‏ ‎территориальная ‎автономия.

Цитата:‏ ‎«Но‏ ‎допустим ‎недопустимое ‎и‏ ‎предположим, ‎что‏ ‎национально-культурная ‎автономия ‎нашего ‎Н.‏ ‎осуществилась.‏ ‎К ‎чему‏ ‎она ‎поведет,‏ ‎к ‎каким ‎результатам? ‎Взять, ‎например,‏ ‎закавказских‏ ‎татар ‎с‏ ‎их ‎минимальным‏ ‎процентом ‎грамотности, ‎с ‎их ‎школами,‏ ‎во‏ ‎главе‏ ‎которых ‎стоят‏ ‎всесильные ‎муллы,‏ ‎с ‎их‏ ‎культурой,‏ ‎проникнутой ‎религиозным‏ ‎духом… ‎Не ‎трудно ‎понять, ‎что‏ ‎„организовать“ ‎их‏ ‎в‏ ‎культурно-национальный ‎союз ‎—‏ ‎это ‎значит‏ ‎поставить ‎во ‎главе ‎их‏ ‎мулл,‏ ‎это ‎значит‏ ‎отдать ‎их‏ ‎на ‎съедение ‎реакционным ‎муллам, ‎это‏ ‎значит‏ ‎создать ‎новый‏ ‎бастион ‎для‏ ‎духовного ‎закабаления ‎татарских ‎масс ‎злейшим‏ ‎врагом‏ ‎последних.‏ ‎Но ‎с‏ ‎каких ‎пор‏ ‎социал-демократы ‎стали‏ ‎лить‏ ‎воду ‎на‏ ‎мельницу ‎реакционеров? ‎Отграничить ‎закавказских ‎татар‏ ‎в ‎культурно-национальный‏ ‎союз,‏ ‎закабаляющий ‎массы ‎злейшим‏ ‎реакционерам, ‎—‏ ‎неужели ‎ничего ‎лучшего ‎не‏ ‎могли‏ ‎„провозгласить“ ‎кавказские‏ ‎ликвидаторы?.. ‎Нет,‏ ‎это ‎не ‎решение ‎национального ‎вопроса».

Сталин‏ ‎подчеркивает,‏ ‎что ‎марксисты‏ ‎будут ‎выступать‏ ‎категорически ‎против ‎кавказского ‎сепаратизма ‎во‏ ‎имя‏ ‎интересов‏ ‎кавказского ‎пролетариата.

Большевики‏ ‎должны ‎последовательно‏ ‎выступать ‎против‏ ‎отделения‏ ‎частей ‎Кавказа‏ ‎от ‎России, ‎так ‎как ‎только‏ ‎в ‎единстве‏ ‎сила‏ ‎пролетариата, ‎подчеркивает ‎Сталин.

Цитата:‏ ‎«Нации ‎имеют‏ ‎право ‎устроиться ‎по ‎своему‏ ‎желанию,‏ ‎они ‎имеют‏ ‎право ‎сохранить‏ ‎любое ‎свое ‎национальное ‎учреждение, ‎и‏ ‎вредное,‏ ‎и ‎полезное,‏ ‎— ‎никто‏ ‎поможет ‎(не ‎имеет ‎права!) ‎насильственно‏ ‎вмешиваться‏ ‎в‏ ‎жизнь ‎наций.‏ ‎Но ‎это‏ ‎еще ‎не‏ ‎значит,‏ ‎что ‎социал-демократия‏ ‎не ‎будет ‎бороться, ‎не ‎будет‏ ‎агитировать ‎против‏ ‎вредных‏ ‎учреждений ‎наций, ‎против‏ ‎нецелесообразных ‎требований‏ ‎наций. ‎Наоборот, ‎социал-демократия ‎обязана‏ ‎вести‏ ‎такую ‎агитацию‏ ‎и ‎повлиять‏ ‎на ‎волю ‎наций ‎так, ‎чтобы‏ ‎нации‏ ‎устроились ‎в‏ ‎форме, ‎наиболее‏ ‎соответствующей ‎интересам ‎пролетариата. ‎Именно ‎поэтому‏ ‎она,‏ ‎борясь‏ ‎за ‎право‏ ‎наций ‎на‏ ‎самоопределение, ‎в‏ ‎то‏ ‎же ‎время‏ ‎будет ‎агитировать, ‎скажем, ‎и ‎против‏ ‎отделения ‎татар,‏ ‎и‏ ‎против ‎культурно-национальной ‎автономии‏ ‎кавказских ‎наций,‏ ‎ибо ‎и ‎то ‎и‏ ‎другое,‏ ‎не ‎идя‏ ‎вразрез ‎с‏ ‎правами ‎этих ‎наций, ‎идет, ‎однако,‏ ‎вразрез‏ ‎„с ‎точным‏ ‎смыслом“ ‎программы,‏ ‎т. ‎е. ‎с ‎интересами ‎кавказского‏ ‎пролетариата».

Для‏ ‎России‏ ‎в ‎целом‏ ‎Сталин ‎предлагает‏ ‎следующий ‎рецепт.

Цитата: «Национальный‏ ‎вопрос‏ ‎в ‎России‏ ‎<…> ‎Единственно ‎верное ‎решение ‎—‏ ‎областная ‎автономия,‏ ‎автономия‏ ‎таких ‎определившихся ‎единиц,‏ ‎как ‎Польша,‏ ‎Литва, ‎Украина, ‎Кавказ ‎и‏ ‎т.‏ ‎п. ‎Преимущество‏ ‎областной ‎автономии‏ ‎состоит, ‎прежде ‎всего, ‎в ‎том,‏ ‎что‏ ‎при ‎ней‏ ‎приходится ‎иметь‏ ‎дело ‎не ‎с ‎фикцией ‎без‏ ‎территории,‏ ‎а‏ ‎с ‎определенным‏ ‎населением, ‎живущим‏ ‎на ‎определенной‏ ‎территории.‏ ‎Затем, ‎она‏ ‎не ‎межует ‎людей ‎по ‎нациям,‏ ‎она ‎не‏ ‎укрепляет‏ ‎национальных ‎перегородок, ‎—‏ ‎наоборот, ‎она‏ ‎ломает ‎эти ‎перегородки ‎и‏ ‎объединяет‏ ‎население ‎для‏ ‎того, ‎чтобы‏ ‎открыть ‎дорогу ‎для ‎межевания ‎другого‏ ‎рода,‏ ‎межевания ‎по‏ ‎классам. ‎<…>‏ ‎Национальное ‎равноправие ‎во ‎всех ‎его‏ ‎видах‏ ‎(язык,‏ ‎школы ‎и‏ ‎пр.), ‎как‏ ‎необходимый ‎пункт‏ ‎в‏ ‎решении ‎национального‏ ‎вопроса».

Сталин, ‎следуя ‎линии ‎Ленина, ‎громит‏ ‎все ‎поползновения‏ ‎на‏ ‎«национализацию» ‎рабочего ‎движения,‏ ‎которые ‎выражались‏ ‎в ‎линии ‎на ‎учреждение‏ ‎экстерриториальной‏ ‎национально-культурной ‎автономии.

Данному‏ ‎подходу ‎Сталин‏ ‎противопоставляет ‎строгую ‎интернационализацию ‎партии ‎и‏ ‎в‏ ‎то ‎же‏ ‎время ‎построение‏ ‎территориальных ‎автономий, ‎как ‎инструмента ‎выражения‏ ‎конкретных‏ ‎наций.

Цитата:‏ ‎«Мы ‎знаем,‏ ‎к ‎чему‏ ‎приводит ‎межевание‏ ‎рабочих‏ ‎по ‎национальностям.‏ ‎Распадение ‎единой ‎рабочей ‎партии, ‎разбивка‏ ‎союзов ‎по‏ ‎национальностям,‏ ‎обострение ‎национальных ‎трений,‏ ‎национальное ‎штрейкбрехерство,‏ ‎полная ‎деморализация ‎в ‎рядах‏ ‎социал-демократии,‏ ‎— ‎таковы‏ ‎результаты ‎организационного‏ ‎федерализма. ‎<…> ‎Единственное ‎средство ‎против‏ ‎этого‏ ‎— ‎организация‏ ‎на ‎началах‏ ‎интернациональности. ‎Сплочение ‎на ‎местах ‎рабочих‏ ‎всех‏ ‎национальностей‏ ‎России ‎в‏ ‎единые ‎и‏ ‎целостные ‎коллективы,‏ ‎сплочение‏ ‎таких ‎коллективов‏ ‎в ‎единую ‎партию ‎— ‎такова‏ ‎задача. ‎Само‏ ‎собой‏ ‎понятно, ‎что ‎такая‏ ‎постройка ‎партии‏ ‎не ‎исключает, ‎а ‎предполагает‏ ‎широкую‏ ‎автономию ‎областей‏ ‎внутри ‎единого‏ ‎партийного ‎целого. ‎Опыт ‎Кавказа ‎показывает‏ ‎всю‏ ‎целесообразность ‎такого‏ ‎типа ‎организации.‏ ‎Если ‎кавказцам ‎удалось ‎преодолеть ‎национальные‏ ‎трения‏ ‎между‏ ‎армянскими ‎и‏ ‎татарскими ‎рабочими,‏ ‎если ‎им‏ ‎удалось‏ ‎обезопасить ‎население‏ ‎от ‎возможностей ‎резни ‎и ‎перестрелок,‏ ‎если ‎в‏ ‎Баку,‏ ‎в ‎этом ‎калейдоскопе‏ ‎национальных ‎групп,‏ ‎теперь ‎уже ‎невозможны ‎национальные‏ ‎столкновения,‏ ‎если ‎там‏ ‎удалось ‎вовлечь‏ ‎рабочих ‎в ‎единое ‎русло ‎могучего‏ ‎движения,‏ ‎— ‎то‏ ‎в ‎этом‏ ‎не ‎последнюю ‎роль ‎сыграла ‎интернациональная‏ ‎постройка‏ ‎кавказской‏ ‎социал-демократии».

Данная ‎статья‏ ‎— ‎часть‏ ‎политической ‎войны‏ ‎за‏ ‎линию ‎российского‏ ‎марксизма. ‎Сталин ‎говорит ‎об ‎этом‏ ‎прямо.

Цитата: ‎«Перед‏ ‎нами‏ ‎два ‎принципиально ‎различных‏ ‎типа ‎организации:‏ ‎тип ‎интернациональной ‎сплоченности ‎и‏ ‎тип‏ ‎организационного ‎„размежевания“‏ ‎рабочих ‎по‏ ‎национальностям, ‎<…> ‎путь ‎„примирения“ ‎должен‏ ‎быть‏ ‎оставлен, ‎как‏ ‎утопический ‎и‏ ‎вредный. ‎<…> ‎Среднего ‎нет: ‎принципы‏ ‎побеждают,‏ ‎а‏ ‎не ‎„примиряются“.‏ ‎Итак ‎—‏ ‎принцип ‎интернационального‏ ‎сплочения‏ ‎рабочих, ‎как‏ ‎необходимый ‎пункт ‎в ‎решении ‎национального‏ ‎вопроса».

В ‎итоге‏ ‎выражаемая‏ ‎Сталиным ‎ленинская ‎линия‏ ‎победила. ‎Победила‏ ‎политически, ‎определив ‎будущее ‎российского‏ ‎и‏ ‎советского ‎марксизма.‏ ‎И ‎победила‏ ‎в ‎государственном ‎ключе, ‎получив ‎воплощения‏ ‎в‏ ‎виде ‎внутреннего‏ ‎устройства ‎Советского‏ ‎Союза.

Ленин

Ряд ‎ключевых ‎работ ‎по ‎национальной‏ ‎политике‏ ‎Ленин‏ ‎написал ‎в‏ ‎1913-14 ‎годах.‏ ‎В ‎этот‏ ‎момент‏ ‎лидер ‎большевиков‏ ‎воевал ‎с ‎описанной ‎Сталиным ‎«федерализацией»‏ ‎марксистского ‎движения.‏ ‎То‏ ‎есть ‎против ‎приоритета‏ ‎национального ‎фактора‏ ‎над ‎интернациональным. ‎Данная ‎политическая‏ ‎война‏ ‎за ‎марксистское‏ ‎движение ‎—‏ ‎контекст ‎всех ‎нижеприведенных ‎цитат.

Статья ‎Сталина,‏ ‎с‏ ‎которой ‎мы‏ ‎начали, ‎также‏ ‎была ‎написана ‎в ‎1913 ‎году‏ ‎и‏ ‎является‏ ‎важным ‎снарядом‏ ‎этой ‎войны.

Буржуазия‏ ‎учреждает ‎национальное‏ ‎государство.

Цитата:‏ ‎«Принцип ‎национальности‏ ‎исторически ‎неизбежен ‎в ‎буржуазном ‎обществе,‏ ‎и, ‎считаясь‏ ‎с‏ ‎этим ‎обществом, ‎марксист‏ ‎вполне ‎признает‏ ‎историческую ‎законность ‎национальных ‎движений.‏ ‎Но,‏ ‎чтобы ‎это‏ ‎признание ‎не‏ ‎превратилось ‎в ‎апологию ‎национализма, ‎надо,‏ ‎чтобы‏ ‎оно ‎ограничивалось‏ ‎строжайше ‎только‏ ‎тем, ‎что ‎есть ‎прогрессивного ‎в‏ ‎этих‏ ‎движениях,‏ ‎— ‎чтобы‏ ‎это ‎признание‏ ‎не ‎вело‏ ‎к‏ ‎затемнению ‎пролетарского‏ ‎сознания ‎буржуазной ‎идеологией». [Из ‎статьи ‎«Критические‏ ‎заметки ‎по‏ ‎национальному‏ ‎вопросу», ‎1913 ‎год]

Национальное‏ ‎государство ‎создает‏ ‎именно ‎буржуазия, ‎и ‎никто‏ ‎другой.‏ ‎Национальное ‎государство‏ ‎есть ‎политическая‏ ‎форма ‎воплощения ‎буржуа. ‎Оно ‎прогрессивно‏ ‎постольку,‏ ‎поскольку ‎ломает‏ ‎феодализм ‎и‏ ‎открывает ‎двери ‎в ‎следующий ‎этап‏ ‎—‏ ‎в‏ ‎социализм.

Цитата: ‎«Образование‏ ‎национальных ‎государств,‏ ‎наиболее ‎удовлетворяющих‏ ‎эти‏ ‎требованиям ‎современного‏ ‎капитализма, ‎является ‎поэтому ‎тенденцией ‎(стремлением)‏ ‎всякого ‎национального‏ ‎движения». [Из‏ ‎статьи ‎«О ‎праве‏ ‎наций ‎на‏ ‎самоопределение», ‎1914 ‎год]

Всякое ‎национальное‏ ‎движение‏ ‎стремится ‎создать‏ ‎национальное ‎государство.‏ ‎То ‎есть ‎всякое ‎национальное ‎движение‏ ‎является‏ ‎буржуазным.

Цитата: ‎«Развивающийся‏ ‎капитализм ‎знает‏ ‎две ‎исторические ‎тенденции ‎в ‎национальном‏ ‎вопросе.‏ ‎Первая:‏ ‎пробуждение ‎национальной‏ ‎жизни ‎и‏ ‎национальных ‎движений,‏ ‎борьба‏ ‎против ‎всякого‏ ‎национального ‎гнета, ‎создание ‎национальных ‎государств.‏ ‎Вторая: ‎развитие‏ ‎и‏ ‎учащение ‎всяческих ‎сношений‏ ‎между ‎нациями,‏ ‎ломка ‎национальных ‎перегородок, ‎создание‏ ‎интернационального‏ ‎единства ‎капитала,‏ ‎экономической ‎жизни‏ ‎вообще, ‎политики, ‎науки ‎и ‎т.‏ ‎д.‏ ‎Обе ‎тенденции‏ ‎суть ‎мировой‏ ‎закон ‎капитализма. ‎Первая ‎преобладает ‎в‏ ‎начале‏ ‎его‏ ‎развития, ‎вторая‏ ‎характеризует ‎зрелый‏ ‎и ‎идущий‏ ‎к‏ ‎своему ‎превращению‏ ‎в ‎социалистическое ‎общество ‎капитализм. ‎С‏ ‎обеими ‎тенденциями‏ ‎считается‏ ‎национальная ‎программа ‎марксистов,‏ ‎отстаивая, ‎во-первых,‏ ‎равноправие ‎наций ‎и ‎языков,‏ ‎недопустимость‏ ‎каких ‎бы‏ ‎то ‎ни‏ ‎было ‎привилегий ‎в ‎этом ‎отношении‏ ‎(а‏ ‎также ‎право‏ ‎наций ‎на‏ ‎самоопределение, ‎о ‎чем ‎ниже ‎особо),‏ ‎а‏ ‎во-вторых,‏ ‎принцип ‎интернационализма‏ ‎и ‎непримиримой‏ ‎борьбы ‎против‏ ‎заражения‏ ‎пролетариата ‎буржуазным‏ ‎национализмом, ‎хотя ‎бы ‎и ‎самым‏ ‎утонченным». [Из ‎статьи‏ ‎«Критические‏ ‎заметки ‎по ‎национальному‏ ‎вопросу», ‎1913‏ ‎год]

Капитализм ‎неизбежно ‎стремится ‎к‏ ‎созданию‏ ‎национального ‎государства.‏ ‎Это ‎неразрывная‏ ‎тройка: ‎капитализм, ‎буржуазия ‎и ‎национальное‏ ‎государство.

На‏ ‎первом ‎этапе,‏ ‎по ‎Ленину,‏ ‎капитализм ‎выполняет ‎свою ‎прогрессивную ‎миссию,‏ ‎способствуя‏ ‎становлению‏ ‎национального ‎движения,‏ ‎и ‎побуждает‏ ‎его ‎к‏ ‎созданию‏ ‎своих ‎государств‏ ‎(то ‎есть ‎к ‎борьбе ‎за‏ ‎независимость).

На ‎втором‏ ‎этапе‏ ‎(империалистическом), ‎капитализм ‎выходит‏ ‎за ‎рамки‏ ‎национального ‎государства ‎и ‎сам‏ ‎начинает‏ ‎ломать ‎их.‏ ‎На ‎этом‏ ‎этапе ‎возникает ‎интернациональное ‎и ‎всемирное‏ ‎противоречие‏ ‎между ‎буржуазией‏ ‎и ‎пролетариатом,‏ ‎что ‎создает ‎предпосылки ‎для ‎социалистической‏ ‎революции.

Цитата:‏ ‎«Мы‏ ‎заявили ‎в‏ ‎своих ‎тезисах,‏ ‎что ‎освобождение‏ ‎колоний‏ ‎есть ‎не‏ ‎что ‎иное, ‎как ‎самоопределение ‎наций.‏ ‎Европейцы ‎часто‏ ‎забывают,‏ ‎что ‎колониальные ‎народы‏ ‎тоже ‎нации,‏ ‎но ‎терпеть ‎такую ‎„забывчивость“‏ ‎значит‏ ‎терпеть ‎шовинизм». [Из‏ ‎статьи ‎«О‏ ‎карикатуре ‎на ‎марксизм ‎и ‎об‏ ‎„империалистическом‏ ‎экономизме“, ‎1916‏ ‎год]

Распад ‎колониальных‏ ‎империалистических ‎стран ‎на ‎национальные ‎государства‏ ‎«запрограммирован»‏ ‎логикой‏ ‎капиталистического ‎развития.‏ ‎Коммунисты, ‎по‏ ‎Ленину, ‎должны‏ ‎поддержать‏ ‎национально-освободительные ‎движения‏ ‎не ‎как ‎обязательно ‎социалистические, ‎а‏ ‎как ‎прогрессивные.‏ ‎Как‏ ‎освобождение ‎угнетаемых ‎наций‏ ‎от ‎гнета‏ ‎угнетающих.

Цитата: ‎«Перестроив ‎капитализм ‎в‏ ‎социализм,‏ ‎пролетариат ‎создает‏ ‎возможность ‎полного‏ ‎устранения ‎национального ‎гнета; ‎эта ‎возможность‏ ‎превратится‏ ‎в ‎действительность‏ ‎„только“ ‎—‏ ‎„только“! ‎— ‎при ‎полном ‎проведении‏ ‎демократии‏ ‎во‏ ‎всех ‎областях,‏ ‎вплоть ‎до‏ ‎определения ‎границ‏ ‎государства‏ ‎сообразно ‎„симпатиям“‏ ‎населения, ‎вплоть ‎до ‎полной ‎свободы‏ ‎отделения. ‎На‏ ‎этой‏ ‎базе, ‎в ‎свою‏ ‎очередь, ‎разовьется‏ ‎практически ‎абсолютное ‎устранение ‎малейших‏ ‎национальных‏ ‎трений, ‎малейшего‏ ‎национального ‎недоверия,‏ ‎создастся ‎ускоренное ‎сближение ‎и ‎слияние‏ ‎наций,‏ ‎которое ‎завершится‏ ‎отмиранием ‎государства.‏ ‎Вот ‎теория ‎марксизма, ‎от ‎которой‏ ‎ошибочно‏ ‎отошли‏ ‎наши ‎польские‏ ‎коллеги». [Из ‎статьи‏ ‎«Итоги ‎дискуссии‏ ‎о‏ ‎самоопределении», ‎1916‏ ‎год]

Социализм ‎в ‎полную ‎силу ‎«вступает‏ ‎в ‎игру»,‏ ‎когда‏ ‎капитализм ‎выходит ‎за‏ ‎рамки ‎национального‏ ‎государства. ‎Но ‎не ‎чтобы‏ ‎защитить‏ ‎и ‎отстоять‏ ‎национальное ‎государство,‏ ‎а ‎чтобы ‎снять ‎его. ‎Социалистическое‏ ‎строительство,‏ ‎как ‎пишет‏ ‎Ленин, ‎требует‏ ‎полной ‎реализации ‎демократической ‎программы. ‎То‏ ‎есть‏ ‎реализации‏ ‎всех ‎возможных‏ ‎буржуазных ‎свобод,‏ ‎с ‎последующим‏ ‎качественным‏ ‎скачком ‎при‏ ‎социализме.

Таким ‎образом, ‎социализм ‎на ‎первом‏ ‎шаге ‎поддерживает‏ ‎национальные‏ ‎государства, ‎а ‎на‏ ‎втором ‎шаге‏ ‎беспощадно ‎атакует ‎их, ‎и,‏ ‎в‏ ‎конечном ‎итоге,‏ ‎снимает ‎их‏ ‎на ‎новом ‎витке ‎истории. ‎Важно,‏ ‎что‏ ‎большевики ‎по‏ ‎Ленину ‎делают‏ ‎оба ‎шага ‎одновременно. ‎То ‎есть‏ ‎утверждают‏ ‎полную‏ ‎свободу ‎наций‏ ‎и ‎тут‏ ‎же ‎заковывают‏ ‎ее‏ ‎единой ‎броней‏ ‎пролетарского ‎интернационализма.

Цитата: ‎«Своеобразие ‎нашей ‎страны‏ ‎и ‎своеобразие‏ ‎исторического‏ ‎момента ‎создания ‎в‏ ‎ней ‎социал-демократии‏ ‎состоит ‎в ‎том, ‎во-1-х,‏ ‎что‏ ‎у ‎нас‏ ‎— ‎в‏ ‎отличие ‎от ‎Европы ‎— ‎социал-демократия‏ ‎начала‏ ‎складываться ‎до‏ ‎буржуазной ‎революции‏ ‎и ‎продолжает ‎складываться ‎во ‎время‏ ‎ее.‏ ‎<…>‏ ‎В ‎России‏ ‎буржуазно-демократическую ‎революцию‏ ‎считают ‎законченной‏ ‎только‏ ‎ликвидаторы, ‎а‏ ‎спутником ‎такой ‎революции ‎везде ‎в‏ ‎мире ‎были‏ ‎и‏ ‎бывают ‎национальные ‎движения.‏ ‎В ‎России‏ ‎как ‎раз ‎на ‎целом‏ ‎ряде‏ ‎окраин ‎мы‏ ‎видим ‎угнетенные‏ ‎нации, ‎пользующиеся ‎в ‎соседних ‎государствах‏ ‎большей‏ ‎свободой». [Из ‎статьи‏ ‎«О ‎национальной‏ ‎программе ‎РСДРП», ‎1913 ‎год]

В ‎России,‏ ‎по‏ ‎Ленину,‏ ‎складывается ‎процесс,‏ ‎в ‎котором‏ ‎буржуазного ‎национального‏ ‎государства‏ ‎еще ‎нет,‏ ‎а ‎невиданно ‎сильный ‎(для ‎добуржуазного‏ ‎этапа) ‎пролетариат‏ ‎уже‏ ‎есть.

Цитата: «Особенность ‎России ‎—‏ ‎невиданная ‎еще‏ ‎в ‎эпоху ‎буржуазных ‎революций‏ ‎сила‏ ‎пролетариата ‎и‏ ‎страшная ‎общая‏ ‎отсталость ‎страны, ‎объективно ‎вызывающая ‎необходимость‏ ‎в‏ ‎исключительно ‎быстром‏ ‎и ‎решительном‏ ‎движении ‎вперед, ‎под ‎угрозой ‎всяческих‏ ‎минусов‏ ‎и‏ ‎поражений». [Из ‎статьи‏ ‎«Критические ‎заметки‏ ‎по ‎национальному‏ ‎вопросу»,‏ ‎1913 ‎год]

Коммунисты‏ ‎«вступают ‎в ‎игру» ‎до ‎того,‏ ‎как ‎буржуазия‏ ‎реализовала‏ ‎свою ‎программу.

Право ‎наций‏ ‎на ‎самоопределение.

Цитата:‏ ‎«В ‎проекте ‎партийной ‎программы‏ ‎мы‏ ‎выставили ‎требование‏ ‎республики ‎с‏ ‎демократической ‎конституцией, ‎обеспечивающей, ‎между ‎прочим,‏ ‎„признание‏ ‎права ‎на‏ ‎самоопределение ‎за‏ ‎всеми ‎нациями, ‎входящими ‎в ‎состав‏ ‎государства“.‏ ‎<…>‏ ‎Социал-демократия ‎всегда‏ ‎будет ‎бороться‏ ‎против ‎всякой‏ ‎попытки‏ ‎путем ‎насилия‏ ‎или ‎какой ‎бы ‎то ‎ни‏ ‎было ‎несправедливости‏ ‎извне‏ ‎влиять ‎на ‎национальное‏ ‎самоопределение. ‎Но‏ ‎безусловное ‎признание ‎борьбы ‎за‏ ‎свободу‏ ‎самоопределения ‎вовсе‏ ‎не ‎обязывает‏ ‎нас ‎поддерживать ‎всякое ‎требование ‎национального‏ ‎самоопределения.‏ ‎Социал-демократия, ‎как‏ ‎партия ‎пролетариата,‏ ‎ставит ‎своей ‎положительной ‎и ‎главной‏ ‎задачей‏ ‎содействие‏ ‎самоопределению ‎не‏ ‎народов ‎и‏ ‎наций, ‎а‏ ‎пролетариата‏ ‎в ‎каждой‏ ‎национальности. ‎Мы ‎должны ‎всегда ‎и‏ ‎безусловно ‎стремиться‏ ‎к‏ ‎самому ‎тесному ‎соединению‏ ‎пролетариата ‎всех‏ ‎национальностей, ‎и ‎лишь ‎в‏ ‎отдельных,‏ ‎исключительных ‎случаях‏ ‎мы ‎можем‏ ‎выставлять ‎и ‎активно ‎поддерживать ‎требования,‏ ‎клонящиеся‏ ‎к ‎созданию‏ ‎нового ‎классового‏ ‎государства ‎или ‎к ‎замене ‎полного‏ ‎политического‏ ‎единства‏ ‎государства ‎более‏ ‎слабым ‎федеративным‏ ‎единством ‎и‏ ‎т.‏ ‎п.». [Из ‎статьи‏ ‎«Национальный ‎вопрос ‎в ‎нашей ‎программе»,‏ ‎1903 ‎год]

Ленин‏ ‎последовательно‏ ‎и ‎безапелляционно ‎говорит‏ ‎«да» ‎праву‏ ‎наций ‎на ‎самоопределение. ‎Чтобы‏ ‎тут‏ ‎же ‎сказать‏ ‎«нет» ‎национальному‏ ‎буржуазному ‎государству.

Цитата: ‎«Неужели ‎признание ‎права‏ ‎на‏ ‎самоопределение ‎наций‏ ‎требует ‎поддержки‏ ‎всякого ‎требования ‎всякой ‎нации ‎самоопределяться?‏ ‎Ведь‏ ‎признание‏ ‎права ‎всех‏ ‎граждан ‎устраивать‏ ‎свободные ‎союзы‏ ‎вовсе‏ ‎не ‎обязывает‏ ‎нас, ‎социал-демократов, ‎поддерживать ‎образование ‎всякого‏ ‎нового ‎союза,‏ ‎вовсе‏ ‎не ‎мешает ‎нам‏ ‎высказываться ‎и‏ ‎агитировать ‎против ‎нецелесообразности ‎и‏ ‎неразумности‏ ‎идеи ‎образовать‏ ‎такой-то ‎новый‏ ‎союз». [Из ‎статьи ‎«Национальный ‎вопрос ‎в‏ ‎нашей‏ ‎программе», ‎1903‏ ‎год]

Коммунисты ‎будут‏ ‎агитировать ‎против ‎любой ‎реализации ‎права‏ ‎наций‏ ‎на‏ ‎самоопределение, ‎если‏ ‎оно ‎противоречит‏ ‎курсу ‎на‏ ‎пролетарскую‏ ‎революцию. ‎То‏ ‎есть ‎буквально ‎против ‎каждой ‎попытки‏ ‎реализовать ‎такое‏ ‎право.

Цитата:‏ ‎«Марксист ‎не ‎может‏ ‎иначе ‎как‏ ‎условно ‎и ‎именно ‎под‏ ‎указанным‏ ‎выше ‎условием‏ ‎признавать ‎требование‏ ‎национальной ‎независимости». [Из ‎статьи ‎«Национальный ‎вопрос‏ ‎в‏ ‎нашей ‎программе»,‏ ‎1903 ‎год]

Условность‏ ‎признания ‎права ‎наций ‎на ‎самоопределение‏ ‎подразумевает‏ ‎признание‏ ‎прогрессивной ‎миссии‏ ‎буржуазии, ‎ломающей‏ ‎феодальный ‎порядок.‏ ‎И‏ ‎прогрессивному ‎восстанию‏ ‎угнетаемой ‎нации ‎против ‎угнетающей. ‎Но‏ ‎национальное ‎государство‏ ‎категорически‏ ‎не ‎является ‎целью‏ ‎для ‎социалистов.‏ ‎Оно ‎должно ‎быть ‎в‏ ‎конечном‏ ‎итоге ‎снято‏ ‎при ‎любых‏ ‎обстоятельствах.

Цитата: ‎«На ‎деле ‎среди ‎„вопросов‏ ‎европейской‏ ‎жизни“ ‎социализм‏ ‎стоит ‎на‏ ‎1-м ‎месте, ‎а ‎национальная ‎борьба‏ ‎—‏ ‎на‏ ‎9-м, ‎причем‏ ‎она ‎тем‏ ‎слабее ‎и‏ ‎безвреднее,‏ ‎чем ‎последовательнее‏ ‎проведен ‎демократизм». [Из ‎заметки ‎«Веховцы ‎и‏ ‎национализм», ‎1913‏ ‎год]

Национальная‏ ‎борьба, ‎с ‎позиции‏ ‎коммуниста, ‎подчинена‏ ‎пролетарской ‎революции ‎и, ‎как‏ ‎подчеркивается‏ ‎множество ‎раз,‏ ‎не ‎является‏ ‎самоцелью.

Серия ‎цитат, ‎в ‎которых ‎подчеркивается,‏ ‎что‏ ‎коммунисты ‎будут‏ ‎и ‎должны‏ ‎поддерживать ‎далеко ‎не ‎каждую ‎борьбу‏ ‎за‏ ‎независимость.

Цитата: «Маркс‏ ‎осыпал ‎беспощадными‏ ‎сарказмами ‎„гуманного“‏ ‎гражданина ‎Руге,‏ ‎показывая‏ ‎ему ‎на‏ ‎примере ‎угнетения ‎южной ‎Франции ‎северною,‏ ‎что ‎не‏ ‎всякое‏ ‎национальное ‎угнетение ‎и‏ ‎не ‎всегда‏ ‎вызывает ‎законное, ‎с ‎точки‏ ‎зрения‏ ‎демократии ‎и‏ ‎пролетариата, ‎стремление‏ ‎к ‎независимости». [Из ‎статьи ‎«Национальный ‎вопрос‏ ‎в‏ ‎нашей ‎программе»,‏ ‎1903 ‎год]

Цитата:‏ ‎«Признание ‎социал-демократией ‎права ‎всех ‎национальностей‏ ‎на‏ ‎самоопределение‏ ‎отнюдь ‎не‏ ‎означает ‎отказа‏ ‎с.-д. ‎от‏ ‎самостоятельной‏ ‎оценки ‎целесообразности‏ ‎государственного ‎отделения ‎той ‎или ‎иной‏ ‎нации ‎в‏ ‎каждом‏ ‎отдельном ‎случае. ‎Напротив,‏ ‎с.-д. ‎должны‏ ‎давать ‎именно ‎самостоятельную ‎оценку,‏ ‎считаясь‏ ‎как ‎с‏ ‎условиями ‎развития‏ ‎капитализма ‎и ‎угнетения ‎пролетариев ‎разных‏ ‎наций‏ ‎объединенной ‎буржуазией‏ ‎всех ‎национальностей,‏ ‎так ‎и ‎с ‎общими ‎задачами‏ ‎демократии,‏ ‎а‏ ‎в ‎первую‏ ‎голову ‎и‏ ‎больше ‎всего‏ ‎с‏ ‎интересами ‎классовой‏ ‎борьбы ‎пролетариата ‎за ‎социализм». [Из ‎заметки‏ ‎«Веховцы ‎и‏ ‎национализм»,‏ ‎1913 ‎год]

Цитата: ‎«Борьба‏ ‎против ‎всякого‏ ‎национального ‎гнета ‎— ‎безусловно‏ ‎да.‏ ‎Борьба ‎за‏ ‎всякое ‎национальное‏ ‎развитие, ‎за ‎„национальную ‎культуру“ ‎вообще‏ ‎—‏ ‎безусловно ‎нет.‏ ‎Экономическое ‎развитие‏ ‎капиталистического ‎общества ‎показывает ‎нам ‎во‏ ‎всем‏ ‎мире‏ ‎примеры ‎недоразвитых‏ ‎национальных ‎движений,‏ ‎примеры ‎образования‏ ‎крупных‏ ‎наций ‎из‏ ‎ряда ‎мелких ‎или ‎в ‎ущерб‏ ‎некоторым ‎мелким,‏ ‎примеры‏ ‎ассимиляции ‎наций. ‎<…>‏ ‎Пролетариат ‎же‏ ‎не ‎только ‎не ‎берется‏ ‎отстоять‏ ‎национальное ‎развитие‏ ‎каждой ‎нации,‏ ‎а, ‎напротив, ‎предостерегает ‎массы ‎от‏ ‎таких‏ ‎иллюзий, ‎отстаивает‏ ‎самую ‎полную‏ ‎свободу ‎капиталистического ‎оборота, ‎приветствует ‎всякую‏ ‎ассимиляцию‏ ‎наций‏ ‎за ‎исключением‏ ‎насильственной ‎или‏ ‎опирающейся ‎на‏ ‎привилегии». [Из‏ ‎статьи ‎«Критические‏ ‎заметки ‎по ‎национальному ‎вопросу», ‎1913‏ ‎год]

Цитата: ‎«Мы,‏ ‎социал-демократы,‏ ‎враги ‎всякого ‎национализма‏ ‎и ‎сторонники‏ ‎демократического ‎централизма. ‎Мы ‎противники‏ ‎партикуляризма,‏ ‎мы ‎убеждены,‏ ‎что ‎при‏ ‎прочих ‎равных ‎условиях ‎крупные ‎государства‏ ‎гораздо‏ ‎успешнее, ‎чем‏ ‎мелкие, ‎могут‏ ‎решить ‎задачи ‎экономического ‎прогресса ‎и‏ ‎задачи‏ ‎борьбы‏ ‎пролетариата ‎с‏ ‎буржуазией. ‎Но‏ ‎мы ‎ценим‏ ‎связь‏ ‎только ‎добровольную,‏ ‎а ‎никогда ‎не ‎насильственную. ‎Везде,‏ ‎где ‎мы‏ ‎видим‏ ‎насильственные ‎связи ‎между‏ ‎нациями, ‎мы,‏ ‎нисколько ‎не ‎проповедуя ‎непременно‏ ‎отделения‏ ‎каждой ‎нации,‏ ‎отстаиваем ‎безусловно‏ ‎и ‎решительно ‎право ‎каждой ‎нации‏ ‎политически‏ ‎самоопределиться, ‎т.‏ ‎е. ‎отделиться». [Из‏ ‎статьи ‎«К ‎вопросу ‎о ‎национальной‏ ‎политике»,‏ ‎1914‏ ‎год]

Цитата: ‎«Рабочий,‏ ‎ставящий ‎политическое‏ ‎единение ‎с‏ ‎буржуазией‏ ‎„своей“ ‎нации‏ ‎выше ‎полного ‎единства ‎с ‎пролетариями‏ ‎всех ‎наций,‏ ‎поступает‏ ‎вопреки ‎своим ‎интересам,‏ ‎вопреки ‎интересам‏ ‎социализма ‎и ‎интересам ‎демократии». [Из‏ ‎рукописи‏ ‎«Тезисы ‎по‏ ‎национальному ‎вопросу»,‏ ‎1913 ‎год]

Коммунисты ‎не ‎утверждают ‎нацию,‏ ‎они‏ ‎стремятся ‎снять‏ ‎ее ‎в‏ ‎интернациональном ‎пролетариате. ‎Говоря ‎«да» ‎праву‏ ‎наций‏ ‎на‏ ‎самоопределение, ‎Ленин‏ ‎тут ‎же‏ ‎подчеркивает ‎важность‏ ‎«растворения»‏ ‎(или ‎единения)‏ ‎всех ‎наций ‎в ‎едином ‎интернациональном‏ ‎всемирном ‎пролетарском‏ ‎движении.‏ ‎Но ‎это ‎вопрос‏ ‎будущего. ‎Сегодня‏ ‎— ‎«да» ‎полной ‎свободе‏ ‎наций.‏ ‎Завтра ‎—‏ ‎снятие ‎наций.

Цитата:‏ ‎«Пока ‎существуют ‎национальные ‎и ‎государственные‏ ‎различия‏ ‎между ‎народами‏ ‎и ‎странами,‏ ‎— ‎а ‎эти ‎различия ‎будут‏ ‎держаться‏ ‎еще‏ ‎очень ‎и‏ ‎очень ‎долго‏ ‎даже ‎после‏ ‎осуществления‏ ‎диктатуры ‎пролетариата‏ ‎во ‎всемирном ‎масштабе, ‎— ‎единство‏ ‎интернациональной ‎тактики‏ ‎коммунистического‏ ‎рабочего ‎движения ‎всех‏ ‎стран ‎требует‏ ‎не ‎устранения ‎разнообразия, ‎не‏ ‎уничтожения‏ ‎национальных ‎различий‏ ‎(это ‎—‏ ‎вздорная ‎мечта ‎для ‎настоящего ‎момента),‏ ‎а‏ ‎такого ‎применения‏ ‎основных ‎принципов‏ ‎коммунизма ‎(Советская ‎власть ‎и ‎диктатура‏ ‎пролетариата),‏ ‎которое‏ ‎бы ‎правильно‏ ‎видоизменяло ‎эти‏ ‎принципы ‎в‏ ‎частностях,‏ ‎правильно ‎приспособляло,‏ ‎применяло ‎их ‎к ‎национальным ‎и‏ ‎национально-государственным ‎различиям». [Из‏ ‎статьи‏ ‎«Детская ‎болезнь ‎„левизны“‏ ‎в ‎коммунизме»,‏ ‎1920 ‎год]

Даже ‎всемирная ‎пролетарская‏ ‎революция‏ ‎не ‎ведет‏ ‎автоматически ‎к‏ ‎снятию ‎национальных ‎различий, ‎которые ‎будут‏ ‎«держаться‏ ‎еще ‎очень‏ ‎и ‎очень‏ ‎долго ‎даже ‎после ‎осуществления ‎диктатуры‏ ‎пролетариата‏ ‎во‏ ‎всемирном ‎масштабе».‏ ‎Тем ‎более,‏ ‎не ‎ведет‏ ‎к‏ ‎такому ‎снятию‏ ‎пролетарская ‎революция ‎в ‎отдельной ‎взятой‏ ‎стране. ‎Потому‏ ‎на‏ ‎повестке ‎Союзного ‎Союза‏ ‎(напомню, ‎статья‏ ‎написана ‎Лениным ‎в ‎1920‏ ‎году)‏ ‎оказывается ‎полная‏ ‎реализация ‎свободы‏ ‎наций, ‎призванная ‎сгладить ‎все ‎национальные‏ ‎противоречия.

Цитата:‏ ‎«Пролетарский ‎авангард‏ ‎идейно ‎завоеван.‏ ‎Это ‎главное. ‎Без ‎этого ‎нельзя‏ ‎сделать‏ ‎и‏ ‎первого ‎шага‏ ‎к ‎победе.‏ ‎Но ‎от‏ ‎этого‏ ‎еще ‎довольно‏ ‎далеко ‎до ‎победы. ‎С ‎одним‏ ‎авангардом ‎победить‏ ‎нельзя.‏ ‎Бросить ‎один ‎только‏ ‎авангард ‎в‏ ‎решительный ‎бой, ‎пока ‎весь‏ ‎класс,‏ ‎пока ‎широкие‏ ‎массы ‎не‏ ‎заняли ‎позиции ‎либо ‎прямой ‎поддержки‏ ‎авангарда,‏ ‎либо, ‎по‏ ‎крайней ‎мере,‏ ‎благожелательного ‎нейтралитета ‎по ‎отношению ‎к‏ ‎нему‏ ‎и‏ ‎полной ‎неспособности‏ ‎поддерживать ‎его‏ ‎противника, ‎было‏ ‎бы‏ ‎не ‎только‏ ‎глупостью, ‎но ‎и ‎преступлением». [Из ‎статьи‏ ‎«Детская ‎болезнь‏ ‎„левизны“‏ ‎в ‎коммунизме», ‎1920‏ ‎год]

Польша ‎должна‏ ‎остаться ‎в ‎составе ‎России.

Цитата:‏ ‎«Не‏ ‎обращать ‎внимания‏ ‎на ‎изменившиеся‏ ‎с ‎тех ‎пор ‎условия, ‎отстаивать‏ ‎старые‏ ‎решения ‎марксизма‏ ‎— ‎значит‏ ‎быть ‎верным ‎букве, ‎а ‎не‏ ‎духу‏ ‎учения,‏ ‎значит ‎повторять‏ ‎по ‎памяти‏ ‎прежние ‎выводы,‏ ‎не‏ ‎умея ‎воспользоваться‏ ‎приемами ‎марксистского ‎исследования ‎для ‎анализа‏ ‎новой ‎политической‏ ‎ситуации.‏ ‎<…> ‎Тогда ‎революционною‏ ‎была ‎именно‏ ‎Польша ‎в ‎целом, ‎не‏ ‎только‏ ‎крестьянство, ‎но‏ ‎и ‎масса‏ ‎дворянства. ‎<…> ‎Теперь ‎правящие ‎классы‏ ‎Польши,‏ ‎шляхта ‎в‏ ‎Германии ‎и‏ ‎Австрии, ‎промышленные ‎и ‎финансовые ‎тузы‏ ‎в‏ ‎России‏ ‎выступают ‎в‏ ‎качестве ‎сторонников‏ ‎правящих ‎классов‏ ‎в‏ ‎угнетающих ‎Польшу‏ ‎странах, ‎а ‎наряду ‎с ‎польским‏ ‎пролетариатом, ‎геройски‏ ‎перенявшим‏ ‎великие ‎традиции ‎старой‏ ‎революционной ‎Польши,‏ ‎борется ‎за ‎свое ‎освобождение‏ ‎пролетариат‏ ‎немецкий ‎и‏ ‎русский. ‎<…>‏ ‎в ‎1902 ‎году ‎Меринг, ‎исследуя‏ ‎эволюцию‏ ‎польского ‎вопроса‏ ‎с ‎1848‏ ‎года ‎по ‎настоящее ‎время, ‎пришел‏ ‎к‏ ‎такому‏ ‎выводу: ‎„Если‏ ‎бы ‎польский‏ ‎пролетариат ‎захотел‏ ‎написать‏ ‎на ‎своем‏ ‎знамени ‎восстановление ‎польского ‎классового ‎государства,‏ ‎о ‎котором‏ ‎и‏ ‎слышать ‎не ‎хотят‏ ‎сами ‎господствующие‏ ‎классы, ‎то ‎он ‎разыграл‏ ‎бы‏ ‎историческую ‎шуточную‏ ‎комедию: ‎с‏ ‎имущими ‎классами ‎такое ‎приключение ‎бывает‏ ‎(как,‏ ‎например, ‎с‏ ‎польским ‎дворянством‏ ‎в ‎1791 ‎году), ‎но ‎рабочий‏ ‎класс‏ ‎не‏ ‎должен ‎опускаться‏ ‎до ‎этого.‏ ‎<…> ‎интересы‏ ‎категорически‏ ‎повелевают, ‎чтобы‏ ‎польские ‎рабочие ‎во ‎всех ‎трех‏ ‎государствах, ‎разделивших‏ ‎Польшу,‏ ‎боролись ‎вместе ‎со‏ ‎своими ‎товарищами‏ ‎по ‎классовому ‎положению ‎плечо‏ ‎с‏ ‎плечом, ‎без‏ ‎всякой ‎задней‏ ‎мысли. ‎Прошли ‎те ‎времена, ‎когда‏ ‎буржуазная‏ ‎революция ‎могла‏ ‎создать ‎свободную‏ ‎Польшу; ‎в ‎настоящее ‎время ‎возрождение‏ ‎Польши‏ ‎возможно‏ ‎лишь ‎посредством‏ ‎социальной ‎революции,‏ ‎когда ‎современный‏ ‎пролетариат‏ ‎разобьет ‎свои‏ ‎цепи“. ‎Мы ‎вполне ‎подписываемся ‎под‏ ‎таким ‎выводом‏ ‎Меринга.‏ ‎<…> ‎не ‎смущаясь‏ ‎нисколько ‎шовинистическими‏ ‎и ‎оппортунистическими ‎выходками, ‎мы‏ ‎всегда‏ ‎будем ‎говорить‏ ‎польскому ‎рабочему:‏ ‎только ‎самый ‎полный ‎и ‎самый‏ ‎тесный‏ ‎союз ‎с‏ ‎русским ‎пролетариатом‏ ‎способен ‎удовлетворить ‎требованиям ‎текущей, ‎данной‏ ‎политической‏ ‎борьбы‏ ‎против ‎самодержавия,‏ ‎только ‎такой‏ ‎союз ‎даст‏ ‎гарантию‏ ‎полного ‎политического‏ ‎и ‎экономического ‎освобождения». [Из ‎статьи ‎«Национальный‏ ‎вопрос ‎в‏ ‎нашей‏ ‎программе», ‎1903 ‎год]

Маркс‏ ‎поддерживает ‎выход‏ ‎Польши ‎из ‎состава ‎России,‏ ‎что‏ ‎было ‎правильно‏ ‎«тогда», ‎объясняет‏ ‎Ленин ‎(и ‎вслед ‎за ‎ним‏ ‎Сталин,‏ ‎см. ‎выше).‏ ‎Но ‎«теперь»‏ ‎борьба ‎за ‎независимость ‎Польши ‎представляет‏ ‎собой‏ ‎реакционное‏ ‎движение, ‎которое‏ ‎в ‎полной‏ ‎мере ‎снимает‏ ‎российское‏ ‎коммунистическое ‎движение.

«Не‏ ‎смущаясь ‎нисколько ‎шовинистическими ‎и ‎оппортунистическими‏ ‎выходками», ‎российские‏ ‎коммунисты‏ ‎по ‎Ленину ‎настаивают‏ ‎на ‎сохранении‏ ‎Польши ‎в ‎составе ‎России.‏ ‎Для‏ ‎единой ‎борьбы‏ ‎русских ‎и‏ ‎польских ‎пролетариев ‎за ‎дело ‎пролетарской‏ ‎революции.

Цитата: «Польша‏ ‎является ‎помехой‏ ‎социалистическому ‎движению‏ ‎из-за ‎польской ‎буржуазии. ‎Весь ‎свет‏ ‎гори‏ ‎огнем,‏ ‎— ‎лишь‏ ‎бы ‎была‏ ‎свободна ‎Польша.‏ ‎Конечно,‏ ‎такая ‎постановка‏ ‎вопроса ‎есть ‎насмешка ‎над ‎интернационализмом.‏ ‎Конечно, ‎теперь‏ ‎насилие‏ ‎царит ‎над ‎Польшей,‏ ‎но ‎чтобы‏ ‎польские ‎националисты ‎рассчитывали ‎на‏ ‎освобождение‏ ‎ее ‎Россией‏ ‎— ‎это‏ ‎измена ‎Интернационалу. ‎А ‎польские ‎националисты‏ ‎так‏ ‎пропитали ‎своими‏ ‎взглядами ‎польский‏ ‎народ, ‎что ‎там ‎так ‎и‏ ‎смотрят.‏ ‎Громадная,‏ ‎историческая ‎заслуга‏ ‎товарищей ‎польских‏ ‎социал-демократов ‎та,‏ ‎что‏ ‎они ‎выдвинули‏ ‎лозунг ‎интернационализма ‎и ‎сказали: ‎нам‏ ‎всего ‎важнее‏ ‎братский‏ ‎союз ‎с ‎пролетариатом‏ ‎всех ‎остальных‏ ‎стран, ‎и ‎мы ‎никогда‏ ‎на‏ ‎войну ‎за‏ ‎освобождение ‎Польши‏ ‎не ‎пойдем. ‎В ‎этом ‎их‏ ‎заслуга,‏ ‎и ‎поэтому‏ ‎мы ‎всегда‏ ‎только ‎этих ‎польских ‎товарищей ‎социал-демократов‏ ‎считали‏ ‎социалистами». [Из‏ ‎«Речи ‎по‏ ‎национальному ‎вопросу»,‏ ‎май ‎1917‏ ‎года]

Борьба‏ ‎за ‎независимость‏ ‎Польши ‎объявлена ‎реакционной ‎прямым ‎текстом.‏ ‎Это ‎не‏ ‎значит,‏ ‎что ‎большевики ‎по‏ ‎Ленину ‎отказываются‏ ‎от ‎права ‎польской ‎нации‏ ‎на‏ ‎самоопределение. ‎Они‏ ‎его ‎утверждают‏ ‎— ‎в ‎снятом ‎виде ‎—‏ ‎в‏ ‎составе ‎России.‏ ‎Но ‎если‏ ‎поляки ‎решат ‎иначе, ‎то ‎большевики‏ ‎примут‏ ‎их‏ ‎выбор.

Украина ‎должна‏ ‎остаться ‎в‏ ‎составе ‎России.

Цитата:‏ ‎«Возьмите‏ ‎Россию ‎и‏ ‎отношение ‎великороссов ‎к ‎украинцам. ‎Разумеется,‏ ‎всякий ‎демократ,‏ ‎не‏ ‎говоря ‎уже ‎о‏ ‎марксисте, ‎будет‏ ‎решительно ‎бороться ‎против ‎неслыханного‏ ‎унижения‏ ‎украинцев ‎и‏ ‎требовать ‎полного‏ ‎равноправия ‎их. ‎Но ‎было ‎бы‏ ‎прямой‏ ‎изменой ‎социализму‏ ‎и ‎глупенькой‏ ‎политикой ‎даже ‎с ‎точки ‎зрения‏ ‎буржуазных‏ ‎„национальных‏ ‎задач“ ‎украинцев‏ ‎— ‎ослаблять‏ ‎существующую ‎теперь,‏ ‎в‏ ‎пределах ‎одного‏ ‎государства, ‎связь ‎и ‎союз ‎украинского‏ ‎и ‎великорусского‏ ‎пролетариата.‏ ‎Г-н ‎Лев ‎Юркевич,‏ ‎называющий ‎себя‏ ‎тоже ‎„марксистом“ ‎(бедный ‎Маркс!),‏ ‎дает‏ ‎образец ‎этой‏ ‎глупенькой ‎политики.‏ ‎В ‎1906 ‎году, ‎— ‎пишет‏ ‎г.‏ ‎Юркевич, ‎—‏ ‎Соколовский ‎(Басок)‏ ‎и ‎Лукашевич ‎(Тучапский) ‎утверждали, ‎что‏ ‎украинский‏ ‎пролетариат‏ ‎совершенно ‎обрусел‏ ‎и ‎особая‏ ‎организация ‎ему‏ ‎не‏ ‎нужна. ‎Не‏ ‎пытаясь ‎привести ‎ни ‎единого ‎факта‏ ‎по ‎существу‏ ‎вопроса,‏ ‎г. ‎Юркевич ‎обрушивается‏ ‎за ‎это‏ ‎на ‎обоих, ‎истерически ‎вопя‏ ‎—‏ ‎совершенно ‎в‏ ‎духе ‎самого‏ ‎низкопробного, ‎тупого ‎и ‎реакционного ‎национализма‏ ‎—‏ ‎что ‎это-де‏ ‎„национальная ‎пассивность“,‏ ‎„национальное ‎отречение“, ‎что ‎эти ‎люди‏ ‎„раскололи‏ ‎(!!)‏ ‎украинских ‎марксистов“‏ ‎и ‎т.‏ ‎п. ‎У‏ ‎нас‏ ‎теперь, ‎несмотря‏ ‎на ‎„подъем ‎национального ‎украинского ‎сознания‏ ‎среди ‎рабочих“,‏ ‎меньшинство‏ ‎рабочих ‎„национально ‎сознательно“,‏ ‎а ‎большинство,‏ ‎— ‎уверяет ‎г. ‎Юркевич,‏ ‎—‏ ‎„находится ‎еще‏ ‎под ‎влиянием‏ ‎российской ‎культуры“. ‎И ‎наше ‎дело,‏ ‎—‏ ‎восклицает ‎националистический‏ ‎мещанин, ‎—‏ ‎„не ‎идти ‎за ‎массами, ‎а‏ ‎вести‏ ‎их‏ ‎за ‎собой,‏ ‎выяснять ‎им‏ ‎национальные ‎задачи‏ ‎(национальну‏ ‎справу)“ ‎(„Дзвiн“,‏ ‎с. ‎89). ‎Все ‎это ‎рассуждение‏ ‎г. ‎Юркевича‏ ‎—‏ ‎целиком ‎буржуазно-националистическое. ‎Но‏ ‎даже ‎с‏ ‎точки ‎зрения ‎буржуазных ‎националистов,‏ ‎из‏ ‎которых ‎одни‏ ‎хотят ‎полного‏ ‎равноправия ‎и ‎автономии ‎Украины, ‎а‏ ‎другие‏ ‎— ‎независимого‏ ‎украинского ‎государства,‏ ‎это ‎рассуждение ‎не ‎выдерживает ‎критики.‏ ‎Противником‏ ‎освободительных‏ ‎стремлений ‎украинцев‏ ‎является ‎класс‏ ‎помещиков ‎великорусских‏ ‎и‏ ‎польских, ‎затем‏ ‎буржуазия ‎тех ‎же ‎двух ‎наций.‏ ‎Какая ‎общественная‏ ‎сила‏ ‎способна ‎к ‎отпору‏ ‎этим ‎классам?‏ ‎Первое ‎десятилетие ‎XX ‎века‏ ‎дало‏ ‎фактический ‎ответ:‏ ‎эта ‎сила‏ ‎исключительно ‎рабочий ‎класс, ‎ведущий ‎за‏ ‎собой‏ ‎демократическое ‎крестьянство.‏ ‎Стремясь ‎разделить‏ ‎и ‎тем ‎ослабить ‎действительно ‎демократическую‏ ‎силу,‏ ‎при‏ ‎победе ‎которой‏ ‎было ‎бы‏ ‎невозможно ‎национальное‏ ‎насилие,‏ ‎г. ‎Юркевич‏ ‎изменяет ‎интересам ‎не ‎только ‎демократии‏ ‎вообще, ‎но‏ ‎и‏ ‎своей ‎родины, ‎Украины.‏ ‎При ‎едином‏ ‎действии ‎пролетариев ‎великорусских ‎и‏ ‎украинских‏ ‎свободная ‎Украина‏ ‎возможна, ‎без‏ ‎такого ‎единства ‎о ‎ней ‎не‏ ‎может‏ ‎быть ‎и‏ ‎речи». [Из ‎статьи‏ ‎«Критические ‎заметки ‎по ‎национальному ‎вопросу»,‏ ‎1913‏ ‎год]

Украинство‏ ‎описано ‎красочно,‏ ‎и ‎следование‏ ‎ему ‎прямо‏ ‎названо‏ ‎«прямой ‎изменой‏ ‎социализму». ‎Ленин ‎выступает ‎против ‎разрыва‏ ‎между ‎русским‏ ‎и‏ ‎украинским ‎народом.

И ‎ищет‏ ‎опору ‎среди‏ ‎украинских ‎коммунистов.

Цитата: ‎«Страшно ‎важно,‏ ‎чтобы‏ ‎из ‎среды‏ ‎украинских ‎с.-д.‏ ‎раздался ‎голос ‎за ‎единство ‎против‏ ‎деления‏ ‎рабочих ‎по‏ ‎нациям». [Из ‎письма‏ ‎Инессе ‎Арманд, ‎1914 ‎год]

Ровно ‎в‏ ‎этой‏ ‎логике‏ ‎Ленин ‎хвалил‏ ‎статью ‎Сталина‏ ‎(см. ‎выше).‏ ‎Ленин‏ ‎увидел ‎в‏ ‎Сталине ‎свою ‎опору ‎на ‎Кавказе.

Финляндия‏ ‎должна ‎остаться‏ ‎в‏ ‎составе ‎России.

Цитата: ‎«В‏ ‎России ‎есть‏ ‎две ‎нации, ‎наиболее ‎культурные‏ ‎и‏ ‎наиболее ‎обособленные‏ ‎в ‎силу‏ ‎целого ‎ряда ‎исторических ‎и ‎бытовых‏ ‎условий,‏ ‎которые ‎легче‏ ‎всего ‎и‏ ‎„естественнее“ ‎всего ‎могли ‎бы ‎осуществить‏ ‎свое‏ ‎право‏ ‎на ‎отделение.‏ ‎Это ‎—‏ ‎Финляндия ‎и‏ ‎Польша.‏ ‎Опыт ‎революции‏ ‎1905 ‎года ‎показал, ‎что ‎даже‏ ‎в ‎этих‏ ‎двух‏ ‎нациях ‎господствующие ‎классы,‏ ‎помещики ‎и‏ ‎буржуазия, ‎отрекаются ‎от ‎революционной‏ ‎борьбы‏ ‎за ‎свободу‏ ‎и ‎ищут‏ ‎сближения ‎с ‎господствующими ‎классами ‎в‏ ‎России‏ ‎и ‎с‏ ‎царской ‎монархией‏ ‎из ‎боязни ‎перед ‎революционным ‎пролетариатом‏ ‎Финляндии‏ ‎и‏ ‎Польши. ‎Поэтому‏ ‎социал-демократия ‎со‏ ‎всей ‎энергией‏ ‎должна‏ ‎предостерегать ‎пролетариат‏ ‎и ‎трудящиеся ‎классы ‎всех ‎национальностей‏ ‎от ‎прямого‏ ‎обмана‏ ‎их ‎националистическими ‎лозунгами‏ ‎„своей“ ‎буржуазии,‏ ‎которая ‎сладенькими ‎или ‎пылкими‏ ‎речами‏ ‎о ‎„родине“‏ ‎старается ‎разделить‏ ‎пролетариат ‎и ‎отвлечь ‎его ‎внимание‏ ‎от‏ ‎проделок ‎буржуазии,‏ ‎вступающей ‎и‏ ‎в ‎экономический ‎и ‎в ‎политический‏ ‎союз‏ ‎с‏ ‎буржуазией ‎других‏ ‎наций ‎и‏ ‎с ‎царской‏ ‎монархией.‏ ‎Пролетариат ‎не‏ ‎может ‎вести ‎борьбы ‎за ‎социализм‏ ‎и ‎отстаивать‏ ‎свои‏ ‎повседневные ‎экономические ‎интересы‏ ‎без ‎самого‏ ‎тесного ‎и ‎полного ‎союза‏ ‎рабочих‏ ‎всех ‎наций‏ ‎во ‎всех‏ ‎без ‎исключения ‎рабочих ‎организациях». [Из ‎рукописи‏ ‎«Тезисы‏ ‎по ‎национальному‏ ‎вопросу», ‎1913‏ ‎год]

Ленин ‎последовательно ‎описывает ‎логику ‎двойного‏ ‎шага,‏ ‎в‏ ‎котором ‎реализуется‏ ‎святое ‎право‏ ‎наций ‎на‏ ‎самоопределение‏ ‎и ‎тут‏ ‎же ‎происходит ‎сборка ‎всех ‎наций‏ ‎в ‎единое‏ ‎централизованное‏ ‎государство.

Все ‎должны ‎остаться‏ ‎в ‎составе‏ ‎России.

Цитата: ‎«То, ‎что ‎мы‏ ‎сказали‏ ‎о ‎польском‏ ‎вопросе, ‎применимо‏ ‎целиком ‎и ‎ко ‎всякому ‎другому‏ ‎национальному‏ ‎вопросу. ‎<…>‏ ‎Чем ‎больше‏ ‎сознаем ‎мы ‎необходимость ‎единства, ‎чем‏ ‎тверже‏ ‎убеждены‏ ‎мы ‎в‏ ‎невозможности ‎общего‏ ‎натиска ‎на‏ ‎самодержавие‏ ‎без ‎полного‏ ‎единства, ‎чем ‎резче ‎выступает ‎обязательность‏ ‎централистической ‎организации‏ ‎борьбы‏ ‎при ‎наших ‎политических‏ ‎порядках, ‎—‏ ‎тем ‎меньше ‎склонны ‎мы‏ ‎довольствоваться‏ ‎„простым“, ‎но‏ ‎кажущимся ‎и‏ ‎глубоко ‎фальшивым ‎по ‎своей ‎сущности‏ ‎решением‏ ‎вопроса». [Из ‎статьи‏ ‎«Национальный ‎вопрос‏ ‎в ‎нашей ‎программе», ‎1903 ‎год]

Как‏ ‎именно‏ ‎устроено‏ ‎единое ‎государство‏ ‎по ‎Ленину.

Централизованное‏ ‎пролетарское ‎государство.

Цитата:‏ ‎«Марксисты,‏ ‎разумеется, ‎относятся‏ ‎враждебно ‎к ‎федерации ‎и ‎децентрализации‏ ‎— ‎по‏ ‎той‏ ‎простой ‎причине, ‎что‏ ‎капитализм ‎требует‏ ‎для ‎своего ‎развития ‎возможно‏ ‎более‏ ‎крупных ‎и‏ ‎возможно ‎более‏ ‎централизованных ‎государств. ‎При ‎прочих ‎равных‏ ‎условиях,‏ ‎сознательный ‎пролетариат‏ ‎всегда ‎будет‏ ‎отстаивать ‎более ‎крупное ‎государство. ‎Он‏ ‎всегда‏ ‎будет‏ ‎бороться ‎против‏ ‎средневекового ‎партикуляризма,‏ ‎всегда ‎будет‏ ‎приветствовать‏ ‎возможно ‎тесное‏ ‎экономическое ‎сплочение ‎крупных ‎территорий, ‎на‏ ‎которых ‎бы‏ ‎могла‏ ‎широко ‎развернуться ‎борьба‏ ‎пролетариата ‎с‏ ‎буржуазией. ‎Широкое ‎и ‎быстрое‏ ‎развитие‏ ‎производительных ‎сил‏ ‎капитализмом ‎требует‏ ‎больших, ‎государственно-сплоченных ‎и ‎объединенных, ‎территорий,‏ ‎на‏ ‎которых ‎только‏ ‎и ‎может‏ ‎сплотиться, ‎уничтожая ‎все ‎старые, ‎средне-вековые,‏ ‎сословные,‏ ‎узкоместные,‏ ‎мелконациональные, ‎вероисповедные‏ ‎и ‎прочие‏ ‎перегородки, ‎класс‏ ‎буржуазии,‏ ‎— ‎а‏ ‎вместе ‎с ‎ним ‎и ‎его‏ ‎неизбежный ‎антипод‏ ‎—‏ ‎класс ‎пролетариев. ‎<…>‏ ‎пока ‎и‏ ‎поскольку ‎разные ‎нации ‎составляют‏ ‎единое‏ ‎государство, ‎марксисты‏ ‎ни ‎в‏ ‎каком ‎случае ‎не ‎будут ‎проповедовать‏ ‎ни‏ ‎федеративного ‎принципа,‏ ‎ни ‎децентрализации.‏ ‎Централизованное ‎крупное ‎государство ‎есть ‎громадный‏ ‎исторический‏ ‎шаг‏ ‎вперед ‎от‏ ‎средневековой ‎раздробленности‏ ‎к ‎будущему‏ ‎социалистическому‏ ‎единству ‎всего‏ ‎мира, ‎и ‎иначе ‎как ‎через‏ ‎такое ‎государство‏ ‎(неразрывно‏ ‎связанное ‎с ‎капитализмом)‏ ‎нет ‎и‏ ‎быть ‎не ‎может ‎пути‏ ‎к‏ ‎социализму». [Из ‎статьи‏ ‎«Критические ‎заметки‏ ‎по ‎национальному ‎вопросу», ‎1913 ‎год]

Ленин‏ ‎последовательно‏ ‎выступает ‎за‏ ‎максимально ‎большое‏ ‎централизованное ‎государство, ‎соглашаясь ‎с ‎тем,‏ ‎что‏ ‎на‏ ‎определенном ‎этапе‏ ‎оно ‎может‏ ‎быть ‎буржуазным.‏ ‎Чем‏ ‎больше, ‎централизованнее‏ ‎и ‎сильнее ‎буржуазное ‎государство, ‎тем‏ ‎быстрее ‎оно‏ ‎создаст‏ ‎предпосылки ‎для ‎пролетарской‏ ‎революции.

Цитата: ‎«Но‏ ‎непозволительно ‎было ‎бы ‎забывать,‏ ‎что,‏ ‎отстаивая ‎централизм,‏ ‎мы ‎отстаиваем‏ ‎исключительно ‎демократический ‎централизм. ‎<…> ‎Демократический‏ ‎централизм‏ ‎не ‎только‏ ‎не ‎исключает‏ ‎местного ‎самоуправления ‎с ‎автономией ‎областей,‏ ‎отличающихся‏ ‎особыми‏ ‎хозяйственными ‎и‏ ‎бытовыми ‎условиями,‏ ‎особым ‎национальным‏ ‎составом‏ ‎населения ‎и‏ ‎т. ‎п., ‎а, ‎напротив, ‎необходимо‏ ‎требует ‎и‏ ‎того‏ ‎и ‎другого. ‎У‏ ‎нас ‎смешивают‏ ‎постоянно ‎централизм ‎с ‎произволом‏ ‎и‏ ‎бюрократизмом». [Из ‎статьи‏ ‎«Критические ‎заметки‏ ‎по ‎национальному ‎вопросу», ‎1913 ‎год]

Централизованное‏ ‎государство‏ ‎по ‎Ленину‏ ‎сочетается ‎с‏ ‎территориальными ‎национальными ‎автономиями ‎и ‎даже‏ ‎востребует‏ ‎их,‏ ‎при ‎наличии‏ ‎соответствующих ‎социально-экономических‏ ‎предпосылок ‎(компактном‏ ‎проживании‏ ‎находящегося ‎в‏ ‎меньшинстве ‎этноса ‎и ‎т. ‎д.).

Цитата:‏ ‎«Конечно, ‎для‏ ‎марксиста,‏ ‎при ‎прочих ‎равных‏ ‎условиях, ‎всегда‏ ‎предпочтительнее ‎крупные ‎государства, ‎чем‏ ‎мелкие.‏ ‎Но ‎смешно‏ ‎и ‎реакционно‏ ‎одно ‎допущение ‎мысли ‎о ‎равенстве‏ ‎условий‏ ‎при ‎царской‏ ‎монархии ‎с‏ ‎условиями ‎всех ‎европейских ‎и ‎большинства‏ ‎азиатских‏ ‎стран.‏ ‎Отрицание ‎права‏ ‎на ‎самоопределение‏ ‎наций ‎в‏ ‎современной‏ ‎России ‎является‏ ‎поэтому ‎несомненным ‎оппортунизмом ‎и ‎отказом‏ ‎от ‎борьбы‏ ‎с‏ ‎всесильным ‎доныне ‎черносотенным‏ ‎великорусским ‎национализмом». [Из‏ ‎статьи ‎«О ‎национальной ‎программе‏ ‎РСДРП»,‏ ‎1913 ‎год]

Коммунисты‏ ‎по ‎Ленину‏ ‎должны ‎бороться ‎против ‎русского ‎национального‏ ‎государства‏ ‎(«черносотенного ‎великорусского‏ ‎национализма»), ‎которому‏ ‎противопоставляется ‎пролетарский ‎интернационализм ‎и ‎социализм.

Цитата:‏ ‎«Признание‏ ‎права‏ ‎на ‎самоопределение‏ ‎„играет ‎на‏ ‎руку“ ‎„самому‏ ‎отъявленному‏ ‎буржуазному ‎национализму“,‏ ‎уверяет ‎г. ‎Семковский. ‎Это ‎—‏ ‎ребяческий ‎вздор,‏ ‎ибо‏ ‎признание ‎этого ‎права‏ ‎нисколько ‎не‏ ‎исключает ‎ни ‎пропаганды ‎и‏ ‎агитации‏ ‎против ‎отделения,‏ ‎ни ‎разоблачения‏ ‎буржуазного ‎национализма. ‎Зато ‎совершенно ‎неоспоримо,‏ ‎что‏ ‎отрицание ‎права‏ ‎на ‎отделение‏ ‎„играет ‎на ‎руку“ ‎самому ‎отъявленному‏ ‎великорусскому‏ ‎черносотенному‏ ‎национализму!». [Из ‎статьи‏ ‎«О ‎национальной‏ ‎программе ‎РСДРП»,‏ ‎1913‏ ‎год]

Единство ‎страны‏ ‎с ‎отрицанием ‎права ‎наций ‎на‏ ‎самоопределение ‎—‏ ‎это‏ ‎русское ‎национальное ‎государство.

Единство‏ ‎страны ‎с‏ ‎утверждением ‎права ‎наций ‎на‏ ‎самоопределение‏ ‎и ‎его‏ ‎одновременным ‎снятием‏ ‎— ‎это ‎Советский ‎Союз.

Цитата: ‎«Разграничение‏ ‎наций‏ ‎в ‎пределах‏ ‎одного ‎государства‏ ‎вредно, ‎и ‎мы, ‎марксисты, ‎стремимся‏ ‎сблизить‏ ‎и‏ ‎слить ‎их.‏ ‎Не ‎„разграничение“‏ ‎наций ‎—‏ ‎наша‏ ‎цель, ‎а‏ ‎обеспечение ‎полной ‎демократией ‎их ‎равноправия‏ ‎и ‎столь‏ ‎же‏ ‎мирного ‎(сравнительно) ‎сожительства,‏ ‎как ‎в‏ ‎Швейцарии». [Из ‎статьи ‎«Еще ‎о‏ ‎разделении‏ ‎школьного ‎дела‏ ‎по ‎национальностям»,‏ ‎1913 ‎год]

Это ‎очень ‎важный ‎момент.‏ ‎Национальное‏ ‎государство ‎сливает‏ ‎всех ‎граждан‏ ‎в ‎единое ‎целое ‎— ‎в‏ ‎одну‏ ‎нацию.‏ ‎Но ‎и‏ ‎Советский ‎Союз‏ ‎по ‎Ленину‏ ‎должен‏ ‎сделать ‎то‏ ‎же ‎самое! ‎Но ‎уже ‎не‏ ‎с ‎целью‏ ‎построения‏ ‎нации, ‎а ‎с‏ ‎целью ‎создания‏ ‎универсального ‎пролетарского ‎индивида, ‎который‏ ‎далее‏ ‎поддержит ‎своих‏ ‎собратьев ‎—‏ ‎поддержит ‎мировую ‎пролетарскую ‎революцию. ‎Но‏ ‎на‏ ‎государственном ‎этапе‏ ‎всё ‎равно‏ ‎предусматривается ‎построение ‎единой ‎для ‎всех‏ ‎граждан‏ ‎идентичности.

Цитата:‏ ‎«Вся ‎совокупность‏ ‎экономических ‎и‏ ‎политических ‎условий‏ ‎России‏ ‎требует ‎таким‏ ‎образом ‎безусловно ‎от ‎социал-демократии ‎проведения‏ ‎слияния ‎рабочих‏ ‎всех‏ ‎национальностей ‎во ‎всех‏ ‎без ‎исключения‏ ‎пролетарских ‎организациях ‎(политических, ‎профессиональных,‏ ‎кооперативных,‏ ‎просветительных ‎и‏ ‎т. ‎д.‏ ‎и ‎т. ‎п.)». [Из ‎рукописи ‎«Тезисы‏ ‎по‏ ‎национальному ‎вопросу»,‏ ‎1913 ‎год]

Ленин‏ ‎прямо ‎выступает ‎за ‎снятие ‎всех‏ ‎наций‏ ‎внутри‏ ‎российского ‎пролетариата.

Цитата: «Национальная‏ ‎справа ‎—‏ ‎сначала, ‎пролетарская‏ ‎—‏ ‎потом, ‎говорят‏ ‎буржуазные ‎националисты ‎и ‎гг. ‎Юркевичи,‏ ‎Донцовы ‎[речь‏ ‎о‏ ‎будущем ‎идеологе ‎украинского‏ ‎фашизма ‎Дмитрии‏ ‎Донцове, ‎который ‎начинал ‎как‏ ‎марксист,‏ ‎прим. ‎АМ]‏ ‎и ‎т.‏ ‎п. ‎горе-марксисты ‎за ‎ними. ‎Пролетарская‏ ‎справа‏ ‎— ‎прежде‏ ‎всего, ‎говорим‏ ‎мы, ‎ибо ‎она ‎обеспечивает ‎не‏ ‎только‏ ‎длительные,‏ ‎коренные ‎интересы‏ ‎труда ‎и‏ ‎интересы ‎человечества,‏ ‎но‏ ‎и ‎интересы‏ ‎демократии, ‎а ‎без ‎демократии ‎немыслима‏ ‎ни ‎автономная,‏ ‎ни‏ ‎независимая ‎Украина». [Из ‎статьи‏ ‎«Критические ‎заметки‏ ‎по ‎национальному ‎вопросу», ‎1913‏ ‎год]

Построение‏ ‎единой ‎пролетарской‏ ‎идентичности ‎нужно‏ ‎начинать ‎не ‎потом, ‎а ‎сразу.‏ ‎Что‏ ‎запускает ‎два‏ ‎параллельных ‎процесса:‏ ‎полное ‎освобождение ‎наций, ‎но ‎без‏ ‎государственной‏ ‎независимости,‏ ‎и ‎построение‏ ‎централизованного ‎государства‏ ‎с ‎единой‏ ‎общегосударственной‏ ‎идентичностью ‎(снятие‏ ‎наций).

Ленин ‎настаивает ‎на ‎том, ‎что‏ ‎территориальные ‎национальные‏ ‎автономии‏ ‎не ‎помеха ‎на‏ ‎этом ‎пути,‏ ‎а, ‎наоборот, ‎обязательная ‎его‏ ‎часть.

Цитата:‏ ‎«Почему ‎же‏ ‎этот ‎„федерализм“‏ ‎не ‎мешает ‎единству ‎ни ‎Соединенных‏ ‎Штатов‏ ‎Северной ‎Америки,‏ ‎ни ‎Швейцарии?‏ ‎Почему ‎„автономия“ ‎не ‎мешает ‎единству‏ ‎Австро-Венгрии?‏ ‎Почему‏ ‎„автономия“ ‎даже‏ ‎укрепила ‎на‏ ‎долгое ‎время‏ ‎единство‏ ‎Англии ‎и‏ ‎многих ‎из ‎ее ‎колоний? ‎<…>‏ ‎Единству ‎России,‏ ‎извольте‏ ‎видеть, ‎„угрожает“ ‎автономия‏ ‎Украины, ‎а‏ ‎единство ‎Австро-Венгрии ‎укрепляет ‎всеобщее‏ ‎избирательное‏ ‎право ‎и‏ ‎автономия ‎отдельных‏ ‎ее ‎областей! ‎Что ‎за ‎странность‏ ‎такая?‏ ‎Не ‎придет‏ ‎ли ‎в‏ ‎голову ‎читателям ‎и ‎слушателям ‎„националистической“‏ ‎проповеди,‏ ‎почему‏ ‎невозможно ‎укрепление‏ ‎единства ‎России‏ ‎посредством ‎автономии‏ ‎Украины?‏ ‎<…> ‎Сознательные‏ ‎рабочие ‎не ‎проповедуют ‎отделения; ‎они‏ ‎знают ‎выгоды‏ ‎больших‏ ‎государств ‎и ‎объединения‏ ‎крупных ‎масс‏ ‎рабочих. ‎Но ‎большие ‎государства‏ ‎могут‏ ‎быть ‎демократичны‏ ‎только ‎при‏ ‎самом ‎полном ‎равноправии ‎наций, ‎а‏ ‎такое‏ ‎равноправие ‎означает‏ ‎и ‎право‏ ‎на ‎отделение. ‎Борьба ‎против ‎национального‏ ‎гнета‏ ‎и‏ ‎против ‎национальных‏ ‎привилегий ‎неразрывно‏ ‎связана ‎с‏ ‎отстаиванием‏ ‎этого ‎права». [Из‏ ‎статьи ‎«Еще ‎о ‎„Национализме“», ‎1914‏ ‎год]

Австро-Венгрия ‎распалась‏ ‎в‏ ‎1918 ‎году, ‎но‏ ‎общей ‎концепции‏ ‎это ‎не ‎изменило. ‎Так‏ ‎как‏ ‎национальное ‎государство‏ ‎и ‎его‏ ‎снятие ‎включены ‎в ‎программу ‎коммунизма.‏ ‎Они‏ ‎должны ‎быть‏ ‎осуществлены. ‎Иначе‏ ‎на ‎повестке ‎не ‎будет ‎ни‏ ‎пролетарской‏ ‎революции,‏ ‎ни ‎коммунистического‏ ‎общества.

Цитата: ‎«Запрещение‏ ‎чествования ‎Шевченко‏ ‎было‏ ‎такой ‎превосходной,‏ ‎великолепной, ‎на ‎редкость ‎счастливой ‎и‏ ‎удачной ‎мерой‏ ‎с‏ ‎точки ‎зрения ‎агитации‏ ‎против ‎правительства,‏ ‎что ‎лучшей ‎агитации ‎и‏ ‎представить‏ ‎себе ‎нельзя.‏ ‎Я ‎думаю,‏ ‎все ‎наши ‎лучшие ‎социал-демократические ‎агитаторы‏ ‎против‏ ‎правительства ‎никогда‏ ‎не ‎достигли‏ ‎бы ‎в ‎такое ‎короткое ‎время‏ ‎таких‏ ‎головокружительных‏ ‎успехов, ‎каких‏ ‎достигла ‎в‏ ‎противоправительственном ‎смысле‏ ‎эта‏ ‎мера. ‎После‏ ‎этой ‎меры ‎миллионы ‎и ‎миллионы‏ ‎„обывателей“ ‎стали‏ ‎превращаться‏ ‎в ‎сознательных ‎граждан‏ ‎и ‎убеждаться‏ ‎в ‎правильности ‎того ‎изречения,‏ ‎что‏ ‎Россия ‎есть‏ ‎„тюрьма ‎народов“. [Из‏ ‎статьи ‎„К ‎вопросу ‎о ‎национальной‏ ‎политике“,‏ ‎1914 ‎год]

Цитата:‏ ‎«Мы ‎хотим‏ ‎братского ‎союза ‎всех ‎народов. ‎Если‏ ‎будет‏ ‎Украинская‏ ‎республика ‎и‏ ‎Российская ‎республика,‏ ‎между ‎ними‏ ‎будет‏ ‎больше ‎связи,‏ ‎больше ‎доверия. ‎Если ‎украинцы ‎увидят,‏ ‎что ‎у‏ ‎нас‏ ‎республика ‎Советов, ‎они‏ ‎не ‎отделятся,‏ ‎а ‎если ‎у ‎нас‏ ‎будет‏ ‎республика ‎Милюкова,‏ ‎они ‎отделятся». [Из‏ ‎«Речи ‎по ‎национальному ‎вопросу», ‎май‏ ‎1917‏ ‎года]

Ленин, ‎как‏ ‎и ‎следующий‏ ‎за ‎ним ‎Сталин, ‎подчеркивает, ‎что‏ ‎прекращение‏ ‎всяческого‏ ‎гнета ‎(ограничения)‏ ‎наций ‎и‏ ‎полная ‎реализация‏ ‎национального‏ ‎развития ‎нужны‏ ‎для ‎минимизации ‎национального ‎вопроса ‎как‏ ‎такового. ‎Что‏ ‎выведет‏ ‎на ‎арену ‎классовый‏ ‎конфликт.

В ‎случае‏ ‎же ‎советского ‎проекта, ‎данный‏ ‎подход‏ ‎подразумевает, ‎что‏ ‎нации ‎нужно‏ ‎дать ‎реализоваться ‎через ‎территориальную ‎автономию,‏ ‎никак‏ ‎ее ‎не‏ ‎ущемляя. ‎Так‏ ‎как, ‎помимо ‎всего ‎прочего, ‎от‏ ‎ущемления‏ ‎будет‏ ‎только ‎хуже.

Цитата:‏ ‎«Рабочему ‎классу‏ ‎нужно ‎не‏ ‎разделение,‏ ‎а ‎единение.‏ ‎Нет ‎для ‎него ‎горшего ‎врага,‏ ‎как ‎дикие‏ ‎предрассудки‏ ‎и ‎суеверия, ‎которые‏ ‎в ‎темной‏ ‎массе ‎сеют ‎его ‎враги.‏ ‎Угнетение‏ ‎„инородцев“ ‎—‏ ‎палка ‎о‏ ‎двух ‎концах. ‎Одним ‎она ‎бьет‏ ‎„инородца“,‏ ‎другим ‎русский‏ ‎народ. ‎И‏ ‎потому ‎рабочий ‎класс ‎должен ‎решительнейшим‏ ‎образом‏ ‎высказаться‏ ‎против ‎какого‏ ‎бы ‎то‏ ‎ни ‎было‏ ‎угнетения‏ ‎национальностей». [Из ‎статьи‏ ‎«Национальное ‎равноправие», ‎1914 ‎год]

Освобождение ‎наций‏ ‎— ‎путь‏ ‎к‏ ‎их ‎снятию ‎по‏ ‎Ленину.

Как ‎в‏ ‎этой ‎связи ‎разрешается ‎языковой‏ ‎вопрос.

Цитата:‏ ‎«"О ‎судьбе‏ ‎русского ‎языка‏ ‎беспокоиться ‎нечего. ‎Он ‎сам ‎завоюет‏ ‎себе‏ ‎признание ‎во‏ ‎всей ‎России»,‏ ‎— ‎пишет ‎газета. ‎И ‎это‏ ‎справедливо,‏ ‎ибо‏ ‎потребности ‎экономического‏ ‎оборота ‎всегда‏ ‎заставят ‎живущие‏ ‎в‏ ‎одном ‎государстве‏ ‎национальности ‎(пока ‎они ‎захотят ‎жить‏ ‎вместе) ‎изучать‏ ‎язык‏ ‎большинства. ‎Чем ‎демократичнее‏ ‎будет ‎строй‏ ‎России, ‎тем ‎сильнее, ‎быстрее‏ ‎и‏ ‎шире ‎разовьется‏ ‎капитализм, ‎тем‏ ‎настоятельнее ‎потребности ‎экономического ‎оборота ‎будут‏ ‎толкать‏ ‎разные ‎национальности‏ ‎к ‎изучению‏ ‎языка, ‎наиболее ‎удобного ‎для ‎общих‏ ‎торговых‏ ‎сношений». [Из‏ ‎статьи ‎«Критические‏ ‎заметки ‎по‏ ‎национальному ‎вопросу»,‏ ‎1913‏ ‎год]

Цитата: ‎«В‏ ‎частности, ‎социал-демократия ‎отвергает ‎„государственный“ ‎язык.‏ ‎В ‎России‏ ‎таковой‏ ‎особенно ‎излишен, ‎ибо‏ ‎свыше ‎семи‏ ‎десятых ‎населения ‎России ‎принадлежит‏ ‎к‏ ‎родственным ‎славянским‏ ‎племенам, ‎которые‏ ‎при ‎свободной ‎школе ‎в ‎свободном‏ ‎государстве‏ ‎легко ‎достигли‏ ‎бы, ‎в‏ ‎силу ‎требований ‎экономического ‎оборота, ‎возможности‏ ‎столковываться‏ ‎без‏ ‎всяких ‎„государственных“‏ ‎привилегий ‎одному‏ ‎из ‎языков». [Из‏ ‎рукописи‏ ‎«Тезисы ‎по‏ ‎национальному ‎вопросу», ‎1913 ‎год]

Ленин ‎выступает‏ ‎против ‎государственного‏ ‎языка‏ ‎как ‎такового ‎(против‏ ‎директивного ‎навязывания‏ ‎какого-либо ‎языка ‎всем), ‎и‏ ‎подчеркивает,‏ ‎что ‎русский‏ ‎язык ‎разовьется‏ ‎в ‎качестве ‎языка ‎межнационального ‎общения‏ ‎по‏ ‎естественным ‎(экономическим)‏ ‎причинам. ‎В‏ ‎СССР ‎до ‎1990 ‎года ‎не‏ ‎было‏ ‎государственного‏ ‎языка.

Здесь ‎вновь‏ ‎повторяется ‎логика:‏ ‎если ‎не‏ ‎ущемлять‏ ‎национальный ‎язык,‏ ‎то ‎его ‎носитель ‎охотно ‎освоит‏ ‎русский ‎и‏ ‎перейдет‏ ‎на ‎русский, ‎так‏ ‎как ‎это‏ ‎будет ‎отвечать ‎его ‎социально-экономическим‏ ‎интересам.

Цитата:‏ ‎«Надо ‎добиваться‏ ‎соединения ‎наций‏ ‎в ‎школьном ‎деле, ‎чтобы ‎в‏ ‎школе‏ ‎подготовлялось ‎то,‏ ‎что ‎в‏ ‎жизни ‎осуществляется. ‎В ‎данное ‎время‏ ‎мы‏ ‎наблюдаем‏ ‎неравноправие ‎наций‏ ‎и ‎неодинаковость‏ ‎их ‎уровня‏ ‎развития;‏ ‎при ‎таких‏ ‎условиях ‎разделение ‎школьного ‎дела ‎по‏ ‎национальностям ‎фактически‏ ‎неминуемо‏ ‎будет ‎ухудшением ‎для‏ ‎более ‎отсталых‏ ‎наций. ‎<…> ‎Нельзя ‎быть‏ ‎демократом,‏ ‎отстаивая ‎принцип‏ ‎разделения ‎школьного‏ ‎дела ‎по ‎национальностям. ‎Заметьте: ‎мы‏ ‎рассуждаем‏ ‎пока ‎с‏ ‎общедемократической, ‎т.‏ ‎е. ‎с ‎буржуазно-демократической ‎точки ‎зрения». [Из‏ ‎статьи‏ ‎«О‏ ‎„культурно-национальной“ ‎автономии»,‏ ‎1913 ‎год]

Ленин‏ ‎последовательно ‎выступал‏ ‎за‏ ‎единую ‎школу,‏ ‎которая ‎готовила ‎бы ‎единого ‎советского‏ ‎человека. ‎Национальной‏ ‎же‏ ‎специфике ‎отводились ‎отдельные‏ ‎уроки ‎родного‏ ‎языка ‎и ‎т. ‎п.

Цитата: «„Своя‏ ‎программа“‏ ‎в ‎своей‏ ‎национальной ‎школе!..‏ ‎У ‎марксистов, ‎любезный ‎национал-социал, ‎есть‏ ‎общая‏ ‎школьная ‎программа,‏ ‎требующая, ‎например,‏ ‎безусловно ‎светской ‎школы. ‎С ‎точки‏ ‎зрения‏ ‎марксистов,‏ ‎в ‎демократическом‏ ‎государстве ‎недопустимо‏ ‎нигде ‎и‏ ‎никогда‏ ‎отступление ‎от‏ ‎этой ‎общей ‎программы ‎(а ‎заполнение‏ ‎ее ‎какими-либо‏ ‎„местными“‏ ‎предметами, ‎языками ‎и‏ ‎проч. ‎определяется‏ ‎решением ‎местного ‎населения). ‎Из‏ ‎принципа‏ ‎же ‎„изъять‏ ‎из ‎ведения‏ ‎государства“ ‎школьное ‎дело ‎и ‎отдать‏ ‎его‏ ‎нациям ‎вытекает,‏ ‎что ‎мы,‏ ‎рабочие, ‎предоставляем ‎„нациям“ ‎в ‎нашем,‏ ‎демократическом,‏ ‎государстве‏ ‎тратить ‎народные‏ ‎деньги ‎на‏ ‎клерикальную ‎школу!». [Из‏ ‎статьи‏ ‎«Критические ‎заметки‏ ‎по ‎национальному ‎вопросу», ‎1913 ‎год]

Единая‏ ‎светская ‎школа,‏ ‎готовящая‏ ‎единого ‎светского ‎советского‏ ‎человека.

Цитата: «Но ‎отнимать‏ ‎школьное ‎дело ‎из ‎рук‏ ‎государства‏ ‎и ‎делить‏ ‎его ‎по‏ ‎нациям, ‎отдельно ‎организованным ‎в ‎национальные‏ ‎союзы,‏ ‎это ‎—‏ ‎вредная ‎мера‏ ‎и ‎с ‎точки ‎зрения ‎демократии‏ ‎и‏ ‎еще‏ ‎больше ‎с‏ ‎точки ‎зрения‏ ‎пролетариата. ‎Это‏ ‎повело‏ ‎бы ‎лишь‏ ‎к ‎упрочению ‎обособленности ‎наций, ‎а‏ ‎мы ‎должны‏ ‎стремиться‏ ‎к ‎сближению ‎их.‏ ‎Это ‎повело‏ ‎бы ‎к ‎росту ‎шовинизма,‏ ‎а‏ ‎мы ‎должны‏ ‎идти ‎к‏ ‎теснейшему ‎союзу ‎рабочих ‎всех ‎наций». [Из‏ ‎статьи‏ ‎«К ‎вопросу‏ ‎о ‎национальной‏ ‎политике», ‎1914 ‎год]

Цитата: ‎«Интересы ‎демократии‏ ‎вообще,‏ ‎а‏ ‎интересы ‎рабочего‏ ‎класса ‎в‏ ‎особенности, ‎требуют‏ ‎как‏ ‎раз ‎обратного:‏ ‎надо ‎добиваться ‎слияния ‎детей ‎всех‏ ‎национальностей ‎в‏ ‎единых‏ ‎школах ‎данной ‎местности;‏ ‎надо, ‎чтобы‏ ‎рабочие ‎всех ‎национальностей ‎сообща‏ ‎проводили‏ ‎ту ‎пролетарскую‏ ‎политику ‎в‏ ‎школьном ‎деле. ‎<…> ‎Проповедовать ‎особые‏ ‎национальные‏ ‎школы ‎для‏ ‎каждой ‎„национальной‏ ‎культуры“ ‎— ‎реакционно. ‎Но ‎при‏ ‎условии‏ ‎действительной‏ ‎демократии ‎вполне‏ ‎можно ‎обеспечить‏ ‎интересы ‎преподавания‏ ‎на‏ ‎родном ‎языке,‏ ‎родной ‎истории ‎и ‎пр. ‎без‏ ‎разделения ‎школ‏ ‎по‏ ‎национальностям». [Из ‎статьи ‎«Национальный‏ ‎состав ‎учащихся‏ ‎в ‎русской ‎школе», ‎1913‏ ‎год]

Слияние‏ ‎детей ‎всех‏ ‎национальностей ‎в‏ ‎единых ‎школах ‎данной ‎местности ‎—‏ ‎это‏ ‎формула ‎построения‏ ‎единой ‎нации‏ ‎на ‎данной ‎местности. ‎Школа ‎является‏ ‎важнейшим‏ ‎инструментом‏ ‎нацстроительства, ‎так‏ ‎как ‎именно‏ ‎она ‎производит‏ ‎унифицированного‏ ‎индивида.

Таким ‎образом,‏ ‎складывается ‎противоречие ‎между ‎единой ‎советской‏ ‎идентичностью ‎(СССР‏ ‎как‏ ‎«общая ‎местность» ‎для‏ ‎всех). ‎И‏ ‎региональными ‎идентичностями ‎в ‎республиках‏ ‎(те‏ ‎самые ‎«данные‏ ‎местности»). ‎Важно,‏ ‎что ‎в ‎республиках ‎формируется ‎именно‏ ‎единая‏ ‎нация. ‎Например,‏ ‎если ‎ты‏ ‎оказался ‎на ‎Украине, ‎то ‎ты‏ ‎пойдешь‏ ‎в‏ ‎унифицированную ‎украинскую‏ ‎школу. ‎Что‏ ‎делает ‎все‏ ‎нацреспублики‏ ‎— ‎протонациональными‏ ‎государствами. ‎Но ‎их ‎должно ‎было‏ ‎перевесить ‎единое‏ ‎советское‏ ‎государство, ‎открывающее ‎двери‏ ‎в ‎коммунизм.

В‏ ‎культуре ‎Ленин ‎выступает ‎за‏ ‎изначальное‏ ‎интернациональное ‎единство.

Цитата:‏ ‎«Да, ‎интернациональная‏ ‎культура ‎не ‎безнациональна, ‎любезный ‎бундист.‏ ‎Никто‏ ‎этого ‎не‏ ‎говорил. ‎Никто‏ ‎„чистой“ ‎культуры ‎ни ‎польской, ‎ни‏ ‎еврейской,‏ ‎ни‏ ‎русской ‎и‏ ‎т. ‎д.‏ ‎не ‎провозглашал,‏ ‎так‏ ‎что ‎ваш‏ ‎пустой ‎набор ‎слов ‎есть ‎лишь‏ ‎попытка ‎отвлечь‏ ‎внимание‏ ‎читателя ‎и ‎заслонить‏ ‎суть ‎дела‏ ‎звоном ‎слов. ‎В ‎каждой‏ ‎национальной‏ ‎культуре ‎есть,‏ ‎хотя ‎бы‏ ‎не ‎развитые, ‎элементы ‎демократической ‎и‏ ‎социалистической‏ ‎культуры, ‎ибо‏ ‎в ‎каждой‏ ‎нации ‎есть ‎трудящаяся ‎и ‎эксплуатируемая‏ ‎масса,‏ ‎условия‏ ‎жизни ‎которой‏ ‎неизбежно ‎порождают‏ ‎идеологию ‎демократическую‏ ‎и‏ ‎социалистическую. ‎Но‏ ‎в ‎каждой ‎нации ‎есть ‎также‏ ‎культура ‎буржуазная‏ ‎(а‏ ‎в ‎большинстве ‎еще‏ ‎черносотенная ‎я‏ ‎клерикальная) ‎— ‎притом ‎не‏ ‎в‏ ‎виде ‎только‏ ‎„элементов“, ‎а‏ ‎в ‎виде ‎господствующей ‎культуры. ‎Поэтому‏ ‎„национальная‏ ‎культура“ ‎вообще‏ ‎есть ‎культура‏ ‎помещиков, ‎попов, ‎буржуазии. ‎<…> ‎Ставя‏ ‎лозунг‏ ‎„интернациональной‏ ‎культуры ‎демократизма‏ ‎и ‎всемирного‏ ‎рабочего ‎движения“,‏ ‎мы‏ ‎из ‎каждой‏ ‎национальной ‎культуры ‎берем ‎только ‎ее‏ ‎демократические ‎и‏ ‎ее‏ ‎социалистические ‎элементы, ‎берем‏ ‎их ‎только‏ ‎и ‎безусловно ‎в ‎противовес‏ ‎буржуазной‏ ‎культуре, ‎буржуазному‏ ‎национализму ‎каждой‏ ‎нации». [Из ‎статьи ‎«Критические ‎заметки ‎по‏ ‎национальному‏ ‎вопросу», ‎1913‏ ‎год]

Напомню ‎контекст‏ ‎данной ‎темы ‎— ‎выступление ‎Ленина‏ ‎против‏ ‎экстерриториальной‏ ‎национально-культурной ‎автономии,‏ ‎т. ‎е.‏ ‎против ‎дробления‏ ‎пролетариата‏ ‎по ‎национальному‏ ‎признаку.

Ленин ‎подчеркивает, ‎что ‎пролетариат ‎создает‏ ‎свою ‎интернациональную‏ ‎прогрессивную‏ ‎культуру, ‎в ‎которую‏ ‎вбирает ‎всё‏ ‎лучшее ‎(прогрессивное) ‎из ‎национальных.‏ ‎Это‏ ‎часть ‎снятия‏ ‎наций ‎как‏ ‎таковых. ‎Где ‎пролетариат ‎с ‎единой‏ ‎интернациональной‏ ‎культурой, ‎там‏ ‎нации ‎и‏ ‎национальные ‎культуры ‎уже ‎сняты.

Еще ‎прямым‏ ‎текстом‏ ‎о‏ ‎таком ‎снятии.

Цитата:‏ ‎«С ‎точки‏ ‎зрения ‎социал-демократии‏ ‎недопустимо‏ ‎ни ‎прямо‏ ‎ни ‎косвенно ‎бросать ‎лозунг ‎национальной‏ ‎культуры. ‎Этот‏ ‎лозунг‏ ‎неверен, ‎ибо ‎вся‏ ‎хозяйственная, ‎политическая‏ ‎и ‎духовная ‎жизнь ‎человечества‏ ‎все‏ ‎более ‎интернационализируется‏ ‎уже ‎при‏ ‎капитализме. ‎Социализм ‎целиком ‎интернационализирует ‎ее.‏ ‎Интернациональная‏ ‎культура, ‎уже‏ ‎теперь ‎создаваемая‏ ‎систематически ‎пролетариатом ‎всех ‎стран, ‎воспринимает‏ ‎в‏ ‎себя‏ ‎не ‎„национальную‏ ‎культуру“ ‎(какого‏ ‎бы ‎то‏ ‎ни‏ ‎было ‎национального‏ ‎коллектива) ‎в ‎целом, ‎а ‎берет‏ ‎из ‎каждой‏ ‎национальной‏ ‎культуры ‎исключительно ‎ее‏ ‎последовательно ‎демократические‏ ‎и ‎социалистические ‎элементы». [Из ‎рукописи‏ ‎«Тезисы‏ ‎по ‎национальному‏ ‎вопросу», ‎1913‏ ‎год]

Цитата: ‎«Лозунги ‎последовательного ‎демократизма ‎сливают‏ ‎воедино‏ ‎пролетариат ‎и‏ ‎передовую ‎демократию‏ ‎всех ‎наций ‎(элементы, ‎коим ‎требуется‏ ‎не‏ ‎обособление,‏ ‎а ‎объединение‏ ‎демократических ‎элементов‏ ‎наций ‎по‏ ‎всем‏ ‎делам ‎и‏ ‎по ‎школьному ‎делу ‎в ‎том‏ ‎числе), ‎—‏ ‎а‏ ‎лозунг ‎культурно-национальной ‎автономии‏ ‎разделяет ‎пролетариат‏ ‎разных ‎наций, ‎связывая ‎его‏ ‎с‏ ‎реакционными ‎и‏ ‎буржуазными ‎элементами‏ ‎отдельных ‎наций». [Из ‎рукописи ‎«Тезисы ‎по‏ ‎национальному‏ ‎вопросу», ‎1913‏ ‎год]

Слияние ‎наций‏ ‎внутри ‎Советского ‎Союза ‎означает ‎построение‏ ‎единой‏ ‎советской‏ ‎идентичности. ‎Но‏ ‎это ‎отдаленная‏ ‎цель, ‎для‏ ‎достижения‏ ‎которой ‎нужно‏ ‎обеспечить ‎полную ‎свободу ‎развития ‎всех‏ ‎наций ‎в‏ ‎СССР.

Цитата:‏ ‎«Целью ‎социализма ‎является‏ ‎не ‎только‏ ‎уничтожение ‎раздробленности ‎человечества ‎на‏ ‎мелкие‏ ‎государства ‎и‏ ‎всякой ‎обособленности‏ ‎наций, ‎не ‎только ‎сближение ‎наций,‏ ‎но‏ ‎и ‎слияние‏ ‎их. ‎И‏ ‎именно ‎для ‎того, ‎чтобы ‎достигнуть‏ ‎этой‏ ‎цели,‏ ‎мы ‎должны,‏ ‎с ‎одной‏ ‎стороны, ‎разъяснять‏ ‎массам‏ ‎реакционность ‎идеи‏ ‎Реннера ‎и ‎О. ‎Бауэра ‎о‏ ‎так ‎называемой‏ ‎„культурно-национальной‏ ‎автономии“, ‎а ‎с‏ ‎другой ‎стороны,‏ ‎требовать ‎освобождения ‎угнетенных ‎наций‏ ‎не‏ ‎в ‎общих‏ ‎расплывчатых ‎фразах,‏ ‎не ‎в ‎бессодержательных ‎декламациях, ‎не‏ ‎в‏ ‎форме ‎„откладывания“‏ ‎вопроса ‎до‏ ‎социализма, ‎а ‎в ‎ясно ‎и‏ ‎точно‏ ‎формулированной‏ ‎политической ‎программе,‏ ‎специально ‎учитывающей‏ ‎лицемерие ‎и‏ ‎трусость‏ ‎социалистов ‎в‏ ‎угнетающих ‎нациях. ‎Подобно ‎тому, ‎как‏ ‎человечество ‎может‏ ‎прийти‏ ‎к ‎уничтожению ‎классов‏ ‎лишь ‎через‏ ‎переходный ‎период ‎диктатуры ‎угнетенного‏ ‎класса,‏ ‎подобно ‎этому‏ ‎и ‎к‏ ‎неизбежному ‎слиянию ‎наций ‎человечество ‎может‏ ‎прийти‏ ‎лишь ‎через‏ ‎переходный ‎период‏ ‎полного ‎освобождения ‎всех ‎угнетенных ‎наций,‏ ‎т.‏ ‎е.‏ ‎их ‎свободы‏ ‎отделения». [Из ‎заметки‏ ‎«Социалистическая ‎революция‏ ‎и‏ ‎право ‎наций‏ ‎на ‎самоопределение ‎(тезисы)», ‎1916 ‎год]

Полное‏ ‎освобождение ‎наций‏ ‎нужно‏ ‎для ‎их ‎полного‏ ‎слияния.

Цитата: ‎«Мы‏ ‎стоим ‎за ‎необходимость ‎государства,‏ ‎а‏ ‎государство ‎предполагает‏ ‎границы. ‎Государство‏ ‎может, ‎конечно, ‎вмещать ‎буржуазное ‎правительство,‏ ‎а‏ ‎нам ‎нужны‏ ‎Советы. ‎Но‏ ‎и ‎для ‎них ‎стоит ‎вопрос‏ ‎о‏ ‎границах.‏ ‎Что ‎значит‏ ‎„прочь ‎границы“?‏ ‎Здесь ‎начинается‏ ‎анархия…‏ ‎„Метод“ ‎социалистической‏ ‎революции ‎под ‎лозунгом ‎„прочь ‎границы“‏ ‎— ‎это‏ ‎просто‏ ‎каша. ‎Когда ‎социалистическая‏ ‎революция ‎назреет,‏ ‎когда ‎она ‎произойдет, ‎она‏ ‎будет‏ ‎перекидываться ‎в‏ ‎другие ‎страны,‏ ‎и ‎мы ‎ей ‎поможем, ‎но‏ ‎как,‏ ‎— ‎мы‏ ‎не ‎знаем». [Из‏ ‎«Речи ‎по ‎национальному ‎вопросу», ‎май‏ ‎1917‏ ‎года]

Советское‏ ‎государство ‎с‏ ‎единой ‎советской‏ ‎идентичностью ‎граждан‏ ‎может‏ ‎быть ‎рассмотрено‏ ‎как ‎национальное ‎(размер ‎здесь ‎не‏ ‎имеет ‎значения).‏ ‎Если‏ ‎не ‎одно ‎«но».‏ ‎Целью ‎советского‏ ‎проекта ‎является ‎всемирная ‎коммунистическая‏ ‎революция.‏ ‎В ‎результате‏ ‎которой ‎границы‏ ‎всех ‎государств ‎падут ‎и ‎со‏ ‎временем‏ ‎образуется ‎единое‏ ‎человечество.

Русский ‎пролетарий.

Цитата:‏ ‎«Чуждо ‎ли ‎нам, ‎великорусским ‎сознательным‏ ‎пролетариям,‏ ‎чувство‏ ‎национальной ‎гордости?‏ ‎Конечно, ‎нет!‏ ‎Мы ‎любим‏ ‎свой‏ ‎язык ‎и‏ ‎свою ‎родину, ‎мы ‎больше ‎всего‏ ‎работаем ‎над‏ ‎тем,‏ ‎чтобы ‎её ‎трудящиеся‏ ‎массы ‎(т.‏ ‎е. ‎9/10 ‎её ‎населения)‏ ‎поднять‏ ‎до ‎сознательной‏ ‎жизни ‎демократов‏ ‎и ‎социалистов. ‎<…> ‎Мы ‎помним,‏ ‎как‏ ‎полвека ‎тому‏ ‎назад ‎великорусский‏ ‎демократ ‎Чернышевский, ‎отдавая ‎свою ‎жизнь‏ ‎делу‏ ‎революции,‏ ‎сказал: ‎„жалкая‏ ‎нация, ‎нация‏ ‎рабов, ‎сверху‏ ‎донизу‏ ‎— ‎все‏ ‎рабы“. ‎Откровенные ‎и ‎прикровенные ‎рабы-великороссы‏ ‎(рабы ‎по‏ ‎отношению‏ ‎к ‎царской ‎монархии)‏ ‎не ‎любят‏ ‎вспоминать ‎об ‎этих ‎словах.‏ ‎А,‏ ‎по-нашему, ‎это‏ ‎были ‎слова‏ ‎настоящей ‎любви ‎к ‎родине, ‎любви,‏ ‎тоскующей‏ ‎вследствие ‎отсутствия‏ ‎революционности ‎в‏ ‎массах ‎великорусского ‎населения. ‎Тогда ‎ее‏ ‎не‏ ‎было.‏ ‎Теперь ‎ее‏ ‎мало, ‎но‏ ‎она ‎уже‏ ‎есть.‏ ‎Мы ‎полны‏ ‎чувства ‎национальной ‎гордости, ‎ибо ‎великорусская‏ ‎нация ‎тоже‏ ‎создала‏ ‎революционный ‎класс, ‎тоже‏ ‎доказала, ‎что‏ ‎она ‎способна ‎дать ‎человечеству‏ ‎великие‏ ‎образцы ‎борьбы‏ ‎за ‎свободу‏ ‎и ‎за ‎социализм, ‎а ‎не‏ ‎только‏ ‎великие ‎погромы,‏ ‎ряды ‎виселиц,‏ ‎застенки, ‎великие ‎голодовки ‎и ‎великое‏ ‎раболепство‏ ‎перед‏ ‎попами, ‎царями,‏ ‎помещиками ‎и‏ ‎капиталистами. ‎Мы‏ ‎полны‏ ‎чувства ‎национальной‏ ‎гордости, ‎и ‎именно ‎поэтому ‎мы‏ ‎особенно ‎ненавидим‏ ‎своё‏ ‎рабское ‎прошлое». [Из ‎статьи‏ ‎«О ‎национальной‏ ‎гордости ‎великороссов», ‎1914 ‎год]

Ленин‏ ‎описывает‏ ‎формулу ‎избегания‏ ‎русским ‎народом‏ ‎буржуазной ‎фазы. ‎Мы ‎сразу ‎(первыми)‏ ‎оказываемся‏ ‎в ‎авангарде‏ ‎построения ‎коммунизма.‏ ‎В ‎результате ‎чего ‎снимаем ‎собственное‏ ‎буржуазное‏ ‎национальное‏ ‎государство, ‎которое‏ ‎не ‎состоится,‏ ‎потому ‎что‏ ‎оно‏ ‎уже ‎снято‏ ‎советским ‎проектом. ‎Это ‎двойной ‎шаг:‏ ‎за ‎Февралем‏ ‎(буржуазия‏ ‎сносит ‎царизм ‎и‏ ‎остатки ‎феодализма‏ ‎в ‎целом) ‎сразу ‎же‏ ‎следует‏ ‎Октябрь ‎(снос‏ ‎и ‎в‏ ‎конечном ‎итоге ‎снятие ‎буржуазии).

Отсутствие ‎русской‏ ‎республики‏ ‎в ‎составе‏ ‎СССР ‎имеет‏ ‎очевидную ‎политическую ‎причину ‎— ‎либо‏ ‎буржуазная‏ ‎русская‏ ‎республика ‎«съест»‏ ‎советскую ‎власть,‏ ‎либо ‎советская‏ ‎власть‏ ‎снимет ‎русскую‏ ‎республику. ‎Идеологический ‎же ‎и ‎философский‏ ‎смысл ‎такого‏ ‎процесса‏ ‎по ‎Ленину ‎заключается‏ ‎в ‎возможности‏ ‎«заочного» ‎снятия ‎буржуазной ‎фазы.‏ ‎Мы‏ ‎как ‎бы‏ ‎шагнули ‎в‏ ‎коммунизм ‎сразу.

Коммунисты ‎«вступили ‎в ‎игру»‏ ‎до‏ ‎того, ‎как‏ ‎буржуазия ‎реализовала‏ ‎свою ‎программу. ‎И ‎выиграли. ‎В‏ ‎этом‏ ‎принципиальная‏ ‎новизна ‎ленинизма‏ ‎относительно ‎марксизма.

Цитата: «Мы,‏ ‎великорусские ‎рабочие,‏ ‎полные‏ ‎чувства ‎национальной‏ ‎гордости, ‎хотим ‎во ‎что ‎бы‏ ‎то ‎ни‏ ‎стало‏ ‎свободной ‎и ‎независимой,‏ ‎самостоятельной, ‎демократической,‏ ‎республиканской, ‎гордой ‎Великороссии, ‎строящей‏ ‎свои‏ ‎отношения ‎к‏ ‎соседям ‎на‏ ‎человеческом ‎принципе ‎равенства, ‎а ‎не‏ ‎на‏ ‎унижающем ‎великую‏ ‎нацию ‎крепостническом‏ ‎принципе ‎привилегий. ‎Именно ‎потому, ‎что‏ ‎мы‏ ‎хотим‏ ‎ее, ‎мы‏ ‎говорим: ‎нельзя‏ ‎в ‎XX‏ ‎веке,‏ ‎в ‎Европе‏ ‎(хотя ‎бы ‎и ‎дальневосточной ‎Европе),‏ ‎„защищать ‎отечество“‏ ‎иначе,‏ ‎как ‎борясь ‎всеми‏ ‎революционными ‎средствами‏ ‎против ‎монархии, ‎помещиков ‎и‏ ‎капиталистов‏ ‎своего ‎отечества,‏ ‎т. ‎е.‏ ‎худших ‎врагов ‎нашей ‎родины; ‎—‏ ‎нельзя‏ ‎великороссам ‎„защищать‏ ‎отечество“ ‎иначе,‏ ‎как ‎желая ‎поражения ‎во ‎всякой‏ ‎войне‏ ‎царизму,‏ ‎как ‎наименьшего‏ ‎зла ‎для‏ ‎9/10 ‎населения‏ ‎Великороссии,‏ ‎ибо ‎царизм‏ ‎не ‎только ‎угнетает ‎эти ‎9/10‏ ‎населения ‎экономически‏ ‎и‏ ‎политически, ‎но ‎и‏ ‎деморализирует, ‎унижает,‏ ‎обесчещивает, ‎проституирует ‎его, ‎приучая‏ ‎к‏ ‎угнетению ‎чужих‏ ‎народов, ‎приучая‏ ‎прикрывать ‎свой ‎позор ‎лицемерными, ‎якобы‏ ‎патриотическими‏ ‎фразами». [Из ‎статьи‏ ‎«О ‎национальной‏ ‎гордости ‎великороссов», ‎1914 ‎год]

Советский ‎проект‏ ‎подразумевает‏ ‎создание‏ ‎ряда ‎территориальных‏ ‎национальных ‎автономий‏ ‎(протонациональных ‎государств),‏ ‎через‏ ‎которые ‎другие‏ ‎нации ‎реализуют ‎свою ‎национальную ‎свободу,‏ ‎чтобы ‎в‏ ‎итоге‏ ‎соединиться ‎с ‎русским‏ ‎народом ‎в‏ ‎единой ‎советской ‎идентичности.

Цитата: ‎«Мы‏ ‎вовсе‏ ‎не ‎сторонники‏ ‎непременно ‎маленьких‏ ‎наций; ‎мы ‎безусловно, ‎при ‎прочих‏ ‎равных‏ ‎условиях, ‎за‏ ‎централизацию ‎и‏ ‎против ‎мещанского ‎идеала ‎федеративных ‎отношений.‏ ‎Однако‏ ‎даже‏ ‎в ‎таком‏ ‎случае, ‎во-первых,‏ ‎не ‎наше‏ ‎дело,‏ ‎не ‎дело‏ ‎демократов ‎(не ‎говоря ‎уже ‎о‏ ‎социалистах) ‎помогать‏ ‎Романову-Бобринскому-Пуришкевичу‏ ‎душить ‎Украину ‎и‏ ‎т. ‎д.‏ ‎Бисмарк ‎сделал ‎по-своему, ‎по-юнкерски,‏ ‎прогрессивное‏ ‎историческое ‎дело,‏ ‎но ‎хорош‏ ‎был ‎бы ‎тот ‎„марксист“, ‎который‏ ‎на‏ ‎этом ‎основании‏ ‎вздумал ‎бы‏ ‎оправдывать ‎социалистическую ‎помощь ‎Бисмарку!». [Из ‎статьи‏ ‎«О‏ ‎национальной‏ ‎гордости ‎великороссов»,‏ ‎1914 ‎год]

Если‏ ‎русская ‎буржуазия‏ ‎сумела‏ ‎бы ‎построить‏ ‎единую ‎русскую ‎нацию, ‎это ‎было‏ ‎бы ‎прогрессивным‏ ‎шагом,‏ ‎пишет ‎Ленин. ‎И‏ ‎подчеркивает, ‎что‏ ‎коммунисты ‎не ‎могут ‎бороться‏ ‎за‏ ‎построение ‎нации,‏ ‎коммунисты ‎борются‏ ‎за ‎следующий ‎шаг.

Цитата: «Для ‎революции ‎пролетариата‏ ‎необходимо‏ ‎длительное ‎воспитание‏ ‎рабочих ‎в‏ ‎духе ‎полнейшего ‎национального ‎равенства ‎и‏ ‎братства.‏ ‎Следовательно,‏ ‎с ‎точки‏ ‎зрения ‎интересов‏ ‎именно ‎великорусского‏ ‎пролетариата,‏ ‎необходимо ‎длительное‏ ‎воспитание ‎масс ‎в ‎смысле ‎самого‏ ‎решительного, ‎последовательного,‏ ‎смелого,‏ ‎революционного ‎отстаивания ‎полного‏ ‎равноправия ‎и‏ ‎права ‎самоопределения ‎всех ‎угнетенных‏ ‎великороссами‏ ‎наций». [Из ‎статьи‏ ‎«О ‎национальной‏ ‎гордости ‎великороссов», ‎1914 ‎год]

Большевики ‎воспитывали‏ ‎русский‏ ‎пролетариат, ‎в‏ ‎целом ‎русский‏ ‎народ ‎в ‎духе ‎«полнейшего ‎национального‏ ‎равенства‏ ‎и‏ ‎братства». ‎И‏ ‎воспитали. ‎Мы‏ ‎действительно ‎стали‏ ‎интернационалистами‏ ‎и ‎во‏ ‎многом ‎остаемся ‎ими ‎по ‎сей‏ ‎день.

Цитата: «Маркс ‎рассматривал‏ ‎отделение‏ ‎угнетенной ‎нации, ‎как‏ ‎шаг ‎к‏ ‎федерации ‎и, ‎следовательно, ‎не‏ ‎к‏ ‎дроблению, ‎а‏ ‎к ‎концентрации‏ ‎и ‎политической ‎и ‎экономической, ‎но‏ ‎к‏ ‎концентрации ‎на‏ ‎базе ‎демократизма.‏ ‎<…> ‎Россия ‎есть ‎тюрьма ‎народов‏ ‎не‏ ‎только‏ ‎в ‎силу‏ ‎военно-феодального ‎характера‏ ‎царизма, ‎не‏ ‎только‏ ‎потому, ‎что‏ ‎буржуазия ‎великорусская ‎поддерживает ‎царизм, ‎но‏ ‎и ‎потому,‏ ‎что‏ ‎буржуазия ‎польская ‎и‏ ‎т. ‎д.‏ ‎интересам ‎капиталистической ‎экспансии ‎принесла‏ ‎в‏ ‎жертву ‎свободу‏ ‎наций, ‎как‏ ‎и ‎демократизм ‎вообще. ‎Пролетариат ‎России‏ ‎не‏ ‎может ‎ни‏ ‎идти ‎во‏ ‎главе ‎народа ‎на ‎победоносную ‎демократическую‏ ‎революцию‏ ‎(это‏ ‎его ‎ближайшая‏ ‎задача), ‎ни‏ ‎бороться ‎вместе‏ ‎со‏ ‎своими ‎братьями-пролетариями‏ ‎Европы ‎за ‎социалистическую ‎революцию, ‎не‏ ‎требуя ‎уже‏ ‎сейчас‏ ‎полностью ‎и ‎„ruckhaltlos“‏ ‎[„безоговорочно“] ‎свободы‏ ‎отделения ‎всех ‎угнетенных ‎царизмом‏ ‎наций‏ ‎от ‎России.‏ ‎Мы ‎требуем‏ ‎этого ‎не ‎независимо ‎от ‎нашей‏ ‎революционной‏ ‎борьбы ‎за‏ ‎социализм, ‎а‏ ‎потому, ‎что ‎эта ‎последняя ‎борьба‏ ‎останется‏ ‎пустым‏ ‎словом, ‎если‏ ‎не ‎связать‏ ‎ее ‎воедино‏ ‎с‏ ‎революционной ‎постановкой‏ ‎всех ‎демократических ‎вопросов, ‎в ‎том‏ ‎числе ‎и‏ ‎национального.‏ ‎Мы ‎требуем ‎свободы‏ ‎самоопределения, ‎т.‏ ‎е. ‎независимости, ‎т. ‎е.‏ ‎свободы‏ ‎отделения ‎угнетенных‏ ‎наций ‎не‏ ‎потому, ‎чтобы ‎мы ‎мечтали ‎о‏ ‎хозяйственном‏ ‎раздроблении ‎или‏ ‎об ‎идеале‏ ‎мелких ‎государств, ‎а, ‎наоборот, ‎потому,‏ ‎что‏ ‎мы‏ ‎хотим ‎крупных‏ ‎государств ‎и‏ ‎сближения, ‎даже‏ ‎слияния,‏ ‎наций, ‎но‏ ‎на ‎истинно ‎демократической, ‎истинно ‎интернационалистской‏ ‎базе, ‎немыслимой‏ ‎без‏ ‎свободы ‎отделения. ‎Как‏ ‎Маркс ‎в‏ ‎1869 ‎г. ‎требовал ‎отделения‏ ‎Ирландии‏ ‎не ‎для‏ ‎дробления, ‎а‏ ‎для ‎дальнейшего ‎свободного ‎союза ‎Ирландии‏ ‎с‏ ‎Англией, ‎не‏ ‎из ‎„справедливости‏ ‎к ‎Ирландии“, ‎а ‎ради ‎интереса‏ ‎революционной‏ ‎борьбы‏ ‎английского ‎пролетариата,‏ ‎так ‎и‏ ‎мы ‎считаем‏ ‎отказ‏ ‎социалистов ‎России‏ ‎от ‎требования ‎свободы ‎самоопределения ‎наций,‏ ‎в ‎указанном‏ ‎нами‏ ‎смысле, ‎прямой ‎изменой‏ ‎демократии, ‎интернационализму‏ ‎и ‎социализму». [Из ‎статьи ‎«Революционный‏ ‎пролетариат‏ ‎и ‎право‏ ‎наций ‎на‏ ‎самоопределение», ‎1915 ‎год]

«Россия ‎есть ‎тюрьма‏ ‎народов»‏ ‎в ‎силу‏ ‎спайки ‎буржуазии‏ ‎с ‎феодализмом ‎(царизмом), ‎пишет ‎Ленин.‏ ‎Потому‏ ‎большевики‏ ‎требует ‎немедленного‏ ‎и ‎полного‏ ‎освобождения ‎всех‏ ‎наций‏ ‎из ‎этой‏ ‎«тюрьмы». ‎Чтобы ‎тут ‎же ‎собрать‏ ‎их ‎в‏ ‎свободное‏ ‎жестко ‎централизованное ‎советское‏ ‎государство.

Социализм ‎в‏ ‎отдельно ‎взятой ‎стране

Свое ‎понимание‏ ‎советской‏ ‎национальной ‎политики‏ ‎на ‎этапе‏ ‎построения ‎социализма ‎в ‎отдельно ‎взятой‏ ‎стране‏ ‎Сталин ‎изложил‏ ‎в ‎статье‏ ‎«Национальный ‎вопрос ‎и ‎ленинизм», ‎опубликованной‏ ‎в‏ ‎1929‏ ‎году.

Цитата: «Разные ‎бывают‏ ‎нации ‎на‏ ‎свете. ‎Есть‏ ‎нации,‏ ‎развившиеся ‎в‏ ‎эпоху ‎подымающегося ‎капитализма, ‎когда ‎буржуазия,‏ ‎разрушая ‎феодализм‏ ‎и‏ ‎феодальную ‎раздроблённость, ‎собирала‏ ‎нацию ‎воедино‏ ‎и ‎цементировала ‎её. ‎Это‏ ‎—‏ ‎так ‎называемые‏ ‎„современные“ ‎нации.‏ ‎Вы ‎утверждаете, ‎что ‎нации ‎возникли‏ ‎и‏ ‎существовали ‎еще‏ ‎до ‎капитализма.‏ ‎Но ‎как ‎могли ‎возникнуть ‎нации‏ ‎и‏ ‎существовать‏ ‎до ‎капитализма,‏ ‎в ‎период‏ ‎феодализма, ‎когда‏ ‎страны‏ ‎были ‎раздроблены‏ ‎на ‎отдельные ‎самостоятельные ‎княжества, ‎которые‏ ‎не ‎только‏ ‎не‏ ‎были ‎связаны ‎друг‏ ‎с ‎другом‏ ‎национальными ‎узами, ‎но ‎решительно‏ ‎отрицали‏ ‎необходимость ‎таких‏ ‎уз? ‎Вопреки‏ ‎вашим ‎ошибочным ‎утверждениям ‎не ‎было‏ ‎и‏ ‎не ‎могло‏ ‎быть ‎наций‏ ‎в ‎период ‎докапиталистический».

Сталин ‎пишет, ‎что‏ ‎нация‏ ‎является‏ ‎продуктом ‎модернизации.‏ ‎Поскольку ‎модернизация‏ ‎при ‎капитализме‏ ‎носит‏ ‎буржуазный ‎характер,‏ ‎современная ‎нация ‎(т. ‎е. ‎нация‏ ‎как ‎таковая)‏ ‎—‏ ‎буржуазная.

Цитата: ‎«Буржуазия ‎и‏ ‎её ‎националистические‏ ‎партии ‎были ‎и ‎остаются‏ ‎в‏ ‎этот ‎период‏ ‎главной ‎руководящей‏ ‎силой ‎таких ‎наций. ‎<…> ‎Такие‏ ‎нации‏ ‎следует ‎квалифицировать,‏ ‎как ‎буржуазные‏ ‎нации». ‎Но ‎история ‎на ‎этом‏ ‎не‏ ‎останавливается,‏ ‎подчеркивает ‎Сталин,‏ ‎и ‎вводит‏ ‎понятие ‎социалистической‏ ‎нации.‏ ‎Цитата: ‎«Но‏ ‎есть ‎на ‎свете ‎и ‎другие‏ ‎нации. ‎Это‏ ‎—‏ ‎новые, ‎советские ‎нации,‏ ‎развившиеся ‎и‏ ‎оформившиеся ‎на ‎базе ‎старых,‏ ‎буржуазных‏ ‎наций ‎после‏ ‎свержения ‎капитализма‏ ‎в ‎России, ‎после ‎ликвидации ‎буржуазии‏ ‎и‏ ‎её ‎националистических‏ ‎партий, ‎после‏ ‎утверждения ‎Советского ‎строя. ‎Рабочий ‎класс‏ ‎и‏ ‎его‏ ‎интернационалистическая ‎партия‏ ‎являются ‎той‏ ‎силой, ‎которая‏ ‎скрепляет‏ ‎эти ‎новые‏ ‎нации ‎и ‎руководит ‎ими. ‎Союз‏ ‎рабочего ‎класса‏ ‎и‏ ‎трудового ‎крестьянства ‎внутри‏ ‎нации ‎для‏ ‎ликвидации ‎остатков ‎капитализма ‎во‏ ‎имя‏ ‎победоносного ‎строительства‏ ‎социализма; ‎уничтожение‏ ‎остатков ‎национального ‎гнёта ‎во ‎имя‏ ‎равноправия‏ ‎и ‎свободного‏ ‎развития ‎наций‏ ‎и ‎национальных ‎меньшинств; ‎уничтожение ‎остатков‏ ‎национализма‏ ‎во‏ ‎имя ‎установления‏ ‎дружбы ‎между‏ ‎народами ‎и‏ ‎утверждения‏ ‎интернационализма; ‎единый‏ ‎фронт ‎со ‎всеми ‎угнетёнными ‎и‏ ‎неполноправными ‎нациями‏ ‎в‏ ‎борьбе ‎против ‎политики‏ ‎захватов ‎и‏ ‎захватнических ‎войн, ‎в ‎борьбе‏ ‎против‏ ‎империализма, ‎—‏ ‎таков ‎духовный‏ ‎и ‎социально-политический ‎облик ‎этих ‎наций.‏ ‎Такие‏ ‎нации ‎следует‏ ‎квалифицировать, ‎как‏ ‎социалистические ‎нации».

Советские ‎нации ‎социалистические, ‎потому‏ ‎что‏ ‎они‏ ‎всё ‎более‏ ‎тесно ‎сплетены‏ ‎с ‎пролетариатом.‏ ‎То‏ ‎есть ‎имеет‏ ‎место ‎полное ‎освобождение ‎наций ‎и‏ ‎одновременная ‎их‏ ‎интеграция‏ ‎в ‎пролетарском ‎русле.

Цитата:‏ ‎«Ликвидация ‎буржуазных‏ ‎наций ‎означает ‎не ‎ликвидацию‏ ‎наций‏ ‎вообще, ‎а‏ ‎ликвидацию ‎всего‏ ‎лишь ‎буржуазных ‎наций. ‎На ‎развалинах‏ ‎старых,‏ ‎буржуазных ‎наций‏ ‎возникают ‎и‏ ‎развиваются ‎новые, ‎социалистические ‎нации, ‎являющиеся‏ ‎гораздо‏ ‎более‏ ‎сплочёнными, ‎чем‏ ‎любая ‎буржуазная‏ ‎нация, ‎ибо‏ ‎они‏ ‎свободны ‎от‏ ‎непримиримых ‎классовых ‎противоречий, ‎разъедающих ‎буржуазные‏ ‎нации, ‎и‏ ‎являются‏ ‎гораздо ‎более ‎общенародными,‏ ‎чем ‎любая‏ ‎буржуазная ‎нация».

Ликвидация ‎капитализма ‎ведет‏ ‎не‏ ‎к ‎ликвидации‏ ‎нации ‎как‏ ‎таковой, ‎а ‎к ‎ее ‎переходу‏ ‎в‏ ‎социалистическое ‎качество.

Цитата:‏ ‎«Я ‎утверждал‏ ‎(и ‎продолжаю ‎утверждать), ‎что ‎период‏ ‎победы‏ ‎социализма‏ ‎в ‎одной‏ ‎стране ‎не‏ ‎даёт ‎условий,‏ ‎необходимых‏ ‎для ‎слияния‏ ‎наций ‎и ‎национальных ‎языков, ‎что‏ ‎— ‎наоборот,‏ ‎этот‏ ‎период ‎создаёт ‎благоприятную‏ ‎обстановку ‎для‏ ‎возрождения ‎и ‎расцвета ‎наций,‏ ‎ранее‏ ‎угнетавшихся ‎царским‏ ‎империализмом, ‎а‏ ‎ныне ‎освобожденных ‎советской ‎революцией ‎от‏ ‎национального‏ ‎гнёта».

Социализм ‎в‏ ‎отдельно ‎взятой‏ ‎стране ‎не ‎создает ‎условий ‎для‏ ‎слияния‏ ‎наций‏ ‎и ‎подразумевает‏ ‎освобождение ‎и‏ ‎рассвет ‎всех‏ ‎наций‏ ‎в ‎стране,‏ ‎пишет ‎Сталин.

Цитата: ‎«Следует ‎отметить, ‎что‏ ‎наша ‎страна‏ ‎оказалась‏ ‎пока ‎что ‎единственной‏ ‎страной, ‎готовой‏ ‎свергнуть ‎капитализм. ‎И ‎она‏ ‎действительно‏ ‎свергла ‎капитализм,‏ ‎организовала ‎диктатуру‏ ‎пролетариата. ‎Следовательно, ‎до ‎осуществления ‎диктатуры‏ ‎пролетариата‏ ‎в ‎мировом‏ ‎масштабе ‎и-тем‏ ‎более-до ‎победы ‎социализма ‎во ‎всех‏ ‎странах,‏ ‎—‏ ‎пока ‎еще‏ ‎далеко».

До ‎мировой‏ ‎революции ‎пока‏ ‎еще‏ ‎очень ‎далеко,‏ ‎подчеркивает ‎Сталин.

Цитата: «Нужно ‎помнить, ‎что ‎эти‏ ‎возрожденные ‎нации‏ ‎являются‏ ‎уже ‎не ‎старыми,‏ ‎буржуазными ‎нациями,‏ ‎руководимыми ‎буржуазией, ‎а ‎новыми,‏ ‎социалистическими‏ ‎нациями, ‎возникшими‏ ‎на ‎развалинах‏ ‎старых ‎наций ‎и ‎руководимыми ‎интернационалистической‏ ‎партией‏ ‎трудящихся ‎масс.‏ ‎В ‎связи‏ ‎с ‎этим ‎партия ‎сочла ‎необходимым‏ ‎помочь‏ ‎возрожденным‏ ‎нациям ‎нашей‏ ‎страны ‎—‏ ‎встать ‎на‏ ‎ноги‏ ‎во ‎весь‏ ‎рост, ‎оживить ‎и ‎развить ‎свою‏ ‎национальную ‎культуру,‏ ‎развернуть‏ ‎школы, ‎театры ‎и‏ ‎другие ‎культурные‏ ‎учреждения ‎на ‎родном ‎языке,‏ ‎национализировать,‏ ‎т. ‎е.‏ ‎сделать ‎национальными‏ ‎по ‎составу, ‎партийный, ‎профсоюзный, ‎кооперативный,‏ ‎государственный,‏ ‎хозяйственный ‎аппараты,‏ ‎выращивать ‎свои,‏ ‎национальные ‎партийные ‎и ‎советские ‎кадры‏ ‎и‏ ‎обуздать‏ ‎все ‎те‏ ‎элементы, ‎-правда,‏ ‎немногочисленные, ‎—‏ ‎которые‏ ‎пытаются ‎тормозить‏ ‎подобную ‎политику ‎партии».

Построение ‎современной ‎нации‏ ‎(нации ‎как‏ ‎таковой)‏ ‎есть ‎высшая ‎прогрессивная‏ ‎ступень ‎самореализации‏ ‎этноса ‎в ‎марксистской ‎логике.‏ ‎Далее‏ ‎уже ‎следует‏ ‎снятие ‎наций.‏ ‎Соответственно, ‎для ‎обеспечения ‎полной ‎реализации‏ ‎наций‏ ‎в ‎СССР‏ ‎проводилась ‎модернизация‏ ‎этносов ‎в ‎ключе ‎построения ‎их‏ ‎национальной‏ ‎идентичности.‏ ‎То ‎есть‏ ‎шло ‎буквальное‏ ‎создание ‎наций.

Цитата:‏ ‎«Это‏ ‎означает, ‎что‏ ‎партия ‎поддерживает ‎и ‎будет ‎поддерживать‏ ‎развитие ‎и‏ ‎расцвет‏ ‎национальных ‎культур ‎народов‏ ‎нашей ‎страны,‏ ‎что ‎она ‎будет ‎поощрять‏ ‎дело‏ ‎укрепления ‎наших‏ ‎новых, ‎социалистических‏ ‎наций, ‎что ‎она ‎берёт ‎это‏ ‎дело‏ ‎под ‎свою‏ ‎защиту ‎и‏ ‎покровительство ‎против ‎всех ‎и ‎всяких‏ ‎антиленинских‏ ‎элементов».

Укрепление‏ ‎наших ‎новых,‏ ‎социалистических ‎наций‏ ‎трудно ‎отделимо‏ ‎от‏ ‎создания ‎наших‏ ‎новых, ‎социалистических ‎наций.

Цитата: ‎«Обратите ‎внимание‏ ‎хотя ‎бы‏ ‎на‏ ‎следующее ‎элементарное ‎дело.‏ ‎Все ‎мы‏ ‎говорим ‎о ‎необходимости ‎культурной‏ ‎революции‏ ‎в ‎нашей‏ ‎стране. ‎Если‏ ‎относиться ‎к ‎этому ‎делу ‎серьёзно,‏ ‎а‏ ‎не ‎болтать‏ ‎попусту ‎языком,‏ ‎необходимо ‎сделать ‎в ‎этом ‎направлении‏ ‎хотя‏ ‎бы‏ ‎первый ‎шаг:‏ ‎сделать ‎прежде‏ ‎всего ‎начальное‏ ‎образование‏ ‎обязательным ‎для‏ ‎всех ‎граждан ‎страны, ‎без ‎различия‏ ‎национальности, ‎а‏ ‎потом‏ ‎и ‎— ‎среднее‏ ‎образование. ‎<…>‏ ‎А ‎как ‎это ‎сделать,‏ ‎если‏ ‎иметь ‎в‏ ‎виду, ‎что‏ ‎процент ‎неграмотности ‎по ‎нашей ‎стране‏ ‎всё‏ ‎еще ‎очень‏ ‎велик, ‎что‏ ‎в ‎целом ‎ряде ‎наций ‎нашей‏ ‎страны‏ ‎неграмотные‏ ‎составляют ‎80-90‏ ‎процентов? ‎Для‏ ‎этого ‎необходимо‏ ‎покрыть‏ ‎страну ‎богатой‏ ‎сетью ‎школ ‎на ‎родном ‎языке,‏ ‎снабдив ‎их‏ ‎кадрами‏ ‎преподавателей, ‎владеющих ‎родным‏ ‎языком. ‎Для‏ ‎этого ‎нужно ‎национализировать, ‎т.‏ ‎е.‏ ‎сделать ‎национальными‏ ‎по ‎составу,‏ ‎все ‎аппараты ‎управления ‎от ‎партийных‏ ‎и‏ ‎профсоюзных ‎до‏ ‎государственных ‎и‏ ‎хозяйственных. ‎Для ‎этого ‎нужно ‎развернуть‏ ‎прессу,‏ ‎театры,‏ ‎кино ‎и‏ ‎другие ‎культурные‏ ‎учреждения ‎на‏ ‎родном‏ ‎языке. ‎Почему‏ ‎— ‎спрашивают ‎— ‎на ‎родном‏ ‎языке? ‎Да‏ ‎потому,‏ ‎что ‎миллионные ‎массы‏ ‎народа ‎могут‏ ‎преуспевать ‎в ‎деле ‎культурного,‏ ‎политического‏ ‎и ‎хозяйственного‏ ‎развития ‎только‏ ‎на ‎родном, ‎на ‎национальном ‎языке.‏ ‎После‏ ‎всего ‎сказанного,‏ ‎мне ‎кажется,‏ ‎не ‎так ‎уж ‎трудно ‎понять,‏ ‎что‏ ‎никакой‏ ‎иной ‎политики‏ ‎в ‎национальном‏ ‎вопросе, ‎кроме‏ ‎той,‏ ‎которая ‎ведётся‏ ‎теперь ‎в ‎нашей ‎стране, ‎не‏ ‎могут ‎вести‏ ‎ленинцы,‏ ‎если, ‎конечно, ‎они‏ ‎хотят ‎остаться‏ ‎ленинцами. ‎Не ‎так ‎ли?‏ ‎Ну,‏ ‎давайте ‎кончим‏ ‎на ‎этом».

Советская‏ ‎модернизация ‎по ‎Сталину ‎создавала ‎социалистические‏ ‎нации.‏ ‎Не ‎одну‏ ‎нацию ‎(советскую),‏ ‎а ‎именно ‎нации. ‎И ‎она‏ ‎их‏ ‎создала.‏ ‎Ради ‎общего‏ ‎коммунистического ‎завтра.

При‏ ‎этом ‎тенденция‏ ‎к‏ ‎построению ‎единой‏ ‎советской ‎(по ‎существу ‎русской) ‎нации‏ ‎всё ‎равно‏ ‎имела‏ ‎место ‎в ‎силу‏ ‎естественных ‎причин.‏ ‎Вот ‎как ‎ее ‎характеризовал‏ ‎Сталин‏ ‎в ‎политическом‏ ‎отчете ‎Центрального‏ ‎Комитета ‎XVI ‎съезду ‎ВКП(б) ‎в‏ ‎1930‏ ‎году.

Цитата: ‎«В‏ ‎чем ‎состоит‏ ‎существо ‎уклона ‎к ‎великорусскому ‎шовинизму‏ ‎в‏ ‎наших‏ ‎современных ‎условиях?‏ ‎Существо ‎уклона‏ ‎к ‎великорусскому‏ ‎шовинизму‏ ‎состоит ‎в‏ ‎стремлении ‎обойти ‎национальные ‎различия ‎языка,‏ ‎культуры, ‎быта;‏ ‎в‏ ‎стремлении ‎подготовить ‎ликвидацию‏ ‎национальных ‎республик‏ ‎и ‎областей; ‎в ‎стремлении‏ ‎подорвать‏ ‎принцип ‎национального‏ ‎равноправия ‎и‏ ‎развенчать ‎политику ‎партии ‎по ‎национализации‏ ‎аппарата,‏ ‎национализации ‎прессы,‏ ‎школы ‎и‏ ‎других ‎государственных ‎и ‎общественных ‎организаций.‏ ‎Уклонисты‏ ‎этого‏ ‎типа ‎исходят‏ ‎при ‎этом‏ ‎из ‎того,‏ ‎что‏ ‎так ‎как‏ ‎при ‎победе ‎социализма ‎нации ‎должны‏ ‎слиться ‎воедино,‏ ‎а‏ ‎их ‎национальные ‎языки‏ ‎должны ‎превратиться‏ ‎в ‎единый ‎общий ‎язык,‏ ‎то‏ ‎пришла ‎пора‏ ‎для ‎того,‏ ‎чтобы ‎ликвидировать ‎национальные ‎различия ‎и‏ ‎отказаться‏ ‎от ‎политики‏ ‎поддержки ‎развития‏ ‎национальной ‎культуры ‎ранее ‎угнетенных ‎народов.‏ ‎Они‏ ‎ссылаются‏ ‎при ‎этом‏ ‎на ‎Ленина,‏ ‎неправильно ‎цитируя‏ ‎его,‏ ‎а ‎иногда‏ ‎прямо ‎искажая ‎и ‎клевеща ‎на‏ ‎Ленина. ‎<…>‏ ‎Не‏ ‎может ‎быть ‎сомнения,‏ ‎что ‎этот‏ ‎уклон ‎в ‎национальном ‎вопросе,‏ ‎прикрываемый‏ ‎к ‎тому‏ ‎же ‎маской‏ ‎интернационализма ‎и ‎именем ‎Ленина, ‎является‏ ‎самым‏ ‎утонченным ‎и‏ ‎потому ‎самым‏ ‎опасным ‎видом ‎великорусского ‎национализма. ‎<…>‏ ‎Уклоняющиеся‏ ‎в‏ ‎сторону ‎великорусского‏ ‎шовинизма ‎глубоко‏ ‎ошибаются, ‎полагая,‏ ‎что‏ ‎период ‎строительства‏ ‎социализма ‎в ‎СССР ‎есть ‎период‏ ‎развала ‎и‏ ‎ликвидации‏ ‎национальных ‎культур. ‎Дело‏ ‎обстоит ‎как‏ ‎раз ‎наоборот. ‎На ‎самом‏ ‎деле‏ ‎период ‎диктатуры‏ ‎пролетариата ‎и‏ ‎строительства ‎социализма ‎в ‎СССР ‎есть‏ ‎период‏ ‎расцвета ‎национальных‏ ‎культур, ‎социалистических‏ ‎по ‎содержанию ‎и ‎национальных ‎по‏ ‎форме,‏ ‎ибо‏ ‎сами-то ‎нации‏ ‎при ‎советском‏ ‎строе ‎являются‏ ‎не‏ ‎обычными ‎„современными“‏ ‎нациями, ‎а ‎нациями ‎социалистическими, ‎так‏ ‎же ‎как‏ ‎их‏ ‎национальные ‎культуры ‎являются‏ ‎по ‎содержанию‏ ‎не ‎обычными, ‎буржуазными ‎культурами,‏ ‎а‏ ‎культурами ‎социалистическими.‏ ‎Они, ‎очевидно,‏ ‎не ‎понимают, ‎что ‎развитие ‎национальных‏ ‎культур‏ ‎должно ‎развернуться‏ ‎с ‎новой‏ ‎силой ‎с ‎введением ‎и ‎укоренением‏ ‎общеобязательного‏ ‎первоначального‏ ‎образования ‎на‏ ‎родном ‎языке.‏ ‎Они ‎не‏ ‎понимают,‏ ‎что ‎только‏ ‎при ‎условии ‎развития ‎национальных ‎культур‏ ‎можно ‎будет‏ ‎приобщить‏ ‎по-настоящему ‎отсталые ‎национальности‏ ‎к ‎делу‏ ‎социалистического ‎строительства. ‎<…> ‎Может‏ ‎показаться‏ ‎странным, ‎что‏ ‎мы, ‎сторонники‏ ‎слияния ‎в ‎будущем ‎национальных ‎культур‏ ‎в‏ ‎одну ‎общую‏ ‎(и ‎по‏ ‎форме ‎и ‎по ‎содержанию) ‎культуру,‏ ‎с‏ ‎одним‏ ‎общим ‎языком,‏ ‎являемся ‎вместе‏ ‎с ‎тем‏ ‎сторонниками‏ ‎расцвета ‎национальных‏ ‎культур ‎в ‎данный ‎момент, ‎в‏ ‎период ‎диктатуры‏ ‎пролетариата.‏ ‎Но ‎в ‎этом‏ ‎нет ‎ничего‏ ‎странного. ‎Надо ‎дать ‎национальным‏ ‎культурам‏ ‎развиться ‎и‏ ‎развернуться, ‎выявив‏ ‎все ‎свои ‎потенции, ‎чтобы ‎создать‏ ‎условия‏ ‎для ‎слияния‏ ‎их ‎в‏ ‎одну ‎общую ‎культуру ‎с ‎одним‏ ‎общим‏ ‎языком‏ ‎в ‎период‏ ‎победы ‎социализма‏ ‎во ‎всем‏ ‎мире.‏ ‎Расцвет ‎национальных‏ ‎по ‎форме ‎и ‎социалистических ‎по‏ ‎содержанию ‎культур‏ ‎в‏ ‎условиях ‎диктатуры ‎пролетариата‏ ‎в ‎одной‏ ‎стране ‎для ‎слияния ‎их‏ ‎в‏ ‎одну ‎общую‏ ‎социалистическую ‎(и‏ ‎по ‎форме ‎и ‎по ‎содержанию)‏ ‎культуру‏ ‎с ‎одним‏ ‎общим ‎языком,‏ ‎когда ‎пролетариат ‎победит ‎во ‎всем‏ ‎мире‏ ‎и‏ ‎социализм ‎войдет‏ ‎в ‎быт,‏ ‎— ‎в‏ ‎этом‏ ‎именно ‎и‏ ‎состоит ‎диалектичность ‎ленинской ‎постановки ‎вопроса‏ ‎о ‎национальной‏ ‎культуре».

Итого

Национальная‏ ‎политика ‎большевиков ‎была‏ ‎описана ‎[в‏ ‎приведенных ‎работах] ‎задолго ‎до‏ ‎революции‏ ‎и ‎последовательно‏ ‎подтверждена ‎на‏ ‎этапе ‎строительства ‎советского ‎государства.

Ее ‎суть‏ ‎заключается‏ ‎в ‎двух‏ ‎шагах, ‎которые‏ ‎совершаются ‎одновременно. ‎Полное ‎освобождение ‎и‏ ‎раскрытие‏ ‎каждой‏ ‎нации ‎и‏ ‎полное ‎заковывание‏ ‎каждой ‎нации‏ ‎в‏ ‎единую ‎интернациональную‏ ‎пролетарскую ‎идентичность.

Отсюда ‎создание ‎национальных ‎республик,‏ ‎политика ‎коренизации‏ ‎и‏ ‎всё ‎прочее. ‎Отсюда‏ ‎же ‎создание‏ ‎жестко ‎централизованного ‎советского ‎государства.

Я‏ ‎убежден,‏ ‎что ‎Ленин‏ ‎и ‎Сталин‏ ‎не ‎лгали, ‎описывая ‎национальную ‎политику.‏ ‎Они‏ ‎действительно ‎излагали‏ ‎свою ‎веру‏ ‎в ‎то, ‎какой ‎должна ‎быть‏ ‎национальная‏ ‎политика‏ ‎на ‎пути‏ ‎построения ‎коммунизма.‏ ‎Приведенные ‎в‏ ‎цитатах‏ ‎тезисы ‎представляют‏ ‎собой ‎базовые ‎идеологемы ‎мировоззрения ‎Ленина‏ ‎и ‎Сталина,‏ ‎они‏ ‎не ‎могли ‎не‏ ‎влиять ‎на‏ ‎проводимую ‎ими ‎политику. ‎Да,‏ ‎любые‏ ‎представления ‎человека‏ ‎всегда ‎искривленно‏ ‎воплощаются ‎в ‎его ‎делах, ‎для‏ ‎чего‏ ‎есть ‎масса‏ ‎иных ‎причин.‏ ‎Но ‎они ‎воплощаются.

Выйдя ‎на ‎арену‏ ‎истории‏ ‎до‏ ‎того, ‎как‏ ‎русская ‎буржуазия‏ ‎состоялась*, ‎т.‏ ‎е.‏ ‎до ‎проведения‏ ‎модернизации ‎России ‎и ‎до ‎построения‏ ‎вытекающей ‎из‏ ‎модернизации‏ ‎русской ‎нации, ‎большевики‏ ‎сделали ‎заявку‏ ‎на ‎свою ‎— ‎социалистическую‏ ‎модернизацию.

* Русская‏ ‎буржуазия ‎не‏ ‎состоялась, ‎прежде‏ ‎всего, ‎из-за ‎собственной ‎недееспособности. ‎Она‏ ‎проиграла‏ ‎исторически. ‎И‏ ‎совсем ‎не‏ ‎факт, ‎что ‎если ‎бы ‎не‏ ‎большевики,‏ ‎то‏ ‎буржуазия ‎решила‏ ‎бы ‎свою‏ ‎историческую ‎задачу.‏ ‎Она‏ ‎могла ‎рухнуть‏ ‎вместе ‎с ‎государством.

Заявка ‎большевиков ‎содержала‏ ‎в ‎себе‏ ‎парадоксальное‏ ‎построение ‎множества ‎наций‏ ‎в ‎пределах‏ ‎одного ‎государства. ‎Но ‎иначе‏ ‎не‏ ‎могло ‎быть,‏ ‎так ‎как‏ ‎советское ‎государство ‎было ‎не ‎самоцелью,‏ ‎а‏ ‎важнейшим ‎шагом‏ ‎к ‎мировой‏ ‎пролетарской ‎революции, ‎без ‎которой ‎советское‏ ‎государство‏ ‎теряло‏ ‎свой ‎основополагающий‏ ‎смысл.

Осознанная ‎и‏ ‎последовательная ‎модернизация‏ ‎каждого‏ ‎этноса ‎в‏ ‎его ‎национальном ‎ключе ‎была ‎призвана‏ ‎вывести ‎данный‏ ‎этнос‏ ‎на ‎пределы ‎его‏ ‎национальной ‎состоятельности.‏ ‎А ‎затем, ‎в ‎рамках‏ ‎дела‏ ‎всемирной ‎диктатуры‏ ‎пролетариата, ‎снять‏ ‎его ‎национальную ‎идентичность.

В ‎этом, ‎конечно,‏ ‎были‏ ‎противоречия. ‎Так‏ ‎как ‎полноценные‏ ‎возможности ‎для ‎собственного ‎национального ‎строительства‏ ‎получали‏ ‎только‏ ‎союзные ‎республики,‏ ‎стремящиеся ‎(как‏ ‎и ‎положено‏ ‎каждой‏ ‎нации) ‎перемолоть‏ ‎все ‎иные ‎этносы ‎и ‎народы‏ ‎на ‎своей‏ ‎территории.‏ ‎В ‎результате ‎малые‏ ‎этносы ‎оказывались‏ ‎под ‎национальным ‎гнетом ‎«нациообразующего»‏ ‎этноса‏ ‎данной ‎республики.‏ ‎Например, ‎украинская‏ ‎социалистическая ‎нация ‎в ‎УССР ‎стремилась‏ ‎поглотить‏ ‎русинов.

Русский ‎народ‏ ‎оказывался ‎в‏ ‎особом ‎положении. ‎Мы ‎сразу ‎шагнули‏ ‎в‏ ‎социализм,‏ ‎без ‎своей‏ ‎национальной ‎республики.‏ ‎Что ‎снимало‏ ‎с‏ ‎повестки ‎русскую‏ ‎нацию. ‎Но ‎так ‎как ‎русские‏ ‎были ‎становым‏ ‎хребтом‏ ‎всего ‎Советского ‎Союза,‏ ‎то ‎единая‏ ‎советская/пролетарская ‎идентичность ‎на ‎проверку‏ ‎оказывалась‏ ‎русской.

Противоречие ‎между‏ ‎протонациональными ‎государствами‏ ‎(союзными ‎республиками) ‎и ‎единым ‎советским‏ ‎центром‏ ‎было ‎осознанно‏ ‎зашито ‎в‏ ‎советский ‎проект. ‎Снять ‎данное ‎противоречие‏ ‎должна‏ ‎была‏ ‎всемирная ‎пролетарская‏ ‎революция.

Большевики ‎строили‏ ‎коммунизм ‎(призываю‏ ‎поверить‏ ‎в ‎это,‏ ‎пытаясь ‎понять ‎их ‎действия) ‎и‏ ‎были ‎яростными‏ ‎государственниками,‏ ‎утверждая ‎Советский ‎Союз‏ ‎как ‎пролог‏ ‎коммунистического ‎будущего ‎человечества. ‎Осуществление‏ ‎права‏ ‎наций ‎на‏ ‎самоопределение ‎при‏ ‎большевиках ‎было ‎невозможно ‎— ‎любое‏ ‎поползновение‏ ‎на ‎отделение‏ ‎было ‎бы‏ ‎объявлено ‎реакционным ‎буржуазным ‎сепаратизмом ‎и‏ ‎раздавлено.

По‏ ‎мере‏ ‎таяния ‎веры‏ ‎в ‎саму‏ ‎возможность ‎всемирной‏ ‎пролетарской‏ ‎революции, ‎по‏ ‎мере ‎таяния ‎веры ‎в ‎коммунизм,‏ ‎обнажалось ‎противоречие‏ ‎между‏ ‎протонациональными ‎государствами ‎и‏ ‎союзным ‎центром.‏ ‎Оно ‎должно ‎было ‎качнуться‏ ‎в‏ ‎одну ‎из‏ ‎сторон: ‎единого‏ ‎советского ‎национального ‎государства ‎или ‎распада.

Читать: 24+ мин
logo Андрей Малахов

Наш Грамши. Империя и национальное государство

Антонио ‎Грамши‏ ‎в ‎«Тюремных ‎тетрадях» ‎развернуто ‎рассматривает‏ ‎противоречие ‎между‏ ‎империей‏ ‎и ‎национальным ‎итальянским‏ ‎государством. ‎Под‏ ‎империей ‎Грамши ‎понимает, ‎как‏ ‎Римскую‏ ‎империю ‎(затем‏ ‎Священную ‎Римскую‏ ‎империю ‎германской ‎нации), ‎так ‎и‏ ‎католическую‏ ‎церковь.

Перевод ‎приводится‏ ‎по ‎изданиям‏ ‎«Грамши ‎А. ‎Избранные ‎произведения. ‎Т.3‏ ‎Тюремные‏ ‎тетради»,‏ ‎Издательство ‎иностранной‏ ‎литературы, ‎1959‏ ‎год, ‎Москва‏ ‎и‏ ‎«Грамши ‎А.‏ ‎Тюремные ‎тетради. ‎В ‎3 ‎ч.‏ ‎Ч. ‎1.»,‏ ‎Издательство‏ ‎политическая ‎литература, ‎1991‏ ‎год, ‎Москва.

Цитата:‏ ‎«Исследование ‎исторического ‎процесса ‎формирования‏ ‎итальянской‏ ‎интеллигенции ‎заставляет,‏ ‎таким ‎образом,‏ ‎обратиться ‎ко ‎временам ‎Римской ‎империи,‏ ‎когда‏ ‎Италия, ‎поскольку‏ ‎на ‎ее‏ ‎территории ‎находится ‎Рим, ‎становится ‎кузницей‏ ‎образованных‏ ‎классов‏ ‎всех ‎частей‏ ‎империи. ‎Руководящий‏ ‎слой ‎все‏ ‎более‏ ‎делается ‎имперским‏ ‎и ‎все ‎менее ‎латинским, ‎он‏ ‎становится ‎космополитическим:‏ ‎императоры‏ ‎также ‎уже ‎не‏ ‎латиняне ‎и‏ ‎т. ‎д. ‎Это ‎означает,‏ ‎что‏ ‎развитие ‎классов‏ ‎итальянской ‎интеллигенции‏ ‎(действующих ‎на ‎территории ‎Италии) ‎идет‏ ‎в‏ ‎одном ‎определенном‏ ‎направлении, ‎которое‏ ‎совершенно ‎не ‎является ‎национальным, ‎а‏ ‎это‏ ‎приводит‏ ‎к ‎нарушению‏ ‎состава ‎живущего‏ ‎в ‎Италии‏ ‎населения‏ ‎и ‎т.‏ ‎п.».

Итальянская ‎интеллигенция ‎по ‎Грамши ‎с‏ ‎самого ‎раннего‏ ‎периода‏ ‎формировалась ‎в ‎имперском‏ ‎русле ‎—‏ ‎как ‎космополитическая. ‎Что ‎обуславливало‏ ‎ее‏ ‎наднациональный ‎характер.‏ ‎Разумеется, ‎никакой‏ ‎именно ‎итальянской ‎идентичности ‎в ‎Римской‏ ‎империи‏ ‎не ‎было,‏ ‎потому ‎Грамши‏ ‎оговаривается: ‎«действующих ‎на ‎территории ‎Италии».

Цитата:‏ ‎«О‏ ‎том‏ ‎периоде ‎древнеримской‏ ‎истории, ‎который‏ ‎знаменует ‎собой‏ ‎переход‏ ‎от ‎Республики‏ ‎к ‎Империи, ‎— ‎поскольку ‎он‏ ‎создает ‎общие‏ ‎контуры‏ ‎некоторых ‎идеологических ‎тенденций‏ ‎будущей ‎итальянской‏ ‎нации. ‎Кажется, ‎что ‎до‏ ‎сих‏ ‎пор ‎не‏ ‎показано ‎со‏ ‎всей ‎ясностью, ‎что ‎в ‎действительности‏ ‎именно‏ ‎Цезарь ‎и‏ ‎Август ‎радикальным‏ ‎образом ‎изменяют ‎положение ‎Рима ‎и‏ ‎полуострова‏ ‎в‏ ‎равновесии ‎сил‏ ‎внутри ‎классического‏ ‎мира, ‎лишая‏ ‎Италию‏ ‎„территориальной“ ‎гегемонии‏ ‎и ‎передавая ‎функцию ‎руководства ‎„имперскому“,‏ ‎то ‎есть‏ ‎наднациональному‏ ‎классу. ‎<…> ‎Цезарь‏ ‎добивается ‎победы,‏ ‎поскольку ‎проблема, ‎которую ‎Гракхам,‏ ‎Марию‏ ‎и ‎Катилине,‏ ‎предстояло ‎разрешить‏ ‎на ‎полуострове, ‎в ‎Риме, ‎перед‏ ‎Цезарем‏ ‎встает ‎в‏ ‎рамках ‎целой‏ ‎Империи, ‎и ‎в ‎ней ‎полуостров‏ ‎является‏ ‎лишь‏ ‎частью, ‎а‏ ‎Рим ‎„бюрократической“‏ ‎столицей, ‎да‏ ‎и‏ ‎то ‎только‏ ‎до ‎определенного ‎момента. ‎Этот ‎узловой‏ ‎исторический ‎этап‏ ‎имеет‏ ‎величайшее ‎значение ‎для‏ ‎истории ‎полуострова‏ ‎и ‎Рима, ‎так ‎как‏ ‎он‏ ‎дает ‎начало‏ ‎процессу ‎„денационализации“‏ ‎Рима ‎и ‎полуострова ‎и ‎его‏ ‎превращения‏ ‎в ‎„космополитическую‏ ‎территорию“. ‎Древнеримская‏ ‎аристократия, ‎которая ‎с ‎помощью ‎методов‏ ‎и‏ ‎средств,‏ ‎соответствовавших ‎ее‏ ‎времени, ‎объединила‏ ‎полуостров ‎и‏ ‎создала‏ ‎базу ‎для‏ ‎национального ‎развития, ‎подавляется ‎теперь ‎имперскими‏ ‎силами ‎и‏ ‎теми‏ ‎проблемами, ‎которые ‎она‏ ‎сама ‎же‏ ‎вызвала ‎к ‎жизни».

Переход ‎Рима‏ ‎от‏ ‎республики ‎к‏ ‎империи ‎(не‏ ‎по ‎форме, ‎а ‎по ‎существу),‏ ‎с‏ ‎экспансией ‎далеко‏ ‎за ‎пределы‏ ‎Апеннинского ‎полуострова, ‎с ‎одной ‎стороны,‏ ‎сделал‏ ‎Рим‏ ‎«центром ‎мира».‏ ‎С ‎другой‏ ‎стороны, ‎Рим‏ ‎оказался‏ ‎центром ‎именно‏ ‎мира, ‎а ‎не ‎Италии. ‎Подчиняя‏ ‎себе ‎мир,‏ ‎Рим‏ ‎был ‎всё ‎дальше‏ ‎от ‎оформления‏ ‎итальянского ‎народа, ‎растворяя ‎себя‏ ‎и‏ ‎(лишь ‎потенциально‏ ‎возможный ‎на‏ ‎тот ‎момент) ‎итальянский ‎народ ‎в‏ ‎империи.

Империя,‏ ‎воплощенная ‎в‏ ‎государственной ‎форме,‏ ‎— ‎космополитическая ‎территория, ‎объединенная ‎наднациональной‏ ‎всемирной‏ ‎идеей.‏ ‎Соответственно, ‎имперская‏ ‎интеллигенция ‎(напомню,‏ ‎Грамши ‎включает‏ ‎в‏ ‎данное ‎понятие‏ ‎и ‎элиту) ‎— ‎космополитическая ‎и‏ ‎наднациональная.

Цитата: ‎«[Цезарь‏ ‎стремился]‏ ‎привлечь ‎в ‎Рим‏ ‎лучшую ‎интеллигенцию‏ ‎всей ‎Римской ‎империи, ‎осуществляя‏ ‎централизацию‏ ‎в ‎широком‏ ‎масштабе. ‎Так‏ ‎было ‎положено ‎начало ‎той ‎самой‏ ‎категории‏ ‎„имперской“ ‎интеллигенции‏ ‎в ‎Риме,‏ ‎которая ‎найдет ‎свое ‎продолжение ‎в‏ ‎католическом‏ ‎духовенстве‏ ‎и ‎оставит‏ ‎немалый ‎след‏ ‎во ‎всей‏ ‎истории‏ ‎итальянской ‎интеллигенции‏ ‎с ‎характерным ‎для ‎нее ‎вплоть‏ ‎до ‎XVIII‏ ‎века‏ ‎„космополитизмом“.

В ‎Римской ‎империи‏ ‎была ‎сформирована‏ ‎наднациональная ‎имперская ‎интеллигенция, ‎которая‏ ‎нашла‏ ‎свое ‎продолжение‏ ‎в ‎католическом‏ ‎духовенстве. ‎Империя ‎продолжила ‎свое ‎существование‏ ‎в‏ ‎христианской ‎и‏ ‎затем ‎конкретно‏ ‎католической ‎ипостаси.

Цитата: ‎«Этот ‎не ‎только‏ ‎социальный,‏ ‎но‏ ‎и ‎национальный,‏ ‎расовый ‎разрыв‏ ‎между ‎значительными‏ ‎массами‏ ‎интеллигентов ‎и‏ ‎господствующим ‎классом ‎Римской ‎империи ‎воспроизводится‏ ‎после ‎падения‏ ‎империи‏ ‎как ‎разрыв ‎между‏ ‎германскими ‎воинами‏ ‎и ‎интеллигентами ‎романизированного ‎происхождения,‏ ‎преемниками‏ ‎категории ‎вольноотпущенников.‏ ‎С ‎этими‏ ‎явлениями ‎переплетается ‎рождение ‎и ‎развитие‏ ‎католицизма‏ ‎и ‎церковной‏ ‎организации, ‎которая‏ ‎на ‎многие ‎века ‎подчинит ‎своим‏ ‎интересам‏ ‎большую‏ ‎часть ‎духовной‏ ‎деятельности ‎и‏ ‎будет ‎осуществлять‏ ‎монополию‏ ‎в ‎культурном‏ ‎руководстве ‎в ‎сочетании ‎с ‎карательными‏ ‎санкциями ‎по‏ ‎отношению‏ ‎к ‎тем, ‎кто‏ ‎вздумает ‎противиться‏ ‎этой ‎монополии ‎или ‎обойти‏ ‎ее.‏ ‎В ‎Италии‏ ‎является ‎фактом,‏ ‎что ‎интеллигенция ‎полуострова ‎выполняла ‎в‏ ‎большей‏ ‎или ‎меньшей‏ ‎степени, ‎в‏ ‎зависимости ‎от ‎времени, ‎космополитическую ‎функцию».

Грамши‏ ‎описывает‏ ‎католицизм‏ ‎как ‎новую‏ ‎империю, ‎центр‏ ‎которой ‎всё‏ ‎также‏ ‎оставался ‎в‏ ‎Риме. ‎Католическая ‎церковь, ‎безусловно, ‎имперский‏ ‎институт, ‎что‏ ‎напрямую‏ ‎вытекает ‎из ‎тезисов‏ ‎Грамши. ‎Отступая‏ ‎от ‎Грамши ‎(но ‎принципиально‏ ‎не‏ ‎противореча ‎ему)‏ ‎напомню, ‎империя‏ ‎— ‎это ‎всемирная ‎идея, ‎необязательно‏ ‎воплощенная‏ ‎в ‎конкретной‏ ‎государственной ‎форме.‏ ‎Католицизм ‎— ‎это ‎империя, ‎а‏ ‎Ватикан‏ ‎—‏ ‎ее ‎земной‏ ‎институт.

Цитата: ‎«Бесспорно,‏ ‎что ‎религиозность‏ ‎итальянцев‏ ‎очень ‎поверхностна,‏ ‎и ‎также ‎бесспорно, ‎что ‎она‏ ‎носит ‎узко‏ ‎политический‏ ‎характер, ‎характер ‎гегемонии‏ ‎международного ‎масштаба.‏ ‎<…> ‎Не ‎следует ‎забывать,‏ ‎что‏ ‎начиная ‎с‏ ‎XVI ‎века‏ ‎и ‎в ‎последующий ‎период ‎Италия‏ ‎принимала‏ ‎участие ‎в‏ ‎мировой ‎истории‏ ‎— ‎прежде ‎всего ‎как ‎резиденция‏ ‎папства,‏ ‎а‏ ‎также ‎и‏ ‎потому, ‎что‏ ‎итальянский ‎католицизм‏ ‎рассматривался‏ ‎не ‎только‏ ‎как ‎суррогат ‎государственного ‎и ‎национального‏ ‎духа, ‎но,‏ ‎несомненно,‏ ‎и ‎как ‎мировая‏ ‎руководящая ‎функция,‏ ‎то ‎есть ‎как ‎империалистический‏ ‎дух».

Грамши‏ ‎пишет ‎про‏ ‎«империалистический ‎дух»‏ ‎католицизма, ‎рвущего ‎установить ‎свою ‎гегемонию‏ ‎международного‏ ‎масштаба. ‎Это‏ ‎описание ‎империи‏ ‎с ‎позиции ‎гегемонистской ‎войны.

Цитата: ‎«Культура»‏ ‎в‏ ‎течение‏ ‎многих ‎веков‏ ‎была ‎единственным‏ ‎«национальным» ‎итальянским‏ ‎проявлением.‏ ‎Тут ‎есть‏ ‎словесный ‎обман. ‎Где ‎находилась ‎основа‏ ‎этой ‎итальянской‏ ‎культуры?‏ ‎Не ‎в ‎Италии:‏ ‎эта ‎«итальянская»‏ ‎культура ‎есть ‎продолжение ‎средневекового‏ ‎космополитизма,‏ ‎связанного ‎с‏ ‎наследием ‎империи‏ ‎и ‎церковью, ‎воспринимавшихся ‎как ‎всемирные‏ ‎понятия‏ ‎с ‎«географическим»‏ ‎центром ‎в‏ ‎Италии. ‎Итальянская ‎интеллигенция ‎функционально ‎являлась‏ ‎космополитическим‏ ‎культурным‏ ‎концентратом, ‎она‏ ‎усваивала ‎и‏ ‎теоретически ‎разрабатывала‏ ‎отблески‏ ‎более ‎основательной,‏ ‎не ‎итальянской ‎жизни».

Италия ‎и ‎конкретно‏ ‎Рим, ‎став‏ ‎центром‏ ‎католического ‎мира, ‎остались‏ ‎центром ‎империи.‏ ‎Таким ‎образом, ‎итальянская ‎интеллигенция‏ ‎продолжила‏ ‎формироваться ‎империей‏ ‎и ‎служить‏ ‎империи. ‎Что ‎вело ‎к ‎расцвету‏ ‎Италии‏ ‎как ‎имперского‏ ‎центра ‎и‏ ‎умаляло ‎национальное ‎начало ‎Италии. ‎Его‏ ‎некому‏ ‎было‏ ‎выразить ‎в‏ ‎условиях ‎торжества‏ ‎космополитической ‎интеллигенции.

Грамши‏ ‎приводит‏ ‎развернутый ‎пример‏ ‎космополитического ‎мышления ‎итальянских ‎гениев.

Цитата: ‎«Из‏ ‎статьи ‎Нелло‏ ‎Таркьяни‏ ‎„Один ‎забытый ‎истолкователь‏ ‎Микеланджело“ ‎(Эмиль‏ ‎Оливье) ‎в ‎„Марцокко“ ‎от‏ ‎3‏ ‎апреля ‎1927‏ ‎года. ‎„Для‏ ‎него ‎(Микеланджело) ‎не ‎существовало ‎ничего,‏ ‎кроме‏ ‎искусства. ‎Папы,‏ ‎князья, ‎республики‏ ‎— ‎все ‎равно, ‎лишь ‎бы‏ ‎они‏ ‎давали‏ ‎ему ‎возможность‏ ‎работать; ‎чтобы‏ ‎работать, ‎он‏ ‎пошел‏ ‎бы ‎и‏ ‎к ‎Турецкому ‎властелину, ‎как ‎грозился‏ ‎однажды; ‎и‏ ‎в‏ ‎этом ‎к ‎нему‏ ‎приближается ‎Челлини“.‏ ‎И ‎не ‎только ‎Челлини.‏ ‎А‏ ‎Леонардо? ‎Но‏ ‎почему ‎это‏ ‎происходит? ‎И ‎почему ‎такие ‎люди‏ ‎существовали‏ ‎почти ‎исключительно‏ ‎в ‎одной‏ ‎Италии? ‎Вот ‎в ‎чем ‎вопрос.‏ ‎Проследить‏ ‎на‏ ‎жизни ‎этих‏ ‎художников, ‎как‏ ‎проявлялась ‎у‏ ‎них‏ ‎„анациональность“. ‎А‏ ‎разве ‎у ‎Макиавелли ‎национализм ‎был‏ ‎таким ‎уж‏ ‎сильным,‏ ‎сильнее ‎„любви ‎к‏ ‎искусству ‎ради‏ ‎искусства“? ‎Такого ‎рода ‎исследование‏ ‎было‏ ‎бы ‎очень‏ ‎интересно: ‎не‏ ‎занимал ‎ли ‎его ‎вопрос ‎об‏ ‎итальянском‏ ‎государстве ‎скорее‏ ‎как ‎один‏ ‎из ‎„национальных ‎вопросов“ ‎или ‎же‏ ‎как‏ ‎политический‏ ‎вопрос, ‎интересный‏ ‎в ‎себе‏ ‎и ‎для‏ ‎себя,‏ ‎особенно ‎учитывая‏ ‎всю ‎его ‎сложность ‎и ‎большую‏ ‎прошлую ‎историю‏ ‎Италии?».

Италия‏ ‎делегировала ‎своих ‎гениев‏ ‎империи.

Цитата: ‎«Дело‏ ‎в ‎следующем: ‎для ‎итальянцев‏ ‎космополитизм‏ ‎связан ‎с‏ ‎особым ‎положением‏ ‎Италии ‎в ‎отличие ‎от ‎остальных‏ ‎стран,‏ ‎другими ‎словами,‏ ‎Италия ‎как‏ ‎бы ‎дополняет ‎собой ‎остальные ‎страны,‏ ‎создает‏ ‎красоту‏ ‎и ‎культуру‏ ‎для ‎всей‏ ‎Европы».

Кризис ‎или‏ ‎даже‏ ‎крах ‎собственной‏ ‎империи ‎не ‎сразу ‎и ‎в‏ ‎принципе ‎необязательно‏ ‎приводит‏ ‎к ‎изменению ‎космополитического‏ ‎мировоззрения ‎на‏ ‎национальное. ‎Территория ‎может ‎остаться‏ ‎космополитической‏ ‎даже ‎если‏ ‎империя ‎уже‏ ‎покинула ‎ее. ‎Культурное ‎выражение ‎данного‏ ‎феномена‏ ‎наиболее ‎фундаментально.

Цитата:‏ ‎«Проблема, ‎поставленная‏ ‎Леви, ‎интересна, ‎его ‎изыскания ‎ведут‏ ‎к‏ ‎утверждению,‏ ‎что ‎первые‏ ‎элементы ‎Возрождения‏ ‎имели ‎не‏ ‎придворное‏ ‎и ‎не‏ ‎схоластическое, ‎а ‎народное ‎происхождение; ‎они‏ ‎были ‎выражением‏ ‎всеобщего‏ ‎культурного ‎и ‎религиозного‏ ‎движения ‎протеста‏ ‎(патария) ‎против ‎средневековых ‎устоев‏ ‎—‏ ‎церкви ‎и‏ ‎империи».

Грамши ‎ставит‏ ‎вопрос ‎об ‎эпохе ‎Возрождения, ‎как‏ ‎истоке‏ ‎буржуазного ‎восстания‏ ‎против ‎Святой‏ ‎Римской ‎империи ‎и ‎церкви. ‎То‏ ‎есть‏ ‎схватки‏ ‎национального ‎государства‏ ‎и ‎империи.

Цитата:‏ ‎«Главным ‎центром‏ ‎гуманизма‏ ‎и ‎Возрождения‏ ‎как ‎литературного ‎выражения ‎этого ‎общеевропейского‏ ‎исторического ‎движения‏ ‎была‏ ‎Италия, ‎но ‎прогрессивное‏ ‎движение ‎после‏ ‎X ‎века, ‎хотя ‎оно‏ ‎и‏ ‎сыграло ‎большую‏ ‎роль ‎благодаря‏ ‎[буржуазным ‎городским] ‎коммунам, ‎пришло ‎в‏ ‎упадок‏ ‎именно ‎в‏ ‎Италии ‎и‏ ‎именно ‎вместе ‎с ‎гуманизмом ‎и‏ ‎Возрождением,‏ ‎которые‏ ‎в ‎этой‏ ‎стране ‎приобретают‏ ‎регрессивный ‎характер,‏ ‎между‏ ‎тем ‎как‏ ‎в ‎остальной ‎Европе ‎общее ‎движение‏ ‎нашло ‎свое‏ ‎завершение‏ ‎в ‎национальных ‎государствах,‏ ‎а ‎затем‏ ‎— ‎в ‎мировой ‎экспансии‏ ‎Испании,‏ ‎Франции, ‎Англии,‏ ‎Португалии. ‎В‏ ‎Италии ‎национальному ‎государству ‎в ‎этих‏ ‎странах‏ ‎соответствовала ‎организация‏ ‎папства ‎как‏ ‎абсолютистского ‎государства, ‎установленного ‎Александром ‎VI,‏ ‎—‏ ‎организация,‏ ‎разъединившая ‎остальную‏ ‎Италию, ‎и‏ ‎т. ‎д.‏ ‎То,‏ ‎что ‎Возрождение‏ ‎не ‎может ‎быть ‎таковым ‎без‏ ‎создания ‎национального‏ ‎государства,‏ ‎в ‎Италии ‎понимал‏ ‎Макиавелли, ‎но‏ ‎как ‎личность ‎он ‎теоретически‏ ‎обобщает‏ ‎не ‎итальянские‏ ‎события, ‎а‏ ‎то, ‎что ‎происходит ‎за ‎пределами‏ ‎Италии».

Возрождение‏ ‎привело ‎к‏ ‎формированию ‎национальных‏ ‎государств ‎в ‎Испании, ‎Франции, ‎Англии,‏ ‎Португалии‏ ‎и‏ ‎их ‎последующей‏ ‎экспансии ‎(эпоха‏ ‎колониализма ‎—‏ ‎эпоха‏ ‎экспансии ‎национальных‏ ‎государств ‎Европы ‎во ‎внешний ‎мир,‏ ‎по ‎Грамши).‏ ‎В‏ ‎качестве ‎заметки ‎на‏ ‎полях ‎отмечу,‏ ‎такая ‎постановка ‎вопроса ‎пересекается‏ ‎с‏ ‎представлениями ‎Бенедикта‏ ‎Андерсона, ‎согласно‏ ‎которым ‎колониальный ‎центр ‎(Запад) ‎протранслировал‏ ‎свое‏ ‎внутреннее ‎устройство‏ ‎в ‎колонии‏ ‎и ‎таким ‎образом ‎придал ‎импульс‏ ‎формированию‏ ‎национальных‏ ‎государств ‎по‏ ‎всему ‎миру.

Воображаемые‏ ‎сообщества. ‎Андерсон:‏ ‎https://sponsr.ru/friend_ru/81089/Voobrajaemye_soobshchestva_Anderson/

Но‏ ‎в ‎Италии‏ ‎не ‎было ‎национального ‎Возрождения, ‎подчеркивает‏ ‎Грамши. ‎Его‏ ‎программу‏ ‎«переключила» ‎на ‎себя‏ ‎католическая ‎церковь,‏ ‎воплотившая ‎ее ‎в ‎имперском‏ ‎ключе.

Цитата:‏ ‎«Спонтанно ‎возникшее‏ ‎итальянское ‎Возрождение,‏ ‎которое ‎начинается ‎после ‎X ‎века‏ ‎и‏ ‎в ‎художественном‏ ‎отношении ‎достигает‏ ‎расцвета ‎в ‎Тоскане, ‎было ‎задушено‏ ‎гуманизмом‏ ‎и‏ ‎Возрождением ‎в‏ ‎плане ‎культуры,‏ ‎возрождением ‎латыни‏ ‎в‏ ‎качестве ‎языка‏ ‎интеллигенции ‎в ‎противоположность ‎народному ‎языку‏ ‎и ‎т.‏ ‎д.».

Итальянское‏ ‎(национальное) ‎Возрождение ‎было‏ ‎раздавлено ‎великим‏ ‎итальянским ‎имперским ‎Возрождением. ‎Космополитическая‏ ‎интеллигенция‏ ‎вновь ‎победила‏ ‎в ‎гегемонистской‏ ‎войне. ‎Важнейшим ‎полем ‎такой ‎войны‏ ‎был‏ ‎язык.

Цитата: ‎«Всякий‏ ‎язык ‎представляет‏ ‎собой ‎цельное ‎мировоззрение, ‎а ‎не‏ ‎только‏ ‎одеяние,‏ ‎которое ‎равнодушно‏ ‎служит ‎формой‏ ‎любого ‎содержания.‏ ‎Но‏ ‎тогда ‎не‏ ‎означает ‎ли ‎это, ‎что ‎имела‏ ‎место ‎борьба‏ ‎между‏ ‎двумя ‎мировоззрениями ‎—‏ ‎буржуазно-народным, ‎излагавшимся‏ ‎на ‎народном ‎языке, ‎и‏ ‎аристократически-феодальным,‏ ‎излагавшимся ‎на‏ ‎латыни ‎и‏ ‎обращавшимся ‎к ‎римской ‎древности, ‎и‏ ‎что‏ ‎Возрождение ‎характеризуется‏ ‎именно ‎этой‏ ‎борьбой, ‎а ‎не ‎безмятежным ‎созиданием‏ ‎торжествующей‏ ‎культуры?‏ ‎Росси ‎не‏ ‎может ‎понять,‏ ‎что ‎обращение‏ ‎к‏ ‎античности ‎является‏ ‎просто ‎политическим ‎средством ‎и ‎само‏ ‎по ‎себе‏ ‎не‏ ‎может ‎создать ‎культуры‏ ‎и ‎что‏ ‎поэтому ‎Возрождение ‎должно ‎было‏ ‎волей-неволей‏ ‎превратиться ‎в‏ ‎Контрреформацию, ‎то‏ ‎есть ‎стать ‎поражением ‎буржуазии, ‎вызванной‏ ‎к‏ ‎жизни ‎коммунами,‏ ‎и ‎триумфом‏ ‎романизма ‎— ‎но ‎в ‎форме‏ ‎власти‏ ‎папы‏ ‎над ‎сознанием‏ ‎и ‎в‏ ‎виде ‎попытки‏ ‎возвратиться‏ ‎к ‎Священной‏ ‎Римской ‎империи: ‎фарс ‎после ‎трагедии».

Латынь‏ ‎была ‎языком‏ ‎европейской‏ ‎интеллигенции ‎в ‎Средние‏ ‎века. ‎Это‏ ‎был ‎период ‎торжества ‎католической‏ ‎империи.‏ ‎По ‎мере‏ ‎становления ‎национальных‏ ‎государств, ‎латынь ‎повсеместно ‎теснили ‎местные‏ ‎языки.‏ ‎Но ‎не‏ ‎в ‎Италии,‏ ‎где ‎в ‎отличие ‎от ‎ряда‏ ‎других‏ ‎стран,‏ ‎буржуазия ‎проиграла.

Цитата:‏ ‎«Причину ‎провала‏ ‎последовательно ‎сменявших‏ ‎друг‏ ‎друга ‎попыток‏ ‎создать ‎народную, ‎национальную ‎коллективную ‎волю‏ ‎следует ‎искать‏ ‎в‏ ‎наличии ‎определенных ‎социальных‏ ‎групп, ‎возникавших‏ ‎в ‎результате ‎разложения ‎буржуазии‏ ‎городских‏ ‎коммун, ‎в‏ ‎особом ‎характере‏ ‎других ‎социальных ‎групп, ‎отражающих ‎международную‏ ‎функцию‏ ‎Италии ‎как‏ ‎места ‎пребывания‏ ‎папского ‎престола ‎и ‎хранительницу ‎традиций‏ ‎Священной‏ ‎Римской‏ ‎империи ‎и‏ ‎т. ‎д.‏ ‎Эта ‎функция‏ ‎и‏ ‎обусловленное ‎ею‏ ‎положение ‎определяют ‎внутреннюю ‎ситуацию, ‎которую‏ ‎можно ‎назвать‏ ‎„экономико-корпоративной“,‏ ‎то ‎есть ‎в‏ ‎политическом ‎отношении‏ ‎худшей ‎из ‎всех ‎форм‏ ‎феодального‏ ‎общества, ‎формой‏ ‎наименее ‎прогрессивной‏ ‎и ‎наиболее ‎застойной, ‎так ‎как‏ ‎при‏ ‎ней ‎всегда‏ ‎отсутствовала ‎и‏ ‎не ‎могла ‎укрепиться ‎действенная ‎якобинская‏ ‎сила‏ ‎—‏ ‎именно ‎та‏ ‎сила, ‎которая‏ ‎в ‎других‏ ‎странах‏ ‎вызвала ‎к‏ ‎жизни ‎и ‎организовала ‎народную, ‎национальную‏ ‎коллективную ‎волю‏ ‎и‏ ‎привела ‎к ‎созданию‏ ‎современных ‎государств».

Напомню,‏ ‎по ‎Грамши ‎экономико-корпоративная ‎фаза‏ ‎подразумевает,‏ ‎что ‎общественные‏ ‎отношения ‎определяются‏ ‎грубым ‎материальным ‎интересом ‎и ‎вытекающим‏ ‎из‏ ‎него ‎принципом‏ ‎солидарности. ‎Цитата:‏ ‎«Первой ‎и ‎самой ‎элементарной ‎стадией‏ ‎коллективного‏ ‎политического‏ ‎сознания ‎является‏ ‎экономико-корпоративная ‎стадия:‏ ‎купец ‎считает,‏ ‎что‏ ‎он ‎должен‏ ‎выступать ‎солидарно ‎с ‎другим ‎купцом,‏ ‎фабрикант ‎—‏ ‎с‏ ‎другим ‎фабрикантом ‎и‏ ‎т. ‎д.,‏ ‎но ‎купец ‎еще ‎не‏ ‎ощущает‏ ‎себя ‎солидарным‏ ‎с ‎фабрикантом».

Наш‏ ‎Грамши. ‎Гегемония: ‎https://sponsr.ru/friend_ru/81126/Nash_Gramshi_Gegemoniya/

Далее ‎по ‎Грамши‏ ‎следуют‏ ‎фаза ‎борьбы‏ ‎за ‎гегемонию‏ ‎в ‎гражданском ‎обществе ‎и ‎государственная‏ ‎фаза‏ ‎после‏ ‎установления ‎пролетарской‏ ‎гегемонии. ‎Грубо‏ ‎говоря, ‎экономико-корпоративная‏ ‎фаза‏ ‎— ‎феодализм,‏ ‎борьба ‎за ‎гегемонию ‎в ‎гражданском‏ ‎обществе ‎—‏ ‎капитализм,‏ ‎государственная ‎фаза ‎после‏ ‎установления ‎пролетарской‏ ‎гегемонии ‎— ‎социализм ‎с‏ ‎дальнейшим‏ ‎переходом ‎в‏ ‎коммунизм.

В ‎нашем‏ ‎дискурсе ‎слова ‎«буржуазия» ‎и ‎«национальное‏ ‎государство»‏ ‎являются ‎ругательными,‏ ‎поскольку ‎советский‏ ‎дискурс ‎формировался ‎в ‎логике ‎третьей‏ ‎социалистической‏ ‎фазы.‏ ‎Грамши ‎же‏ ‎как ‎марксист‏ ‎рассматривает ‎противопоставление‏ ‎феодальной‏ ‎и ‎буржуазной‏ ‎фаз, ‎очевидно ‎признавая ‎буржуазную ‎более‏ ‎прогрессивной. ‎То‏ ‎есть‏ ‎рассматривает ‎скорее ‎позитивно‏ ‎— ‎как‏ ‎обязательное ‎на ‎определенном ‎этапе‏ ‎явление.

Цитата:‏ ‎«Они ‎[буржуа]‏ ‎являются ‎федералистами‏ ‎без ‎федерального ‎центра. ‎По ‎идейным‏ ‎вопросам‏ ‎они ‎полагаются‏ ‎на ‎церковь,‏ ‎которая ‎вследствие ‎своей ‎гегемонии ‎в‏ ‎духовной,‏ ‎а‏ ‎также ‎в‏ ‎политической ‎жизни‏ ‎является ‎фактическим‏ ‎федеральным‏ ‎центром».

Итальянская ‎буржуазия‏ ‎по ‎Грамши ‎оказалась ‎«в ‎плену»‏ ‎у ‎католической‏ ‎церкви.‏ ‎Если ‎во ‎Франции‏ ‎церковь ‎оказалась‏ ‎подчинена ‎формирующейся ‎нации, ‎то‏ ‎в‏ ‎Италии ‎нация‏ ‎— ‎церкви.‏ ‎Как ‎следствие, ‎итальянская ‎нация ‎не‏ ‎состоялась‏ ‎в ‎«должные»‏ ‎сроки, ‎на‏ ‎многие ‎поколения ‎отстав ‎от ‎передовых‏ ‎стран‏ ‎Европы.

Цитата:‏ ‎«Германия, ‎как‏ ‎и ‎Италия,‏ ‎была ‎тем‏ ‎местом,‏ ‎где ‎господствовал‏ ‎универсалистский, ‎наднациональный ‎институт ‎(„Священная ‎Римская‏ ‎империя ‎германской‏ ‎нации“)‏ ‎с ‎соответствующей ‎идеологией,‏ ‎и ‎она‏ ‎дала ‎известное ‎количество ‎деятелей‏ ‎средневековому‏ ‎мировому ‎граду,‏ ‎обедняя ‎собственные‏ ‎внутренние ‎силы; ‎развязывала ‎битвы, ‎которые‏ ‎отвлекали‏ ‎от ‎проблем‏ ‎национальной ‎организации‏ ‎и ‎поддерживали ‎территориальную ‎раздробленность ‎средневековья».

У‏ ‎Германии,‏ ‎согласно‏ ‎Грамши, ‎были‏ ‎схожие ‎проблемы.‏ ‎Поэтому ‎немецкая‏ ‎и‏ ‎итальянская ‎нации‏ ‎окончательно ‎сложились ‎только ‎в ‎ХХ‏ ‎веке.

Цитата: «Почему ‎сложившиеся‏ ‎в‏ ‎Италии ‎буржуазные ‎группировки,‏ ‎хотя ‎и‏ ‎стали ‎полностью ‎политически ‎самостоятельными,‏ ‎не‏ ‎проявили ‎такой‏ ‎же ‎предприимчивости,‏ ‎как ‎абсолютистские ‎государства ‎в ‎завоевании‏ ‎Америки‏ ‎и ‎в‏ ‎открытии ‎новых‏ ‎рынков? ‎Говорят, ‎что ‎одной ‎из‏ ‎причин‏ ‎упадка‏ ‎итальянских ‎республик‏ ‎было ‎турецкое‏ ‎нашествие, ‎которое‏ ‎прервало‏ ‎или, ‎по‏ ‎крайней ‎мере, ‎расстроило ‎торговлю ‎с‏ ‎ближневосточными ‎странами,‏ ‎а‏ ‎также ‎тот ‎факт,‏ ‎что ‎ось‏ ‎мировой ‎истории ‎после ‎открытия‏ ‎Америки‏ ‎и ‎появления‏ ‎морского ‎пути‏ ‎вокруг ‎Африки ‎смещалась ‎со ‎Средиземного‏ ‎моря‏ ‎на ‎Атлантический‏ ‎океан. ‎Но‏ ‎почему ‎Христофор ‎Колумб ‎оказался ‎на‏ ‎службе‏ ‎у‏ ‎Испании, ‎а‏ ‎не ‎у‏ ‎одной ‎из‏ ‎итальянских‏ ‎республик? ‎Почему‏ ‎великие ‎итальянские ‎мореплаватели ‎оказались ‎на‏ ‎службе ‎у‏ ‎других‏ ‎стран? ‎Причину ‎всего‏ ‎этого ‎надо‏ ‎искать ‎в ‎самой ‎Италии,‏ ‎а‏ ‎не ‎у‏ ‎турок ‎и‏ ‎не ‎в ‎Америке. ‎В ‎этот‏ ‎период‏ ‎буржуазия ‎лучше‏ ‎развивалась ‎в‏ ‎абсолютистских ‎государствах, ‎то ‎есть ‎когда‏ ‎ее‏ ‎власть‏ ‎проявлялась ‎косвенно,‏ ‎когда ‎у‏ ‎нее ‎не‏ ‎было‏ ‎всей ‎полноты‏ ‎власти. ‎Вот ‎вопрос, ‎который ‎нужно‏ ‎связать ‎с‏ ‎вопросом‏ ‎об ‎интеллигенции: ‎возникшие‏ ‎в ‎коммунах‏ ‎группировки ‎итальянской ‎буржуазии ‎оказались‏ ‎в‏ ‎состоянии ‎породить‏ ‎свою ‎собственную‏ ‎категорию ‎непосредственной ‎интеллигенции, ‎но ‎не‏ ‎ассимилировать‏ ‎категории ‎традиционной‏ ‎интеллигенции ‎(в‏ ‎особенности ‎духовенство), ‎которые ‎сохранили ‎и‏ ‎усилили‏ ‎свой‏ ‎космополитический ‎характер.‏ ‎А ‎в‏ ‎это ‎время‏ ‎буржуазные‏ ‎группировки ‎вне‏ ‎Италии ‎смогли ‎при ‎помощи ‎абсолютистского‏ ‎государства ‎очень‏ ‎легко‏ ‎добиться ‎этой ‎цели,‏ ‎поскольку ‎они‏ ‎поглотили ‎самих ‎итальянских ‎интеллигентов.‏ ‎Возможно,‏ ‎эта ‎историческая‏ ‎традиция ‎как‏ ‎раз ‎и ‎объясняет ‎монархические ‎настроения‏ ‎современной‏ ‎итальянской ‎буржуазии».

Органическая‏ ‎интеллигенция ‎итальянской‏ ‎буржуазии ‎по ‎Грамши ‎провалила ‎свою‏ ‎ключевую‏ ‎задачу‏ ‎— ‎не‏ ‎сумела ‎поглотить‏ ‎традиционную ‎интеллигенцию.

Наш‏ ‎Грамши.‏ ‎Органические ‎интеллектуалы‏ ‎и ‎партия: ‎https://sponsr.ru/friend_ru/81131/Nash_Gramshi_Organicheskie_intellektualy_ipartiya/

В ‎других ‎странах‏ ‎буржуазия ‎решила‏ ‎эту‏ ‎задачу, ‎через ‎этап‏ ‎абсолютной ‎монархии‏ ‎перейдя ‎к ‎национальным ‎государствам.‏ ‎В‏ ‎Италии ‎же,‏ ‎наоборот, ‎традиционная‏ ‎космополитическая ‎интеллигенция ‎в ‎решающей ‎части‏ ‎поглотила‏ ‎органическую ‎буржуазную‏ ‎интеллигенцию ‎и,‏ ‎как ‎следствие, ‎определила ‎сознание ‎итальянской‏ ‎буржуазии.‏ ‎Отсюда‏ ‎гибрид ‎буржуа-монархист.‏ ‎И ‎не‏ ‎здесь ‎ли‏ ‎исток‏ ‎фашизации ‎Италии,‏ ‎когда ‎на ‎смену ‎монарху ‎и‏ ‎аристократии ‎символически‏ ‎приходит‏ ‎дуче ‎и ‎чернорубашечники,‏ ‎соединенные ‎с‏ ‎уязвленным ‎национальным ‎началом?

Цитата: ‎«Церковь‏ ‎способствовала‏ ‎утрате ‎итальянской‏ ‎интеллигенцией ‎национальных‏ ‎черт ‎в ‎двух ‎смыслах: ‎в‏ ‎положительном‏ ‎— ‎как‏ ‎вселенская ‎организация,‏ ‎готовящая ‎персонал ‎для ‎всего ‎католического‏ ‎мира;‏ ‎и‏ ‎в ‎отрицательном‏ ‎— ‎заставляя‏ ‎эмигрировать ‎тех‏ ‎интеллигентов,‏ ‎которые ‎не‏ ‎хотели ‎подчиняться ‎порядкам ‎Контрреформации».

Католическая ‎империя‏ ‎душила ‎итальянское‏ ‎национальное‏ ‎государство ‎в ‎колыбели‏ ‎— ‎сквозная‏ ‎мысль ‎Грамши. ‎Выражением ‎чего‏ ‎было‏ ‎последовательно ‎космополитическое‏ ‎мировоззрение ‎итальянской‏ ‎интеллигенции.

Цитата: ‎«Для ‎Италии ‎центральным ‎фактом‏ ‎является‏ ‎именно ‎то,‏ ‎что ‎ее‏ ‎интеллигенция ‎выполняла ‎интернациональную, ‎или ‎космополитическую,‏ ‎функцию,‏ ‎ставшую‏ ‎причиной ‎и‏ ‎следствием ‎того‏ ‎состояния ‎раздробленности,‏ ‎в‏ ‎котором ‎полуостров‏ ‎пребывал ‎со ‎времени ‎падения ‎Римской‏ ‎империи ‎и‏ ‎до‏ ‎1870 ‎года».

Грамши ‎поддерживает‏ ‎слом ‎такого‏ ‎положения ‎дел.

Цитата: ‎«Когда ‎в‏ ‎наши‏ ‎дни ‎высказывают‏ ‎тенденциозные ‎замечания‏ ‎по ‎поводу ‎того, ‎что ‎парламентские‏ ‎институты‏ ‎были ‎привнесены‏ ‎в ‎Италию‏ ‎из-за ‎границы, ‎то ‎при ‎этом‏ ‎упускают‏ ‎из‏ ‎виду, ‎что‏ ‎в ‎этом‏ ‎факте ‎отражается‏ ‎лишь‏ ‎отсталость ‎и‏ ‎застойность ‎политических ‎и ‎социальных ‎условий‏ ‎Италии ‎в‏ ‎XVI–XVII‏ ‎веках, ‎вызванные ‎в‏ ‎значительной ‎степени‏ ‎преобладанием ‎международных ‎сил ‎над‏ ‎парализованными‏ ‎и ‎окостеневшими‏ ‎внутренними ‎силами.‏ ‎Таким ‎образом, ‎в ‎этот ‎период‏ ‎государственная‏ ‎структура ‎Италии‏ ‎в ‎силу‏ ‎преобладания ‎иностранцев ‎оставалась ‎полуфеодальной, ‎являясь‏ ‎объектом‏ ‎иностранного‏ ‎сюзеренитета. ‎Не‏ ‎было ‎ли‏ ‎это ‎„оригинальной“‏ ‎чертой‏ ‎национального ‎развития,‏ ‎изжитой ‎в ‎результате ‎привнесения ‎извне‏ ‎парламентских ‎форм,‏ ‎которые,‏ ‎напротив, ‎открыли ‎путь‏ ‎национальному ‎освобождению‏ ‎и ‎переходу ‎к ‎образованию‏ ‎современного,‏ ‎независимого ‎и‏ ‎единого ‎национального‏ ‎государства?».

Перенимание ‎Италией ‎буржуазных ‎институтов ‎власти‏ ‎позитивно‏ ‎по ‎Грамши,‏ ‎так ‎как‏ ‎способствует ‎освобождению ‎национального ‎государства ‎от‏ ‎оков‏ ‎реакционной‏ ‎империи.

Цитата: ‎«Как‏ ‎же ‎и‏ ‎почему ‎случилось‏ ‎так,‏ ‎что ‎с‏ ‎какого-то ‎момента ‎именно ‎итальянцы ‎стали‏ ‎эмигрировать ‎за‏ ‎границу,‏ ‎а ‎не ‎иностранцы‏ ‎приезжать ‎в‏ ‎Италию? ‎(За ‎некоторым ‎исключением‏ ‎интеллигентов-теологов,‏ ‎обучение ‎которых‏ ‎в ‎Италии‏ ‎продолжает ‎притягивать ‎учеников ‎в ‎Италию‏ ‎вплоть‏ ‎до ‎сегодняшнего‏ ‎дня; ‎в‏ ‎этом ‎случае, ‎однако, ‎необходимо ‎иметь‏ ‎в‏ ‎виду,‏ ‎что ‎римский‏ ‎центр ‎становится‏ ‎относительно ‎все‏ ‎более‏ ‎международным.) ‎Этот‏ ‎исторический ‎момент ‎чрезвычайно ‎важен: ‎другие‏ ‎страны ‎обретают‏ ‎национальное‏ ‎сознание ‎и ‎хотят‏ ‎создать ‎национальную‏ ‎культуру, ‎средневековый ‎космополитизм ‎расслаивается,‏ ‎Италия‏ ‎как ‎территория‏ ‎теряет ‎свою‏ ‎функцию ‎международного ‎центра ‎культуры, ‎не‏ ‎превращая‏ ‎его ‎в‏ ‎свой ‎национальный‏ ‎центр, ‎а ‎представители ‎ее ‎интеллигенции‏ ‎продолжают‏ ‎осуществлять‏ ‎космополитическую ‎функцию,‏ ‎отрываясь ‎от‏ ‎страны ‎и‏ ‎рассеиваясь‏ ‎за ‎границей».

Кризис‏ ‎и ‎даже ‎развал ‎империи ‎по‏ ‎Грамши ‎не‏ ‎порождают‏ ‎автоматического ‎изменения ‎мировоззрения‏ ‎интеллигенции ‎на‏ ‎национальное. ‎Это ‎важнейший ‎тезис.‏ ‎Слом‏ ‎империи ‎не‏ ‎равен ‎рождению‏ ‎национального ‎государства. ‎Это ‎взаимосвязанные, ‎но‏ ‎разные‏ ‎вопросы. ‎Национальное‏ ‎государство ‎может‏ ‎не ‎состояться ‎в ‎принципе, ‎безотносительно‏ ‎империи.‏ ‎А‏ ‎интеллигенция ‎так‏ ‎и ‎может‏ ‎оставаться ‎космополитической,‏ ‎растворяясь‏ ‎уже ‎не‏ ‎в ‎своей ‎империи, ‎а ‎в‏ ‎чужих ‎общностях.

Цитирую‏ ‎еще‏ ‎раз: ‎«Италия ‎как‏ ‎территория ‎теряет‏ ‎свою ‎функцию ‎международного ‎центра‏ ‎культуры,‏ ‎не ‎превращая‏ ‎его ‎в‏ ‎свой ‎национальный ‎центр, ‎а ‎представители‏ ‎ее‏ ‎интеллигенции ‎продолжают‏ ‎осуществлять ‎космополитическую‏ ‎функцию, ‎отрываясь ‎от ‎страны ‎и‏ ‎рассеиваясь‏ ‎за‏ ‎границей».

Встав ‎на‏ ‎сторону ‎национального‏ ‎государства, ‎Грамши‏ ‎переходит‏ ‎к ‎его‏ ‎снятию.

Цитата: ‎«Разве ‎политическое ‎движение, ‎которое‏ ‎привело ‎к‏ ‎национальному‏ ‎объединению ‎и ‎созданию‏ ‎итальянского ‎государства,‏ ‎должно ‎обязательно ‎вылиться ‎в‏ ‎национализм‏ ‎и ‎милитаристский‏ ‎империализм? ‎Можно‏ ‎утверждать, ‎что ‎подобное ‎превращение ‎является‏ ‎анахроническим‏ ‎и ‎антиисторическим‏ ‎(то ‎есть‏ ‎искусственным ‎и ‎неспособным ‎к ‎широкому‏ ‎распространению)‏ ‎и‏ ‎по ‎существу‏ ‎противоречит ‎всем‏ ‎итальянским ‎традициям‏ ‎—‏ ‎сначала ‎древнеримским,‏ ‎а ‎впоследствии ‎католическим, ‎— ‎носившим‏ ‎космополитический ‎характер».

Подвергнув‏ ‎развернутой‏ ‎критике ‎космополитический ‎характер‏ ‎итальянской ‎интеллигенции,‏ ‎Грамши ‎вновь ‎возвращается ‎к‏ ‎нему,‏ ‎но ‎уже‏ ‎с ‎другой‏ ‎стороны.

Цитата: ‎«Гражданин ‎мира» ‎должен ‎появиться‏ ‎—‏ ‎и ‎уже‏ ‎не ‎потому,‏ ‎что ‎он ‎civis ‎romanus ‎[римский‏ ‎гражданин]‏ ‎или‏ ‎католик, ‎а‏ ‎потому, ‎что‏ ‎он ‎творец‏ ‎цивилизации.‏ ‎Поэтому ‎можно‏ ‎утверждать, ‎что ‎итальянскую ‎традицию ‎диалектически‏ ‎продолжают ‎трудящиеся‏ ‎и‏ ‎их ‎интеллигенция, ‎а‏ ‎не ‎традиционный‏ ‎гражданин ‎и ‎традиционный ‎интеллигент.‏ ‎Итальянский‏ ‎народ ‎является‏ ‎таким ‎народом,‏ ‎который ‎«национально» ‎больше ‎всего ‎заинтересован‏ ‎в‏ ‎современной ‎форме‏ ‎космополитизма. ‎В‏ ‎этом ‎заинтересован ‎не ‎только ‎рабочий,‏ ‎но‏ ‎и‏ ‎крестьянин, ‎и‏ ‎особенно ‎крестьянин‏ ‎Юга. ‎Совместное‏ ‎участие‏ ‎в ‎экономическом‏ ‎преобразовании ‎мира ‎в ‎унитарном ‎плане‏ ‎составляет ‎традицию‏ ‎итальянского‏ ‎народа ‎и ‎итальянской‏ ‎истории. ‎Такое‏ ‎сотрудничество ‎нужно ‎итальянскому ‎народу‏ ‎не‏ ‎для ‎того,‏ ‎чтобы ‎господствовать‏ ‎над ‎миром ‎и ‎присваивать ‎себе‏ ‎продукты‏ ‎чужого ‎труда,‏ ‎— ‎оно‏ ‎необходимо ‎ему ‎для ‎того, ‎чтобы‏ ‎существовать‏ ‎и‏ ‎развиваться ‎именно‏ ‎как ‎итальянскому‏ ‎народу, ‎и‏ ‎можно‏ ‎доказать, ‎что‏ ‎у ‎истоков ‎этой ‎традиции ‎стоял‏ ‎еще ‎Цезарь.‏ ‎Национализм‏ ‎французского ‎типа ‎является‏ ‎анахроническим ‎наростом‏ ‎в ‎итальянской ‎истории, ‎он‏ ‎присущ‏ ‎людям, ‎у‏ ‎которых ‎головы‏ ‎свернуты ‎назад, ‎как ‎у ‎дантовских‏ ‎грешников».

Еще‏ ‎не ‎успев‏ ‎до ‎конца‏ ‎оформиться ‎как ‎национальное ‎государство, ‎Италия‏ ‎по‏ ‎Грамши‏ ‎должна ‎вновь‏ ‎оказаться ‎в‏ ‎имперской ‎фазе.‏ ‎То‏ ‎есть ‎снять‏ ‎нацию ‎и ‎стать ‎частью ‎коммунистической‏ ‎империи.

Цитата: ‎«Миссия»‏ ‎итальянского‏ ‎народа ‎состоит ‎в‏ ‎том, ‎чтобы‏ ‎возродить ‎древнеримский ‎и ‎средневековый‏ ‎космополитизм,‏ ‎но ‎в‏ ‎его ‎наиболее‏ ‎современной ‎и ‎развитой ‎форме».

Мессианство ‎вернулось‏ ‎в‏ ‎полный ‎рост:‏ ‎римское ‎—‏ ‎католическое ‎— ‎коммунистическое. ‎Грамши ‎буквально‏ ‎простраивает‏ ‎эту‏ ‎цепочку, ‎противопоставляя‏ ‎ее ‎буржуазной‏ ‎фазе. ‎Что,‏ ‎помимо‏ ‎всего ‎прочего,‏ ‎противоречит ‎вышеприведенной ‎критике ‎католической ‎империи,‏ ‎«удушавшей» ‎итальянское‏ ‎национальное‏ ‎начало.

Цитата: ‎«Допустим, ‎что‏ ‎итальянский ‎народ‏ ‎является ‎„пролетарской ‎нацией“, ‎как‏ ‎захотелось‏ ‎назвать ‎его‏ ‎Пасколи, ‎—‏ ‎пролетарской, ‎ибо ‎она ‎служила ‎резервной‏ ‎армией‏ ‎для ‎иностранных‏ ‎капиталистов, ‎ибо‏ ‎она ‎вместе ‎со ‎славянскими ‎народами‏ ‎дала‏ ‎всему‏ ‎миру ‎умелые‏ ‎рабочие ‎руки.‏ ‎Именно ‎поэтому‏ ‎итальянский‏ ‎народ ‎должен‏ ‎включиться ‎в ‎современный ‎фронт ‎борьбы‏ ‎за ‎преобразование‏ ‎всего‏ ‎общества ‎(а ‎не‏ ‎только ‎итальянского),‏ ‎в ‎созидании ‎которого ‎он‏ ‎участвовал‏ ‎своим ‎трудом…».

Грамши‏ ‎переносит ‎на‏ ‎итальянскую ‎почву ‎русский ‎путь ‎от‏ ‎империи‏ ‎к ‎империи,‏ ‎минуя ‎(снимая)‏ ‎на ‎этом ‎пути ‎буржуазную ‎фазу.‏ ‎В‏ ‎результате‏ ‎получается: ‎реакционная‏ ‎империя ‎(критика)‏ ‎— ‎буржуазное‏ ‎национальное‏ ‎государство ‎(подчеркивание‏ ‎достоинств) ‎— ‎прогрессивная ‎империя ‎(снятие‏ ‎буржуазной ‎фазы).

Принципиальный‏ ‎интерес‏ ‎представляет ‎тезис ‎о‏ ‎том, ‎что‏ ‎крах ‎империи ‎не ‎равен‏ ‎концу‏ ‎имперского ‎(космополитического,‏ ‎наднационального) ‎сознания‏ ‎интеллигенции ‎и ‎населения. ‎В ‎результате‏ ‎империи‏ ‎— ‎нет,‏ ‎а ‎«космополитическая‏ ‎территория», ‎растворяемая ‎в ‎иных ‎субъектах‏ ‎—‏ ‎есть.

Читать: 19+ мин
logo Андрей Малахов

Наш Грамши. Гегемония в международных отношениях

Антонио ‎Грамши‏ ‎рассматривает ‎гегемонию ‎применительно ‎не ‎только‏ ‎к ‎борьбе‏ ‎за‏ ‎власть ‎над ‎мышлением‏ ‎определенного ‎общества,‏ ‎но ‎и ‎как ‎борьбу‏ ‎между‏ ‎различными ‎обществами.

Перевод‏ ‎приводится ‎по‏ ‎изданиям ‎«Грамши ‎А. ‎Избранные ‎произведения.‏ ‎Т.3‏ ‎Тюремные ‎тетради»,‏ ‎Издательство ‎иностранной‏ ‎литературы, ‎1959 ‎год, ‎Москва ‎и‏ ‎«Грамши‏ ‎А.‏ ‎Тюремные ‎тетради.‏ ‎В ‎3‏ ‎ч. ‎Ч.‏ ‎1.»,‏ ‎Издательство ‎политическая‏ ‎литература, ‎1991 ‎год, ‎Москва.

Цитата: ‎«Национальный‏ ‎тип, ‎если‏ ‎его‏ ‎рассматривать ‎вне ‎международных‏ ‎(или ‎социальных)‏ ‎связей, ‎является ‎такой ‎же‏ ‎голой‏ ‎абстракцией, ‎как‏ ‎индивидуум ‎вообще.‏ ‎Национальный ‎тип ‎является ‎выражением ‎„различия“‏ ‎в‏ ‎международном ‎комплексе,‏ ‎но ‎вместе‏ ‎с ‎тем ‎он ‎связан ‎с‏ ‎международными‏ ‎отношениями».

Национальный‏ ‎тип ‎(национальная‏ ‎идентичность, ‎нация)‏ ‎существует ‎только‏ ‎в‏ ‎«различении» ‎с‏ ‎другим ‎национальным ‎типом. ‎Данная ‎базовая‏ ‎черта ‎любого‏ ‎этноса,‏ ‎огораживающего ‎себя ‎от‏ ‎«другого» ‎и‏ ‎тем ‎самым ‎конституирующего ‎себя,‏ ‎так‏ ‎или ‎иначе‏ ‎отсылает ‎к‏ ‎Гегелю, ‎согласно ‎которому ‎столкновение ‎с‏ ‎«другим»‏ ‎есть ‎поединок,‏ ‎из ‎которого‏ ‎один ‎выходит ‎господином, ‎а ‎другой‏ ‎—‏ ‎рабом.‏ ‎За ‎«различением»‏ ‎следует ‎предельная‏ ‎схватка.

Грамши ‎не‏ ‎выносит‏ ‎гегемонию ‎в‏ ‎международных ‎отношениях ‎в ‎отдельный ‎цикл‏ ‎заметок, ‎но‏ ‎упоминает‏ ‎ее ‎при ‎рассмотрении‏ ‎гегемонии ‎в‏ ‎целом. ‎В ‎этой ‎связи‏ ‎я‏ ‎буду ‎приводить‏ ‎развернутые ‎цитаты,‏ ‎где ‎по ‎большей ‎части ‎речь‏ ‎идет‏ ‎о ‎гегемонии‏ ‎как ‎таковой,‏ ‎что ‎позволит ‎раскрыть ‎ту ‎часть,‏ ‎в‏ ‎которой‏ ‎упоминаются ‎международные‏ ‎отношения.

Ключевым ‎проводником‏ ‎гегемонии ‎является‏ ‎интеллигенция,‏ ‎в ‎этой‏ ‎связи ‎акторами ‎гегемонистской ‎войны ‎между‏ ‎различными ‎обществами‏ ‎является‏ ‎интеллигенция ‎этих ‎обществ.

Цитата:‏ ‎«Что ‎означает‏ ‎тот ‎факт, ‎что ‎итальянский‏ ‎народ‏ ‎читает ‎преимущественно‏ ‎иностранных ‎писателей?‏ ‎Он ‎означает, ‎что ‎народ ‎ощущает‏ ‎интеллектуальную‏ ‎и ‎моральную‏ ‎гегемонию ‎иностранной‏ ‎интеллигенции, ‎что ‎он ‎чувствует ‎себя‏ ‎связанным‏ ‎в‏ ‎большей ‎степени‏ ‎с ‎иностранной‏ ‎интеллигенцией, ‎чем‏ ‎с‏ ‎„местной“, ‎то‏ ‎есть ‎что ‎в ‎духовном ‎и‏ ‎нравственном ‎отношении‏ ‎в‏ ‎стране ‎не ‎существует‏ ‎национального ‎единого‏ ‎целого ‎— ‎иерархического ‎и‏ ‎тем‏ ‎менее ‎равноправного.‏ ‎Интеллигенты ‎не‏ ‎имеют ‎народного ‎происхождения, ‎хотя ‎некоторые‏ ‎из‏ ‎них ‎и‏ ‎являются ‎выходцами‏ ‎из ‎народа, ‎не ‎чувствуют ‎себя‏ ‎связанными‏ ‎с‏ ‎ним ‎(если‏ ‎оставить ‎в‏ ‎стороне ‎риторику),‏ ‎не‏ ‎знают ‎его,‏ ‎не ‎понимают ‎его ‎нужд ‎и‏ ‎чаяний, ‎его‏ ‎сокровенных‏ ‎чувств; ‎по ‎отношению‏ ‎к ‎народу‏ ‎они ‎являются ‎оторванной, ‎повисшей‏ ‎в‏ ‎воздухе ‎кастой,‏ ‎а ‎не‏ ‎составной ‎частью ‎самого ‎народа, ‎выполняющей‏ ‎органически‏ ‎присущие ‎ей‏ ‎функции. ‎Этот‏ ‎вопрос ‎должен ‎быть ‎отнесен ‎ко‏ ‎всей‏ ‎национально-народной‏ ‎культуре, ‎и‏ ‎нельзя ‎ограничиваться‏ ‎только ‎повествовательной‏ ‎литературой;‏ ‎то ‎же‏ ‎самое ‎нужно ‎сказать ‎о ‎театре,‏ ‎о ‎научной‏ ‎литературе‏ ‎вообще ‎(естественные ‎науки,‏ ‎история ‎и‏ ‎т. ‎д.)».

Если ‎народ ‎преимущественно‏ ‎читает‏ ‎иностранных ‎писателей‏ ‎(смотрит ‎иностранные‏ ‎фильмы, ‎слушает ‎иностранную ‎музыку ‎и‏ ‎т.‏ ‎д.), ‎это‏ ‎означает ‎оккупацию‏ ‎народного ‎мировоззрения ‎иностранными ‎силами. ‎Цитирую‏ ‎еще‏ ‎раз:‏ ‎«[Это] ‎означает,‏ ‎что ‎народ‏ ‎ощущает ‎интеллектуальную‏ ‎и‏ ‎моральную ‎гегемонию‏ ‎иностранной ‎интеллигенции, ‎что ‎он ‎чувствует‏ ‎себя ‎связанным‏ ‎в‏ ‎большей ‎степени ‎с‏ ‎иностранной ‎интеллигенцией,‏ ‎чем ‎с ‎„местной“, ‎то‏ ‎есть‏ ‎что ‎в‏ ‎духовном ‎и‏ ‎нравственном ‎отношении ‎в ‎стране ‎не‏ ‎существует‏ ‎национального ‎единого‏ ‎целого ‎—‏ ‎иерархического ‎и ‎тем ‎менее ‎равноправного».

Если‏ ‎военная‏ ‎оккупация‏ ‎подразумевает ‎насильственное‏ ‎подчинение ‎местного‏ ‎населения ‎иностранным‏ ‎силам,‏ ‎включая ‎насильственное‏ ‎насаждение ‎новых/чуждых ‎ролевых ‎моделей ‎жизни,‏ ‎то ‎гегемонистская‏ ‎оккупация‏ ‎не ‎требует ‎«ввода‏ ‎танков» ‎или‏ ‎даже ‎«высадки ‎чужих ‎интеллигентов».‏ ‎Гегемонистская‏ ‎война ‎подразумевает‏ ‎формирование ‎мировоззрения‏ ‎населения ‎извне ‎путем ‎вторжения ‎идей‏ ‎или‏ ‎социальных ‎объектов‏ ‎чужого ‎общества.‏ ‎Для ‎них ‎нужен ‎местный ‎проводник,‏ ‎каковым‏ ‎является‏ ‎местная ‎интеллигенция.

Как‏ ‎и ‎в‏ ‎случае ‎гегемонистской‏ ‎войны‏ ‎внутри ‎общества,‏ ‎интеллигенция ‎может ‎воевать ‎на ‎стороне‏ ‎своей ‎социальной‏ ‎группы‏ ‎(общества) ‎либо ‎перейти‏ ‎на ‎сторону‏ ‎противника. ‎Перешедшая ‎на ‎сторону‏ ‎противника‏ ‎интеллигенция ‎теряет‏ ‎свою ‎субъектность‏ ‎(поглощается ‎другой ‎интеллигенцией). ‎Грамши ‎подробно‏ ‎разрабатывал‏ ‎данный ‎вопрос‏ ‎применительно ‎к‏ ‎войне ‎внутри ‎общества.

Наш ‎Грамши. ‎Органические‏ ‎интеллектуалы‏ ‎и‏ ‎партия: ‎https://sponsr.ru/friend_ru/81131/Nash_Gramshi_Organicheskie_intellektualy_ipartiya/

Схематически‏ ‎это ‎выглядит‏ ‎так.

Социальная ‎группа‏ ‎и‏ ‎лежащая ‎в‏ ‎ее ‎основе ‎идея ‎порождает ‎свою‏ ‎органическую ‎интеллигенцию‏ ‎—‏ ‎органическая ‎интеллигенция ‎поглощает‏ ‎часть ‎традиционной‏ ‎интеллигенции ‎(что ‎на ‎практике‏ ‎означает‏ ‎переход ‎традиционной‏ ‎интеллигенции ‎от‏ ‎служения ‎господствующей ‎идеи ‎к ‎служению‏ ‎идее‏ ‎новой ‎социальной‏ ‎группы) ‎—‏ ‎переформатирование ‎общественного ‎мировоззрения ‎посредством ‎совокупных‏ ‎усилий‏ ‎органической‏ ‎и ‎поглощенной‏ ‎ей ‎традиционной‏ ‎интеллигенции ‎—‏ ‎установление‏ ‎гегемонии ‎новой‏ ‎социальной ‎группы ‎и ‎лежащей ‎в‏ ‎ее ‎основе‏ ‎идеи.

Аналогично‏ ‎в ‎случае ‎войны‏ ‎между ‎обществами.

Служащая‏ ‎господствующей ‎идее ‎интеллигенция ‎одного‏ ‎общества‏ ‎поглощает ‎решающую‏ ‎часть ‎интеллигенции‏ ‎другого ‎общества ‎— ‎переформатирование ‎общественного‏ ‎мировоззрения‏ ‎посредством ‎местной‏ ‎интеллигенции, ‎перешедшей‏ ‎в ‎услужение ‎чужой ‎идее ‎—‏ ‎превращение‏ ‎оккупированного‏ ‎общества ‎в‏ ‎периферию/колонию ‎другого‏ ‎общества.

Местная ‎интеллигенция,‏ ‎перешедшая‏ ‎на ‎службу‏ ‎другому ‎обществу, ‎транслирует ‎его ‎установки‏ ‎не ‎только‏ ‎в‏ ‎лоб ‎(переводя ‎фильмы,‏ ‎например), ‎но‏ ‎и ‎через ‎себя. ‎То‏ ‎есть‏ ‎фильм ‎как‏ ‎бы ‎российский,‏ ‎но ‎снят ‎по ‎всем ‎голливудским‏ ‎лекалам,‏ ‎включая ‎мировоззренческие.

Население,‏ ‎утратившее ‎или‏ ‎не ‎обретшее ‎свою ‎национальную ‎интеллигенцию,‏ ‎оказывается‏ ‎в‏ ‎плену ‎чужих‏ ‎ролевых ‎моделей‏ ‎жизни, ‎которые‏ ‎воспринимает‏ ‎как ‎свои‏ ‎и ‎в ‎целом ‎как ‎«естественные».‏ ‎Это ‎крайняя‏ ‎форма‏ ‎рабства, ‎в ‎которой‏ ‎раб ‎искренне‏ ‎хочет ‎быть ‎как ‎господин.‏ ‎Но‏ ‎поскольку ‎это‏ ‎всегда ‎именно‏ ‎как, иноземный ‎господин ‎неизменно ‎остается ‎господином‏ ‎не‏ ‎по ‎факту‏ ‎своего ‎превосходства‏ ‎в ‎силе ‎или ‎уме, ‎а‏ ‎по‏ ‎факту‏ ‎того, ‎что‏ ‎он ‎—‏ ‎ролевая ‎модель‏ ‎для‏ ‎раба.

Грамши ‎максимально‏ ‎широко ‎трактует ‎территорию ‎гегемонистской ‎войны.‏ ‎Это ‎не‏ ‎только‏ ‎очевидные ‎литература ‎(кино,‏ ‎компьютерные ‎игры‏ ‎и ‎т. ‎п.), ‎история,‏ ‎но‏ ‎и ‎естественные‏ ‎науки. ‎По‏ ‎большому ‎счету, ‎речь ‎идет ‎обо‏ ‎всех‏ ‎областях ‎человеческого‏ ‎знания ‎и‏ ‎человеческих ‎коммуникаций, ‎начиная ‎с ‎языка.

Цитата:‏ ‎«В‏ ‎таких‏ ‎условиях ‎[идеографической‏ ‎системы ‎письма]‏ ‎в ‎Китае‏ ‎не‏ ‎может ‎существовать‏ ‎широко ‎распространенной ‎народной ‎культуры: ‎ораторское‏ ‎искусство, ‎разговорная‏ ‎речь‏ ‎остаются ‎самой ‎народной‏ ‎формой ‎распространения‏ ‎культуры. ‎На ‎определенном ‎этапе‏ ‎возникнет‏ ‎необходимость ‎ввести‏ ‎силлабический ‎алфавит,‏ ‎это ‎влечет ‎за ‎собой ‎целый‏ ‎ряд‏ ‎трудностей: ‎1)‏ ‎выбор ‎самого‏ ‎алфавита ‎— ‎русский ‎или ‎английский‏ ‎(под‏ ‎„английским‏ ‎алфавитом“ ‎я‏ ‎понимаю ‎не‏ ‎только ‎обозначение‏ ‎основных‏ ‎знаков, ‎одинаковое‏ ‎для ‎английского ‎и ‎других ‎языков‏ ‎с ‎латинским‏ ‎алфавитом,‏ ‎но ‎и ‎диакритическую‏ ‎связь ‎согласных‏ ‎и ‎гласных, ‎которые ‎дают‏ ‎обозначение‏ ‎реальным ‎звукам,‏ ‎как ‎sh‏ ‎для ‎s, ‎/ ‎для ‎g‏ ‎итальянского‏ ‎и ‎т.‏ ‎д.); ‎очевидно,‏ ‎что ‎в ‎случае ‎выбора ‎английский‏ ‎алфавит‏ ‎будет‏ ‎обладать ‎преимуществом,‏ ‎а ‎это‏ ‎будет ‎иметь‏ ‎последствия‏ ‎международного ‎характера:‏ ‎иначе ‎говоря, ‎получит ‎превосходство ‎определенная‏ ‎культура».

Китай ‎не‏ ‎стал‏ ‎вводить ‎силлабический ‎алфавит,‏ ‎тем ‎самым‏ ‎сохранив ‎свою ‎самость. ‎По‏ ‎Грамши,‏ ‎язык, ‎начиная‏ ‎с ‎устройства‏ ‎алфавита, ‎является ‎важнейшим ‎полем ‎гегемонистской‏ ‎войны,‏ ‎поскольку ‎он‏ ‎определяет ‎сознание‏ ‎говорящих ‎на ‎нем ‎людей. ‎Опыт‏ ‎Украины‏ ‎и‏ ‎постсоветского ‎пространства‏ ‎в ‎целом‏ ‎показывает, ‎что‏ ‎язык‏ ‎сам ‎по‏ ‎себе ‎не ‎решает ‎всё, ‎особенно‏ ‎относительно ‎(его‏ ‎масштаба)‏ ‎узкие ‎вопросы. ‎Но‏ ‎язык ‎однозначно‏ ‎является ‎полем ‎войны: ‎запреты‏ ‎русского‏ ‎языка, ‎искусственное‏ ‎культивирование ‎чуждых‏ ‎для ‎подавляющего ‎большинства ‎населения ‎языков,‏ ‎перевод‏ ‎ряда ‎языков‏ ‎с ‎кириллицы‏ ‎на ‎латиницу. ‎Всё ‎это ‎акты‏ ‎гегемонистской‏ ‎войны‏ ‎с ‎Россией‏ ‎— ‎акты‏ ‎неприкрытой ‎агрессии‏ ‎против‏ ‎нашей ‎страны.

Наука‏ ‎также ‎является ‎полем ‎гегемонистской ‎войны,‏ ‎поскольку ‎научные‏ ‎концепции‏ ‎влияют ‎на ‎формирование‏ ‎мировоззрения ‎общества,‏ ‎пишет ‎Грамши.

Цитата ‎(Грамши ‎описывает‏ ‎устройство‏ ‎газеты): ‎«[Научная‏ ‎рубрика.] ‎Постоянная‏ ‎рубрика, ‎посвященная ‎научным ‎направлениям. ‎Но‏ ‎отнюдь‏ ‎не ‎для‏ ‎того, ‎чтобы‏ ‎распространять ‎научные ‎знания. ‎Для ‎изложения,‏ ‎критики‏ ‎и‏ ‎осмысления ‎„научных‏ ‎идей“ ‎и‏ ‎их ‎влияния‏ ‎на‏ ‎идеологии ‎и‏ ‎мировоззрения ‎и ‎для ‎развития ‎педагогическо-дидактического‏ ‎принципа ‎„истории‏ ‎науки‏ ‎и ‎техники ‎как‏ ‎основы ‎формирующе-исторического‏ ‎воспитания ‎в ‎новой ‎школе“.

Если‏ ‎общество‏ ‎не ‎имеет‏ ‎собственной ‎интеллектуальной‏ ‎самости: ‎от ‎философии ‎и ‎фундаментальной‏ ‎науки‏ ‎до ‎пропаганды‏ ‎всех ‎форм,‏ ‎то ‎оно ‎имеет ‎дело ‎с‏ ‎чужой.‏ ‎Философия‏ ‎всё ‎равно‏ ‎определит ‎сознание‏ ‎человека, ‎актуальные‏ ‎научные‏ ‎концепции ‎всё‏ ‎равно ‎на ‎него ‎повлияют, ‎вопрос‏ ‎только ‎в‏ ‎том,‏ ‎способно ‎ли ‎общество‏ ‎через ‎свою‏ ‎интеллигенцию ‎определять ‎свое ‎мировоззрение,‏ ‎или‏ ‎оно ‎живет‏ ‎в ‎оккупации,‏ ‎даже ‎не ‎подозревая ‎об ‎этом.

Классический‏ ‎пример‏ ‎такой ‎оккупации‏ ‎— ‎интеграции‏ ‎периферийных ‎стран ‎в ‎ЕС. ‎Они,‏ ‎как‏ ‎бы‏ ‎сами ‎того‏ ‎не ‎понимая,‏ ‎полностью ‎отказываются‏ ‎от‏ ‎себя, ‎передавая‏ ‎все ‎свои ‎базовые ‎коды ‎(религию,‏ ‎национальную ‎идентичность)‏ ‎в‏ ‎руки ‎центра ‎глобальной‏ ‎империи ‎Запада.‏ ‎Это ‎рабы.

Грамши ‎подчеркивает, ‎что‏ ‎каждое‏ ‎отношение ‎гегемонии‏ ‎— ‎отношение‏ ‎педагогическое.

Цитата: ‎«Эта ‎проблема ‎может ‎и‏ ‎должна‏ ‎быть ‎сближена‏ ‎с ‎современной‏ ‎постановкой ‎педагогической ‎теории ‎и ‎практики,‏ ‎согласно‏ ‎которой‏ ‎отношения ‎между‏ ‎учителем ‎и‏ ‎учеником ‎—‏ ‎это‏ ‎активные ‎отношения,‏ ‎они ‎обратимы, ‎и ‎потому ‎каждый‏ ‎учитель ‎—‏ ‎в‏ ‎то ‎же ‎время‏ ‎ученик, ‎и‏ ‎каждый ‎ученик ‎— ‎учитель.‏ ‎Но‏ ‎педагогические ‎отношения‏ ‎не ‎могут‏ ‎быть ‎сведены ‎лишь ‎к ‎специфическим‏ ‎„школьным“‏ ‎взаимоотношениям, ‎в‏ ‎рамках ‎которых‏ ‎молодые ‎поколения ‎вступают ‎в ‎контакт‏ ‎со‏ ‎старшими‏ ‎и ‎перенимают‏ ‎от ‎них‏ ‎опыт ‎и‏ ‎исторически‏ ‎необходимые ‎ценности,‏ ‎„взращивая“ ‎и ‎развивая ‎собственную ‎личность‏ ‎как ‎исторически‏ ‎и‏ ‎культурно ‎более ‎высокую.‏ ‎Эти ‎взаимоотношения‏ ‎существуют ‎во ‎всем ‎обществе‏ ‎в‏ ‎целом ‎и‏ ‎применительно ‎к‏ ‎каждому ‎отдельному ‎индивиду ‎в ‎его‏ ‎отношении‏ ‎к ‎другим‏ ‎индивидам, ‎между‏ ‎слоями ‎интеллигентскими ‎и ‎неинтеллигентскими, ‎между‏ ‎правящими‏ ‎и‏ ‎управляемыми, ‎между‏ ‎элитой ‎и‏ ‎последователями, ‎между‏ ‎руководителями‏ ‎и ‎руководимыми,‏ ‎между ‎авангардом ‎и ‎основными ‎силами.‏ ‎Каждое ‎отношение‏ ‎„гегемонии“‏ ‎— ‎это ‎по‏ ‎необходимости ‎отношение‏ ‎педагогическое, ‎и ‎оно ‎обнаруживается‏ ‎не‏ ‎только ‎внутри‏ ‎одной ‎нации‏ ‎между ‎различными ‎составляющими ‎ее ‎силами,‏ ‎но‏ ‎и ‎в‏ ‎международном ‎и‏ ‎мировом ‎масштабе: ‎между ‎комплексами ‎национальных‏ ‎и‏ ‎континентальных‏ ‎цивилизаций».

Господствующее ‎общество‏ ‎буквально ‎учит‏ ‎свою ‎периферию‏ ‎(оккупированные‏ ‎общества), ‎как‏ ‎жить. ‎Мировая ‎гегемония ‎означает, ‎что‏ ‎конкретное ‎общество‏ ‎является‏ ‎тотальной ‎ролевой ‎моделью‏ ‎для ‎всех.

США‏ ‎в ‎полной ‎мере ‎стали‏ ‎таким‏ ‎гегемоном ‎в‏ ‎1991 ‎году.‏ ‎Падение ‎СССР ‎обнажило ‎факт ‎поглощения‏ ‎советской‏ ‎интеллигенции ‎(напомню,‏ ‎Грамши ‎включает‏ ‎в ‎данное ‎понятие ‎элиту) ‎западными‏ ‎идеями‏ ‎и‏ ‎переформатирование ‎мировоззрения‏ ‎советского ‎человека‏ ‎на ‎буржуазное.‏ ‎Наше‏ ‎общество ‎до‏ ‎сих ‎пор ‎не ‎осознает ‎такое‏ ‎положение ‎дел,‏ ‎ограничиваясь‏ ‎справедливой ‎критикой ‎интеллигенции‏ ‎и ‎элиты‏ ‎(в ‎нашем ‎дискурсе ‎эти‏ ‎понятия‏ ‎разделяются). ‎Но‏ ‎как ‎осознать‏ ‎положение ‎дел, ‎если ‎нет ‎национальной‏ ‎интеллигенции‏ ‎или ‎если‏ ‎она ‎слишком‏ ‎слаба?

Наши ‎ролевые ‎модели ‎жизни ‎продиктованы‏ ‎Западом.‏ ‎Можно‏ ‎быть ‎ярым‏ ‎антизападником, ‎но‏ ‎это ‎никак‏ ‎не‏ ‎отменит ‎факта‏ ‎жизни ‎в ‎рамках ‎буржуазных ‎и‏ ‎частично ‎постбуржуазных‏ ‎ролевых‏ ‎моделей, ‎корни ‎которых‏ ‎на ‎Западе.‏ ‎Ролевые ‎идеи ‎могут ‎преломляться,‏ ‎отставать‏ ‎во ‎времени‏ ‎и ‎иначе‏ ‎меняться, ‎но ‎рамочно ‎они ‎всё‏ ‎равно‏ ‎определены ‎Западом.‏ ‎И ‎их‏ ‎дальнейшее ‎изменение ‎также ‎определено ‎Западом.

В‏ ‎этих‏ ‎условиях‏ ‎живет ‎не‏ ‎только ‎Россия,‏ ‎но ‎и‏ ‎весь‏ ‎мир. ‎Европа‏ ‎американизирована ‎и ‎превращена ‎в ‎часть‏ ‎глобальной ‎империи,‏ ‎Китай‏ ‎идет ‎тем ‎же‏ ‎путем ‎со‏ ‎своей ‎спецификой ‎(преломляя ‎западные‏ ‎идеи‏ ‎на ‎свой‏ ‎лад, ‎но‏ ‎не ‎заявляя ‎ничего ‎принципиально ‎иного),‏ ‎аналогично‏ ‎арабский ‎мир,‏ ‎латиноамериканский. ‎Все.

Абстрагируемся‏ ‎от ‎политики ‎и ‎обратим ‎внимание,‏ ‎например,‏ ‎на‏ ‎архитектуру. ‎Мы‏ ‎не ‎видим,‏ ‎как ‎«каждая‏ ‎уважающая‏ ‎себя ‎страна»‏ ‎строит ‎свой ‎Нью-Йорк? ‎Крупнейшие ‎китайские,‏ ‎арабские, ‎индийские‏ ‎и‏ ‎прочие ‎города ‎тонут‏ ‎в ‎небоскребах,‏ ‎по ‎которым ‎они ‎давно‏ ‎обошли‏ ‎тот ‎же‏ ‎Запад. ‎Но‏ ‎количественно ‎переиграть ‎Запад ‎не ‎значит‏ ‎быть‏ ‎свободным ‎от‏ ‎диктата ‎его‏ ‎мировоззренческих ‎установок.

Одинокие ‎герои, ‎держащиеся ‎за‏ ‎альтернативные‏ ‎идеи,‏ ‎— ‎Иран,‏ ‎КНДР, ‎Куба‏ ‎— ‎предъявляют‏ ‎околонулевой‏ ‎потенциал ‎экспансии‏ ‎за ‎пределами ‎своего ‎ареала. ‎Что‏ ‎ставит ‎вопрос‏ ‎об‏ ‎их ‎поглощении. ‎Но‏ ‎это ‎не‏ ‎умаляет ‎героизма ‎обществ, ‎живущих‏ ‎иначе.‏ ‎Они ‎не‏ ‎рабы.

Грамши ‎рассматривает‏ ‎данный ‎вопрос ‎как ‎марксист, ‎делая‏ ‎акцент‏ ‎не ‎на‏ ‎господа/рабы, ‎а‏ ‎на ‎прогрессе. ‎Иностранное ‎влияние ‎может‏ ‎способствовать‏ ‎общественному‏ ‎прогрессу ‎и‏ ‎формированию ‎нации‏ ‎в ‎конкретной‏ ‎стране.

Цитата:‏ ‎«Международные ‎отношения‏ ‎оказывают ‎пассивное ‎и ‎активное ‎воздействие‏ ‎на ‎политические‏ ‎отношения,‏ ‎на ‎отношения, ‎связанные‏ ‎с ‎гегемонией‏ ‎партий. ‎Чем ‎больше ‎непосредственная‏ ‎экономическая‏ ‎жизнь ‎страны‏ ‎подчинена ‎международным‏ ‎отношениям, ‎тем ‎в ‎большей ‎степени‏ ‎это‏ ‎находит ‎свое‏ ‎отражение ‎в‏ ‎деятельности ‎определенной ‎партии, ‎которая ‎использует‏ ‎подобную‏ ‎ситуацию‏ ‎для ‎предотвращения‏ ‎того, ‎чтобы‏ ‎получили ‎преимущество‏ ‎враждебные‏ ‎ей ‎партии‏ ‎(можно ‎напомнить ‎знаменитую ‎речь ‎[премьер-министра‏ ‎Италии ‎Франческо]‏ ‎Нитти‏ ‎по ‎поводу ‎того,‏ ‎что ‎итальянская‏ ‎революция ‎технически ‎невозможна!). ‎Исходя‏ ‎из‏ ‎такого ‎рода‏ ‎фактов, ‎можно‏ ‎прийти ‎к ‎выводу, ‎что ‎зачастую‏ ‎так‏ ‎называемая ‎„партия‏ ‎иностранцев“ ‎вовсе‏ ‎не ‎является ‎подобной ‎партией, ‎именуемой‏ ‎столь‏ ‎вульгарным‏ ‎образом, ‎а‏ ‎представляет ‎собой‏ ‎как ‎раз‏ ‎наиболее‏ ‎националистическую ‎партию,‏ ‎ибо ‎помимо ‎того, ‎что ‎она‏ ‎является ‎представителем‏ ‎жизненных‏ ‎сил ‎собственной ‎страны,‏ ‎в ‎ее‏ ‎деятельности ‎в ‎еще ‎большей‏ ‎степени‏ ‎находит ‎отражение‏ ‎факт ‎экономической‏ ‎зависимости ‎и ‎подчинения ‎этой ‎страны‏ ‎той‏ ‎или ‎иной‏ ‎господствующей ‎нации‏ ‎или ‎группе ‎наций».

Национальное ‎государство ‎как‏ ‎таковое‏ ‎порождено‏ ‎Западом, ‎который‏ ‎через ‎свою‏ ‎колониальную ‎политику‏ ‎«спроецировал»‏ ‎свое ‎общественное‏ ‎устройство ‎на ‎остальной ‎мир. ‎Далее‏ ‎же ‎колониализм‏ ‎в‏ ‎буквальном ‎политическом ‎измерении‏ ‎закончился. ‎И‏ ‎начался ‎бум ‎развития ‎глобального‏ ‎Юга.‏ ‎Но ‎если‏ ‎мы ‎переведем‏ ‎данный ‎вопрос ‎в ‎плоскость ‎гегемонии,‏ ‎то‏ ‎обнаружим, ‎что‏ ‎колониализм ‎никуда‏ ‎не ‎делся. ‎Запад ‎повсеместно ‎формирует‏ ‎человека,‏ ‎тем‏ ‎самым ‎обеспечивая‏ ‎собственную ‎гегемонию,‏ ‎уже ‎не‏ ‎подкрепленную‏ ‎должным ‎экономическим‏ ‎и ‎военным ‎ресурсом.

Альтернатива ‎пока ‎сосредоточена‏ ‎в ‎области‏ ‎геополитики,‏ ‎финансов ‎и ‎безопасности.‏ ‎Но ‎не‏ ‎в ‎области ‎формирования ‎человека.‏ ‎А‏ ‎так ‎не‏ ‎работает. ‎Нельзя‏ ‎вырастить ‎дерево, ‎состоящее ‎из ‎ствола‏ ‎и‏ ‎веток, ‎но‏ ‎лишенное ‎корней.‏ ‎На ‎практике ‎это ‎выражается ‎во‏ ‎встроенности‏ ‎того‏ ‎же ‎БРИКС‏ ‎в ‎повестку‏ ‎глобального ‎Запада,‏ ‎например,‏ ‎в ‎климатическую.‏ ‎Если ‎мы ‎в ‎принципе ‎рассмотрим‏ ‎заявления ‎БРИКС,‏ ‎то‏ ‎увидим ‎смесь ‎из‏ ‎традиционных ‎ценностей‏ ‎и ‎актуальных ‎западных ‎концептов‏ ‎жизни‏ ‎общества.

Но ‎откуда‏ ‎в ‎принципе‏ ‎взялся ‎потенциал ‎для ‎альтернативы? ‎Переход‏ ‎Запада‏ ‎от ‎национального‏ ‎государства ‎к‏ ‎империи ‎создал ‎конфликт, ‎соответствующий ‎конфликт‏ ‎и‏ ‎внутри‏ ‎самого ‎Запада,‏ ‎и ‎между‏ ‎Западом ‎(как‏ ‎империей)‏ ‎и ‎национальными‏ ‎государствами ‎глобального ‎Юга.

На ‎этом ‎стыке‏ ‎появляется ‎«альтернатива»‏ ‎в‏ ‎виде ‎старой ‎идеи‏ ‎Запада, ‎искреннее‏ ‎принимаемой ‎прочими ‎за ‎свою‏ ‎родную,‏ ‎и ‎новой‏ ‎идеи ‎Запада,‏ ‎воспринимаемой ‎как ‎агрессия ‎другого. ‎Это‏ ‎первый‏ ‎шаг.

На ‎втором‏ ‎шаге ‎либо‏ ‎формируется ‎собственная ‎интеллигенция, ‎выражающая ‎идею‏ ‎своего‏ ‎общества,‏ ‎либо ‎«альтернатива»‏ ‎схлопывается ‎и‏ ‎продолжается ‎существование‏ ‎на‏ ‎периферии ‎Запада.

Я‏ ‎вижу ‎потенциал ‎второго ‎шага ‎в‏ ‎апелляциях ‎к‏ ‎традиционным‏ ‎ценностям, ‎если ‎раскрывать‏ ‎их ‎не‏ ‎как ‎пустые ‎и ‎бессмысленные‏ ‎воспоминания‏ ‎о ‎премодерне,‏ ‎а ‎как‏ ‎адресации ‎к ‎собственной ‎еще ‎непроявленной‏ ‎идее.

Классическая‏ ‎война ‎напрямую‏ ‎связана ‎с‏ ‎гегемонистской ‎войной ‎по ‎Грамши. ‎Напомню,‏ ‎позиционная‏ ‎война‏ ‎— ‎война‏ ‎за ‎формирование‏ ‎мировоззрения, ‎маневренная‏ ‎война‏ ‎— ‎насильственное‏ ‎(революция, ‎горячая ‎война) ‎утверждение ‎той‏ ‎или ‎иной‏ ‎власти.

Цитата:‏ ‎«Идеологическую ‎подоплеку ‎можно‏ ‎было ‎бы‏ ‎представить ‎себе ‎следующим ‎образом:‏ ‎речь‏ ‎зашла ‎бы‏ ‎о ‎пассивной‏ ‎революции, ‎если ‎бы ‎благодаря ‎законодательному‏ ‎вмешательству‏ ‎государства ‎и‏ ‎путем ‎корпоративных‏ ‎преобразований ‎в ‎экономической ‎структуре ‎страны‏ ‎произошли‏ ‎более‏ ‎или ‎менее‏ ‎глубокие ‎перемены,‏ ‎повысившие ‎роль‏ ‎„производственного‏ ‎плана“, ‎иными‏ ‎словами, ‎повысились ‎бы ‎обобществление ‎и‏ ‎кооперация ‎производства,‏ ‎которые,‏ ‎однако, ‎не ‎коснулись‏ ‎бы ‎(либо‏ ‎ограничились ‎регулированием ‎и ‎контролем)‏ ‎индивидуального‏ ‎или ‎группового‏ ‎присвоения ‎прибыли.‏ ‎В ‎конкретном ‎случае ‎итальянских ‎общественных‏ ‎отношений‏ ‎это ‎могло‏ ‎бы ‎стать‏ ‎единственным ‎решением, ‎направленным ‎на ‎развитие‏ ‎производительных‏ ‎сил‏ ‎промышленности ‎под‏ ‎руководством ‎традиционных‏ ‎руководящих ‎классов‏ ‎при‏ ‎конкуренции ‎с‏ ‎наиболее ‎передовыми ‎промышленными ‎комплексами ‎стран,‏ ‎которые ‎монополизируют‏ ‎сырье‏ ‎и ‎накопили ‎значительные‏ ‎капиталы. ‎Вопрос,‏ ‎насколько ‎подобная ‎схема ‎может‏ ‎быть‏ ‎осуществлена ‎на‏ ‎практике, ‎в‏ ‎какой ‎степени ‎и ‎в ‎каких‏ ‎формах,‏ ‎имеет ‎относительное‏ ‎значение. ‎С‏ ‎политической ‎и ‎идеологической ‎точек ‎зрения,‏ ‎важнее‏ ‎другое,‏ ‎а ‎именно:‏ ‎она ‎может‏ ‎иметь ‎и‏ ‎действительно‏ ‎имеет ‎способность‏ ‎создания ‎на ‎некоторое ‎время ‎ожиданий‏ ‎и ‎надежд,‏ ‎особенно‏ ‎в ‎среде ‎определенных‏ ‎общественных ‎групп‏ ‎Италии, ‎например ‎среди ‎широких‏ ‎масс‏ ‎мелкой ‎буржуазии‏ ‎города ‎и‏ ‎деревни, ‎и, ‎следовательно, ‎сохранения ‎системы‏ ‎гегемонии‏ ‎и ‎сил‏ ‎военного ‎и‏ ‎гражданского ‎принуждения ‎в ‎руках ‎традиционных‏ ‎руководящих‏ ‎классов.‏ ‎Такая ‎идеология‏ ‎служила ‎бы‏ ‎элементом ‎„позиционной‏ ‎войны“‏ ‎в ‎международных‏ ‎экономических ‎отношениях ‎(свободная ‎конкуренция ‎и‏ ‎свободный ‎обмен‏ ‎соответствовали‏ ‎бы ‎маневренной ‎войне),‏ ‎подобно ‎тому‏ ‎как ‎„пассивная ‎революция“ ‎выступает‏ ‎в‏ ‎той ‎же‏ ‎роли ‎в‏ ‎политической ‎области. ‎В ‎Европе ‎с‏ ‎1789‏ ‎по ‎1870‏ ‎год ‎велась‏ ‎маневренная ‎война ‎(политическая) ‎в ‎ходе‏ ‎Французской‏ ‎революции‏ ‎и ‎длительная‏ ‎позиционная ‎война‏ ‎с ‎1815‏ ‎по‏ ‎1870 ‎год;‏ ‎в ‎нынешнюю ‎же ‎эпоху ‎маневренная‏ ‎война ‎политически‏ ‎велась‏ ‎с ‎марта ‎1917‏ ‎по ‎март‏ ‎1921 ‎года, ‎за ‎чем‏ ‎последовала‏ ‎позиционная ‎война,‏ ‎выразителем ‎которой‏ ‎в ‎Европе ‎не ‎только ‎на‏ ‎практике‏ ‎(в ‎Италии),‏ ‎но ‎и‏ ‎в ‎идеологии ‎является ‎фашизм».

Таким ‎образом,‏ ‎классическая‏ ‎война‏ ‎может ‎быть‏ ‎составной ‎частью‏ ‎утверждения ‎и‏ ‎удержания‏ ‎гегемонии ‎того‏ ‎или ‎иного ‎общества. ‎В ‎этом‏ ‎ключе ‎Грамши‏ ‎рассматривает‏ ‎революцию ‎(начиная ‎с‏ ‎Февральской) ‎и‏ ‎гражданскую ‎войну ‎в ‎России‏ ‎как‏ ‎маневренную ‎войну,‏ ‎а ‎последующее‏ ‎противостояние ‎коммунизма, ‎фашизма ‎и ‎либерализма‏ ‎в‏ ‎Европе ‎как‏ ‎позиционную ‎войну.

В‏ ‎частности, ‎по ‎Грамши, ‎фашисты ‎пришли‏ ‎к‏ ‎власти‏ ‎в ‎Италии‏ ‎через ‎позиционную‏ ‎войну. ‎Из‏ ‎чего‏ ‎следует, ‎что‏ ‎решающая ‎часть ‎итальянского ‎общества ‎была‏ ‎готова ‎принять‏ ‎фашизм‏ ‎(этот ‎тезис ‎неоднократно‏ ‎повторяется ‎у‏ ‎Грамши).

Безусловно, ‎здесь ‎имеет ‎место‏ ‎противоречие‏ ‎между ‎универсальной‏ ‎всемирной ‎идеей‏ ‎и ‎гегемонией ‎конкретного ‎общества.

Цитата: ‎«Бесспорно,‏ ‎что‏ ‎религиозность ‎итальянцев‏ ‎очень ‎поверхностна,‏ ‎и ‎также ‎бесспорно, ‎что ‎она‏ ‎носит‏ ‎узко‏ ‎политический ‎характер,‏ ‎характер ‎гегемонии‏ ‎международного ‎масштаба.‏ ‎<…>‏ ‎Не ‎следует‏ ‎забывать, ‎что ‎начиная ‎с ‎XVI‏ ‎века ‎и‏ ‎в‏ ‎последующий ‎период ‎Италия‏ ‎принимала ‎участие‏ ‎в ‎мировой ‎истории ‎—‏ ‎прежде‏ ‎всего ‎как‏ ‎резиденция ‎папства,‏ ‎а ‎также ‎и ‎потому, ‎что‏ ‎итальянский‏ ‎католицизм ‎рассматривался‏ ‎не ‎только‏ ‎как ‎суррогат ‎государственного ‎и ‎национального‏ ‎духа,‏ ‎но,‏ ‎несомненно, ‎и‏ ‎как ‎мировая‏ ‎руководящая ‎функция,‏ ‎то‏ ‎есть ‎как‏ ‎империалистический ‎дух».

Грамши ‎развернуто ‎описывает ‎конфликт‏ ‎между ‎католической‏ ‎империей‏ ‎и ‎умаляемым ‎ей‏ ‎итальянским ‎национальным‏ ‎государством. ‎Вопрос ‎конфликта ‎империи‏ ‎и‏ ‎национального ‎государства‏ ‎я ‎планирую‏ ‎рассмотреть ‎в ‎отдельной ‎публикации, ‎завершив‏ ‎ей‏ ‎цикл ‎по‏ ‎Грамши.

Соотношение ‎универсальной‏ ‎всемирной ‎идеи ‎и ‎гегемонии ‎конкретного‏ ‎общества,‏ ‎на‏ ‎мой ‎взгляд,‏ ‎может ‎быть‏ ‎рассмотрено ‎следующим‏ ‎образом.

Общество‏ ‎выражает ‎универсальную‏ ‎идею ‎через ‎свой ‎«фильтр». ‎Наглядный‏ ‎пример ‎—‏ ‎русское‏ ‎православие. ‎Без ‎православия‏ ‎нет ‎исторической‏ ‎России ‎и ‎русского ‎народа,‏ ‎но‏ ‎в ‎то‏ ‎же ‎время‏ ‎православие ‎в ‎России ‎именно ‎русское.

Общество,‏ ‎ставшее‏ ‎центром ‎проявления‏ ‎всемирной ‎идеи,‏ ‎становится ‎гегемоном ‎в ‎ареале ‎ее‏ ‎господства.

Возможен‏ ‎«перехват»‏ ‎идеи. ‎Когда‏ ‎другое ‎общество‏ ‎выражает ‎ее‏ ‎более‏ ‎убедительно. ‎Как‏ ‎США ‎в ‎свое ‎время ‎перехватили‏ ‎буржуазный ‎модерн‏ ‎у‏ ‎Британии ‎и ‎континентальной‏ ‎Европы.

Сегодня ‎выбор‏ ‎у ‎нас ‎невелик. ‎Либо‏ ‎делать‏ ‎заявку ‎на‏ ‎более ‎убедительное,‏ ‎чем ‎на ‎Западе, ‎выражение ‎буржуазности‏ ‎(по‏ ‎существу, ‎это‏ ‎и ‎подразумевает‏ ‎современный ‎консерватизм), ‎либо ‎выражать ‎себя‏ ‎на‏ ‎следующем‏ ‎этапе.

P. ‎S.‏ ‎Настоящее ‎лидерство‏ ‎в ‎БРИКС‏ ‎определяется‏ ‎не ‎размером‏ ‎экономики, ‎а ‎тем, ‎кто ‎сформирует‏ ‎мировоззрение ‎блока‏ ‎—‏ ‎кто ‎придаст ‎содержание‏ ‎альтернативной ‎глобализации.

Читать: 23+ мин
logo Андрей Малахов

Наш Грамши. Органические интеллектуалы и партия

Гегемония ‎по‏ ‎Антонио ‎Грамши ‎подразумевает ‎войну, ‎ведущуюся‏ ‎каждое ‎мгновение‏ ‎за‏ ‎право ‎сформировать ‎мировоззрение‏ ‎человека ‎и‏ ‎общества, ‎что ‎дает ‎полное‏ ‎господство‏ ‎над ‎ним.

В‏ ‎этом ‎ключе‏ ‎Грамши ‎придает ‎особое ‎значение ‎интеллигенции,‏ ‎как‏ ‎проводку ‎гегемонии.

Перевод‏ ‎приводится ‎по‏ ‎изданию ‎«Грамши ‎А. ‎Тюремные ‎тетради.‏ ‎В‏ ‎3‏ ‎ч. ‎Ч.‏ ‎1.», ‎Издательство‏ ‎политическая ‎литература,‏ ‎1991‏ ‎год, ‎Москва.

Цитата:‏ ‎«Интеллигенты ‎служат ‎„приказчиками“ ‎господствующей ‎группы,‏ ‎используемыми ‎для‏ ‎осуществления‏ ‎подчиненных ‎функций ‎социальной‏ ‎гегемонии ‎и‏ ‎политического ‎управления, ‎а ‎именно:‏ ‎1)‏ ‎для ‎обеспечения‏ ‎„спонтанного“ ‎согласия‏ ‎широких ‎масс ‎населения ‎с ‎тем‏ ‎направлением‏ ‎социальной ‎жизни,‏ ‎которое ‎задано‏ ‎основной ‎господствующей ‎группой, ‎— ‎согласия,‏ ‎которое‏ ‎„исторически“‏ ‎порождается ‎престижем‏ ‎господствующей ‎группы‏ ‎(и, ‎следовательно,‏ ‎оказываемым‏ ‎ей ‎доверием),‏ ‎обусловленным ‎ее ‎положением ‎и ‎ее‏ ‎функцией ‎в‏ ‎мире‏ ‎производства; ‎2) ‎для‏ ‎приведения ‎в‏ ‎действие ‎государственного ‎аппарата ‎принуждения,‏ ‎„законно“‏ ‎обеспечивающего ‎дисциплину‏ ‎тех ‎групп,‏ ‎которые ‎не ‎„выражают ‎согласия“ ‎ни‏ ‎активно,‏ ‎ни ‎пассивно;‏ ‎этот ‎аппарат,‏ ‎однако, ‎учрежден ‎для ‎всего ‎общества‏ ‎на‏ ‎случай‏ ‎таких ‎критических‏ ‎моментов ‎в‏ ‎командовании ‎и‏ ‎управлении,‏ ‎когда ‎спонтанное‏ ‎согласие ‎исчезает».

Интеллигенция ‎обеспечивает ‎гегемонию ‎мировоззрения‏ ‎господствующей ‎группы.‏ ‎То‏ ‎есть ‎делает ‎господствующую‏ ‎группу ‎—‏ ‎господствующей. ‎При ‎этом ‎Грамши‏ ‎широко‏ ‎трактует ‎понятие‏ ‎интеллигенции, ‎включая‏ ‎в ‎нее ‎также ‎и ‎элиту,‏ ‎запускающую‏ ‎аппарат ‎силового‏ ‎принуждения ‎там,‏ ‎где ‎дает ‎сбой ‎дискурсивная ‎гегемония.

Таким‏ ‎образом,‏ ‎интеллигенция‏ ‎играет ‎ключевую‏ ‎роль ‎сразу‏ ‎на ‎двух‏ ‎полях,‏ ‎образующих ‎по‏ ‎Грамши ‎всю ‎жизнь ‎социума: ‎гражданском‏ ‎обществе ‎и‏ ‎политическом‏ ‎обществе ‎(госаппарате).

Цитата: ‎«Результатом‏ ‎такой ‎постановки‏ ‎проблемы ‎является ‎очень ‎большое‏ ‎расширение‏ ‎понятия ‎интеллигента,‏ ‎но ‎только‏ ‎таким ‎путем ‎можно ‎достигнуть ‎конкретного‏ ‎приближения‏ ‎к ‎действительности.‏ ‎<…> ‎В‏ ‎самом ‎деле, ‎и ‎с ‎точки‏ ‎зрения‏ ‎внутреннего‏ ‎содержания ‎интеллектуальной‏ ‎деятельности ‎также‏ ‎должна ‎проводиться‏ ‎градация‏ ‎ее ‎по‏ ‎ступеням, ‎которые ‎— ‎если ‎брать‏ ‎крайности ‎—‏ ‎дают‏ ‎подлинно ‎качественное ‎различие:‏ ‎на ‎самой‏ ‎высокой ‎ступени ‎следует ‎поместить‏ ‎творческих‏ ‎работников ‎в‏ ‎области ‎различных‏ ‎наук, ‎философии, ‎искусства ‎и ‎т.‏ ‎д.;‏ ‎на ‎самой‏ ‎низкой ‎—‏ ‎скромных ‎„администраторов“ ‎и ‎распространителей ‎уже‏ ‎существующих,‏ ‎традиционных,‏ ‎ранее ‎накопленных‏ ‎интеллектуальных ‎богатств».

В‏ ‎конечном ‎итоге,‏ ‎Грамши‏ ‎предельно ‎расширяет‏ ‎понятие ‎интеллигенции, ‎включая ‎в ‎нее‏ ‎буквально ‎всех‏ ‎и‏ ‎каждого.

Цитата: ‎«Неинтеллигентов ‎не‏ ‎существует. ‎<…>‏ ‎Нет ‎такой ‎человеческой ‎деятельности,‏ ‎из‏ ‎которой ‎можно‏ ‎было ‎бы‏ ‎исключить ‎всякое ‎интеллектуальное ‎вмешательство, ‎нельзя‏ ‎отделить‏ ‎homo ‎faber‏ ‎от ‎homo‏ ‎sapiens ‎[человека ‎искусного ‎(делающего) ‎от‏ ‎человека‏ ‎разумного].‏ ‎Наконец, ‎и‏ ‎за ‎пределами‏ ‎своей ‎профессии‏ ‎всякий‏ ‎человек ‎развивает‏ ‎некоторую ‎интеллектуальную ‎деятельность, ‎является ‎„философом“,‏ ‎художником, ‎ценителем‏ ‎искусства,‏ ‎разделяет ‎определенное ‎мировоззрение,‏ ‎имеет ‎определенную‏ ‎сознательную ‎линию ‎морального ‎поведения,‏ ‎следовательно,‏ ‎играет ‎определенную‏ ‎роль ‎в‏ ‎поддержании ‎или ‎в ‎изменении ‎мировоззрения,‏ ‎то‏ ‎есть ‎в‏ ‎пробуждении ‎нового‏ ‎образа ‎мыслей».

Каждый ‎человек ‎есть… ‎философ,‏ ‎интеллектуал,‏ ‎политик‏ ‎и ‎[забегая‏ ‎вперед] ‎ученый.‏ ‎Грамши ‎провозглашает‏ ‎великой‏ ‎гуманистический ‎подход‏ ‎безусловного ‎равенства ‎людей. ‎Вопрос ‎в‏ ‎том, ‎какие‏ ‎социальные‏ ‎роли ‎люди ‎играют‏ ‎в ‎настоящее‏ ‎время.

Цитата: ‎«Когда ‎различают ‎интеллигентов‏ ‎и‏ ‎неинтеллигентов, ‎то‏ ‎в ‎действительности‏ ‎имеют ‎в ‎виду ‎непосредственную ‎социальную‏ ‎роль‏ ‎профессиональной ‎категории‏ ‎интеллигенции, ‎то‏ ‎есть ‎принимается ‎в ‎расчет ‎направление,‏ ‎куда‏ ‎сдвигается‏ ‎центр ‎тяжести‏ ‎специфической ‎профессиональной‏ ‎деятельности ‎—‏ ‎в‏ ‎интеллектуальную ‎работу‏ ‎или ‎в ‎нервно-мускульное ‎усилие».

Таким ‎образом,‏ ‎интеллигенция ‎может‏ ‎быть‏ ‎выделена ‎как ‎социальная‏ ‎роль. ‎По‏ ‎Грамши ‎все ‎люди ‎—‏ ‎интеллигенты,‏ ‎но ‎не‏ ‎все ‎выполняют‏ ‎в ‎обществе ‎функции ‎интеллигенции.

Цитата: ‎«Все‏ ‎люди‏ ‎являются ‎интеллигентами,‏ ‎но ‎не‏ ‎все ‎люди ‎выполняют ‎в ‎обществе‏ ‎функции‏ ‎интеллигентов‏ ‎(так, ‎о‏ ‎том, ‎кто‏ ‎жарит ‎себе‏ ‎яичницу‏ ‎или ‎пришивает‏ ‎заплату ‎на ‎куртку, ‎не ‎скажут,‏ ‎что ‎он‏ ‎является‏ ‎поваром ‎или ‎портным)».

Грамши‏ ‎подчеркивает, ‎что‏ ‎организация ‎масс ‎невозможна ‎без‏ ‎интеллигенции,‏ ‎то ‎есть‏ ‎без ‎организаторов‏ ‎и ‎руководителей.

Цитата: ‎«Исторически ‎и ‎политически‏ ‎критическое‏ ‎самосознание ‎выражается‏ ‎в ‎создании‏ ‎интеллектуальной ‎элиты: ‎человеческая ‎масса ‎не‏ ‎может‏ ‎„отделиться“‏ ‎и ‎стать‏ ‎независимой ‎„сама‏ ‎собой“, ‎не‏ ‎организуясь‏ ‎(в ‎широком‏ ‎смысле), ‎а ‎организация ‎невозможна ‎без‏ ‎интеллигенции, ‎то‏ ‎есть‏ ‎без ‎организаторов ‎и‏ ‎руководителей, ‎иначе‏ ‎говоря, ‎теоретический ‎аспект ‎единства‏ ‎„теория‏ ‎— ‎практика“‏ ‎должен ‎конкретно‏ ‎обособиться ‎в ‎виде ‎слоя ‎лиц,‏ ‎„специализирующихся“‏ ‎на ‎концептуальной‏ ‎и ‎философской‏ ‎деятельности».

Определение ‎интеллигенции ‎как ‎социальной ‎роли‏ ‎по‏ ‎Грамши:‏ ‎интеллигенция ‎—‏ ‎это ‎интеллектуальная‏ ‎и ‎организационно-политическая‏ ‎верхушка‏ ‎общества. ‎То‏ ‎есть ‎интеллигенция ‎это ‎и ‎есть‏ ‎господствующая ‎группа,‏ ‎ее‏ ‎ядро.

Картина, ‎в ‎которой‏ ‎организация ‎масс‏ ‎невозможно ‎без ‎интеллигенции ‎и‏ ‎при‏ ‎этом ‎интеллигенция‏ ‎обеспечивает ‎гегемонию‏ ‎господствующей ‎группы, ‎формируя ‎мировоззрение ‎масс,‏ ‎требует‏ ‎дополнения, ‎объясняющего‏ ‎логику ‎исторического‏ ‎процесса. ‎Как ‎господствующие ‎группы ‎сменяют‏ ‎друг‏ ‎друга?

Грамши‏ ‎разделяет ‎интеллигенцию‏ ‎на ‎традиционную‏ ‎и ‎органическую.

Традиционная‏ ‎интеллигенция‏ ‎обеспечивает ‎гегемонию‏ ‎господствующей ‎группы.

Органические ‎интеллектуалы ‎борются ‎за‏ ‎гегемонию ‎породившей‏ ‎их‏ ‎социальной ‎группы.

Традиционную ‎интеллигенцию‏ ‎Грамши ‎прочно‏ ‎увязывает ‎с ‎государством ‎как‏ ‎«гегемонией,‏ ‎облеченной ‎в‏ ‎броню ‎принуждения».‏ ‎Органическую ‎же ‎интеллигенцию ‎Грамши ‎увязывает‏ ‎с‏ ‎партией.

Цитата: ‎«Центральным‏ ‎пунктом ‎вопроса‏ ‎остается ‎различие ‎между ‎категорией ‎органической‏ ‎интеллигенции‏ ‎любой‏ ‎основной ‎социальной‏ ‎группы ‎и‏ ‎категорией ‎традиционной‏ ‎интеллигенции‏ ‎— ‎различие,‏ ‎которое ‎порождает ‎целый ‎ряд ‎проблем‏ ‎и ‎возможность‏ ‎новых‏ ‎исторических ‎исследований. ‎<…>‏ ‎Что ‎представляет‏ ‎собой ‎политическая ‎партия ‎с‏ ‎точки‏ ‎зрения ‎проблемы‏ ‎интеллигенции? ‎Здесь‏ ‎необходимо ‎сделать ‎некоторые ‎разграничения: ‎1)‏ ‎для‏ ‎некоторых ‎социальных‏ ‎групп ‎политическая‏ ‎партия ‎есть ‎не ‎что ‎иное,‏ ‎как‏ ‎присущее‏ ‎им ‎средство‏ ‎выработать ‎категорию‏ ‎собственной ‎органической‏ ‎интеллигенции‏ ‎(которая ‎формируется‏ ‎и ‎может ‎формироваться ‎только ‎таким‏ ‎образом, ‎учитывая‏ ‎общие‏ ‎черты ‎и ‎условия‏ ‎формирования, ‎жизнедеятельности‏ ‎и ‎развития ‎данной ‎социальной‏ ‎группы),‏ ‎выработать ‎непосредственно‏ ‎в ‎области‏ ‎политики ‎и ‎философии, ‎но ‎уже‏ ‎не‏ ‎в ‎области‏ ‎техники ‎производства».

Партия‏ ‎создает ‎органическую ‎интеллигенцию. ‎Не ‎интеллигенция‏ ‎—‏ ‎партию,‏ ‎а ‎партия‏ ‎— ‎интеллигенцию.‏ ‎По ‎Грамши‏ ‎первична‏ ‎социальная ‎группа,‏ ‎которая ‎организуется ‎через ‎партию ‎и‏ ‎таким ‎образом‏ ‎выдвигает‏ ‎из ‎себя ‎органическую‏ ‎интеллигенцию, ‎ведущую‏ ‎ее ‎в ‎бой ‎за‏ ‎установление‏ ‎своей ‎гегемонии‏ ‎в ‎обществе.‏ ‎Сначала ‎объективная ‎историческая ‎предпосылка ‎(появления‏ ‎новой‏ ‎социальной ‎группы)‏ ‎— ‎потом‏ ‎новая ‎органическая ‎интеллигенция, ‎выдвигаемая ‎этой‏ ‎группой.

Цитата:‏ ‎«2) для‏ ‎всех ‎социальных‏ ‎групп ‎политическая‏ ‎партия ‎является‏ ‎механизмом,‏ ‎выполняющим ‎в‏ ‎гражданском ‎обществе ‎ту ‎же ‎самую‏ ‎функцию, ‎которую‏ ‎в‏ ‎политическом ‎обществе ‎выполняет‏ ‎в ‎более‏ ‎широкой ‎и ‎более ‎синтетической‏ ‎мере‏ ‎государство, ‎заботясь‏ ‎об ‎укреплении‏ ‎связей ‎между ‎органической ‎интеллигенцией ‎определенной‏ ‎—‏ ‎а ‎именно‏ ‎господствующей ‎—‏ ‎группы ‎и ‎традиционной ‎интеллигенцией, ‎и‏ ‎эту‏ ‎функцию‏ ‎партия ‎выполняет‏ ‎в ‎зависимости‏ ‎от ‎своей‏ ‎основной‏ ‎функции, ‎заключающейся‏ ‎в ‎подготовке ‎собственных ‎кадров, ‎элементов‏ ‎определенной ‎социальной‏ ‎группы,‏ ‎родившейся ‎и ‎развившейся‏ ‎как ‎„экономическая“,‏ ‎вплоть ‎до ‎превращения ‎их‏ ‎в‏ ‎квалифицированных ‎политических‏ ‎интеллигентов, ‎руководителей,‏ ‎организаторов ‎всех ‎видов ‎деятельности ‎и‏ ‎функций,‏ ‎присущих ‎органическому‏ ‎развитию ‎интегрального‏ ‎общества, ‎гражданского ‎и ‎политического».

Партия ‎по‏ ‎Грамши‏ ‎является‏ ‎аналогом ‎государства‏ ‎для ‎породившей‏ ‎ее ‎социальной‏ ‎группы.‏ ‎Господствующая ‎группа‏ ‎утверждает ‎себя ‎через ‎государство. ‎Иначе‏ ‎социальная ‎группа‏ ‎утверждает‏ ‎себя ‎через ‎партию,‏ ‎бросая ‎вызов‏ ‎господствующей ‎гегемонии.

Цитата: ‎«Можно ‎даже‏ ‎сказать,‏ ‎что ‎в‏ ‎своей ‎области‏ ‎политическая ‎партия ‎выполняет ‎свою ‎функцию‏ ‎полнее‏ ‎и ‎органичнее,‏ ‎чем ‎государство‏ ‎выполняет ‎свою ‎в ‎более ‎широком‏ ‎диапазоне:‏ ‎интеллигент,‏ ‎который ‎становится‏ ‎членом ‎политической‏ ‎партии ‎определенной‏ ‎социальной‏ ‎группы, ‎смешивается‏ ‎с ‎органической ‎интеллигенцией ‎этой ‎группы,‏ ‎тесно ‎объединяется‏ ‎с‏ ‎самой ‎группой, ‎что‏ ‎через ‎посредство‏ ‎государственной ‎жизни ‎осуществляется ‎лишь‏ ‎в‏ ‎слабой ‎степени,‏ ‎а ‎то‏ ‎и ‎вовсе ‎не ‎осуществляется. ‎При‏ ‎этом‏ ‎многие ‎интеллигенты‏ ‎считают, ‎что‏ ‎они-то ‎и ‎есть ‎государство, ‎это‏ ‎мнение,‏ ‎вследствие‏ ‎того ‎что‏ ‎категория ‎разделяющих‏ ‎его ‎лиц‏ ‎является‏ ‎весьма ‎многочисленной,‏ ‎иной ‎раз ‎влечет ‎за ‎собой‏ ‎значительные ‎последствия‏ ‎и‏ ‎приводит ‎к ‎неприятным‏ ‎осложнениям ‎для‏ ‎основной ‎экономической ‎группы, ‎которая‏ ‎действительно‏ ‎является ‎государством».

Если‏ ‎основная ‎экономическая‏ ‎группа ‎действительно ‎является ‎государством, ‎то‏ ‎государство‏ ‎— ‎это‏ ‎ее ‎«партия»‏ ‎в ‎широком ‎смысле. ‎Классический ‎марксистский‏ ‎взгляд,‏ ‎переведенный‏ ‎Грамши ‎на‏ ‎язык ‎гегемонии.‏ ‎Здесь, ‎на‏ ‎мой‏ ‎взгляд, ‎следует‏ ‎обратить ‎внимание ‎на ‎тезис ‎об‏ ‎«ассимиляции» ‎традиционной‏ ‎интеллигенции‏ ‎путем ‎ее ‎смешивания‏ ‎в ‎партии‏ ‎с ‎органической.

Цитата: ‎«Одной ‎из‏ ‎наиболее‏ ‎характерных ‎черт‏ ‎всякой ‎группы,‏ ‎которая ‎развивается ‎в ‎направлении ‎установлений‏ ‎своего‏ ‎господства, ‎является‏ ‎ее ‎борьба‏ ‎за ‎ассимиляцию ‎и ‎„идеологическое“ ‎завоевание‏ ‎традиционной‏ ‎интеллигенции‏ ‎— ‎ассимиляцию‏ ‎и ‎завоевание,‏ ‎которые ‎совершаются‏ ‎тем‏ ‎более ‎быстро‏ ‎и ‎действенно, ‎чем ‎энергичнее ‎данная‏ ‎группа ‎формирует‏ ‎одновременно‏ ‎свою ‎собственную ‎органическую‏ ‎интеллигенцию».

Если ‎традиционную‏ ‎интеллигенцию ‎можно ‎завоевать, ‎значит,‏ ‎дело‏ ‎не ‎в‏ ‎классовом ‎интересе.‏ ‎Идеологическое ‎завоевание ‎традиционной ‎интеллигенции ‎означает‏ ‎разрушения‏ ‎ядра ‎гегемонии‏ ‎господствующей ‎группы.‏ ‎То ‎есть ‎ее ‎частичное ‎поражение‏ ‎в‏ ‎войне‏ ‎идей. ‎Новая‏ ‎идея ‎откусывает‏ ‎от ‎господствующей‏ ‎старой‏ ‎часть ‎ее‏ ‎инструмента ‎— ‎часть ‎традиционной ‎интеллигенции.

Цитата:‏ ‎«Можно ‎сказать‏ ‎поэтому,‏ ‎что ‎партии ‎вырабатывают‏ ‎новые ‎интеллекты,‏ ‎цельные ‎и ‎всеохватывающие, ‎то‏ ‎есть‏ ‎являются ‎тем‏ ‎тиглем, ‎в‏ ‎котором ‎теория ‎сплавляется ‎воедино ‎с‏ ‎практикой,‏ ‎понимаемой ‎как‏ ‎реальный ‎исторический‏ ‎процесс».

Новый ‎всеохватывающий ‎интеллект ‎— ‎это‏ ‎идея,‏ ‎становящаяся‏ ‎материальной ‎силой‏ ‎путем ‎порождения‏ ‎органической ‎интеллигенции,‏ ‎захвата‏ ‎традиционной ‎интеллигенции‏ ‎и ‎через ‎них ‎определения ‎мировоззрения‏ ‎общества.

Цитата: ‎«Отсюда‏ ‎вытекают‏ ‎некоторые ‎необходимые ‎требования,‏ ‎которым ‎должно‏ ‎удовлетворять ‎каждое ‎культурное ‎движение,‏ ‎стремящееся‏ ‎заменить ‎обыденное‏ ‎сознание ‎и‏ ‎старые ‎мировоззрения ‎вообще: ‎<…> ‎непрестанно‏ ‎трудиться‏ ‎ради ‎интеллектуального‏ ‎возвышения ‎все‏ ‎более ‎широких ‎слоев ‎народа, ‎то‏ ‎есть‏ ‎для‏ ‎того, ‎чтобы‏ ‎придать ‎индивидуальность‏ ‎аморфному ‎элементу‏ ‎массы,‏ ‎иначе ‎говоря,‏ ‎трудиться, ‎чтобы ‎вызвать ‎к ‎жизни‏ ‎интеллектуальные ‎элиты‏ ‎нового‏ ‎типа, ‎которые ‎вырастали‏ ‎бы ‎непосредственно‏ ‎из ‎массы, ‎оставаясь ‎при‏ ‎этом‏ ‎в ‎контакте‏ ‎с ‎массой,‏ ‎с ‎тем ‎чтобы ‎стать ‎для‏ ‎нее‏ ‎тем ‎же,‏ ‎что ‎китовый‏ ‎ус ‎для ‎корсета. ‎Это ‎второе‏ ‎необходимое‏ ‎требование,‏ ‎если ‎оно‏ ‎выполняется, ‎как‏ ‎раз ‎и‏ ‎является‏ ‎тем, ‎что‏ ‎реально ‎изменяет ‎„идеологическую ‎панораму“ ‎эпохи.‏ ‎С ‎другой‏ ‎стороны,‏ ‎эти ‎элиты, ‎конечно,‏ ‎не ‎могут‏ ‎сложиться ‎и ‎развиться, ‎не‏ ‎формируя‏ ‎внутри ‎себя‏ ‎иерархии ‎интеллектуальных‏ ‎авторитетов ‎и ‎компетенций, ‎могущей ‎достичь‏ ‎высшей‏ ‎точки ‎развития‏ ‎в ‎отдельном‏ ‎великом ‎философе, ‎если ‎он ‎окажется‏ ‎способным‏ ‎конкретно‏ ‎прочувствовать ‎настоятельные‏ ‎требования ‎солидного‏ ‎идеологического ‎сообщества,‏ ‎понять,‏ ‎что ‎оно‏ ‎не ‎может ‎обладать ‎живостью ‎мысли,‏ ‎присущей ‎индивидуальному‏ ‎уму,‏ ‎и, ‎следовательно, ‎сумеет‏ ‎точно ‎разработать‏ ‎коллективное ‎учение ‎так, ‎чтобы‏ ‎оно‏ ‎возможно ‎более‏ ‎соответствовало ‎и‏ ‎было ‎близким ‎образу ‎мыслей ‎коллективного‏ ‎мыслителя».

Новая‏ ‎интеллигенция ‎—‏ ‎это ‎органическая‏ ‎интеллигенция, ‎создание ‎которой ‎требует ‎иерархии‏ ‎и‏ ‎в‏ ‎то ‎же‏ ‎время ‎«коллективного‏ ‎мыслителя». ‎Великий‏ ‎философ‏ ‎может ‎выразить‏ ‎глубинный ‎нерв ‎истории ‎и ‎призванной‏ ‎двинуть ‎историю‏ ‎вперед‏ ‎социальной ‎группы, ‎таким‏ ‎образом ‎одновременно‏ ‎утвердив ‎ее ‎и ‎выразив‏ ‎ее‏ ‎собственный ‎«образ‏ ‎мыслей ‎коллективного‏ ‎мыслителя».

Важно, ‎что ‎социальная ‎группа ‎по‏ ‎Грамши‏ ‎не ‎появляется‏ ‎из ‎воздуха‏ ‎по ‎велению ‎великого ‎ума. ‎Она‏ ‎уже‏ ‎существует‏ ‎имплицитно, ‎задача‏ ‎развернуть ‎и‏ ‎раскрыть ‎ее‏ ‎потенциал.

Цитата:‏ ‎«Можно ‎заметить,‏ ‎что ‎представители ‎„органической“ ‎интеллигенции, ‎которую‏ ‎каждый ‎новый‏ ‎класс‏ ‎создает ‎вместе ‎с‏ ‎собой ‎и‏ ‎формирует ‎в ‎своем ‎поступательном‏ ‎развитии,‏ ‎являются ‎большей‏ ‎частью ‎„специалистами“‏ ‎в ‎области ‎отдельных ‎сторон ‎первоначальной‏ ‎деятельности‏ ‎нового ‎социального‏ ‎типа, ‎который‏ ‎новый ‎класс ‎вывел ‎в ‎свет».

Очевидно,‏ ‎что‏ ‎новую‏ ‎коммунистическую ‎интеллигенцию‏ ‎должен ‎был‏ ‎дать ‎рабочий‏ ‎класс.‏ ‎Но ‎это‏ ‎не ‎гарантировано ‎по ‎Грамши.

Цитата: ‎«Так,‏ ‎следует ‎заметить,‏ ‎что‏ ‎крестьянство, ‎хотя ‎и‏ ‎играет ‎существенную‏ ‎роль ‎в ‎мире ‎производства,‏ ‎но‏ ‎не ‎вырабатывает‏ ‎собственной ‎„органической“‏ ‎интеллигенции ‎и ‎не ‎„ассимилирует“ ‎ни‏ ‎одного‏ ‎слоя ‎„традиционной“‏ ‎интеллигенции, ‎хотя‏ ‎другие ‎социальные ‎группы ‎берут ‎в‏ ‎свои‏ ‎ряды‏ ‎многих ‎интеллигентов‏ ‎— ‎выходцев‏ ‎из ‎крестьян,‏ ‎и‏ ‎значительная ‎часть‏ ‎традиционной ‎интеллигенции ‎— ‎крестьянского ‎происхождения».

Крестьянство,‏ ‎например, ‎не‏ ‎породило‏ ‎своей ‎органической ‎интеллигенции.‏ ‎И ‎вместо‏ ‎ассимиляции ‎традиционной ‎интеллигенции ‎силами‏ ‎крестьянской‏ ‎интеллигенции, ‎произошла‏ ‎ассимиляция ‎выходцев‏ ‎из ‎крестьян, ‎становившихся ‎частью ‎традиционной‏ ‎интеллигенции.

Явное‏ ‎большинство ‎крестьянства‏ ‎в ‎населении‏ ‎Италии ‎(и ‎других ‎стран) ‎наряду‏ ‎со‏ ‎значительной‏ ‎представленностью ‎выходцев‏ ‎из ‎крестьянства‏ ‎в ‎традиционной‏ ‎интеллигенции‏ ‎не ‎привело‏ ‎к ‎формированию ‎и ‎торжеству ‎крестьянской‏ ‎гегемонии. ‎Крестьяне‏ ‎так‏ ‎и ‎остались ‎«в‏ ‎плену» ‎гегемонии‏ ‎господствующей ‎группы. ‎Либо ‎крестьянство‏ ‎может‏ ‎быть ‎рассмотрено‏ ‎как ‎порождение‏ ‎данной ‎гегемонии?

Цитата: ‎«Процесс ‎создания ‎интеллигенции‏ ‎долог,‏ ‎труден, ‎полон‏ ‎противоречий, ‎наступлений‏ ‎и ‎отходов, ‎моментов ‎разброда ‎и‏ ‎перегруппировок,‏ ‎во‏ ‎время ‎которых‏ ‎„верность“ ‎масс‏ ‎(а ‎верность‏ ‎и‏ ‎дисциплина ‎являются‏ ‎первоначальной ‎формой, ‎в ‎которой ‎выражается‏ ‎участие ‎и‏ ‎сотрудничество‏ ‎масс ‎в ‎развитии‏ ‎всей ‎культуры)‏ ‎не ‎раз ‎подвергается ‎суровым‏ ‎испытаниям.‏ ‎Процесс ‎развития‏ ‎связан ‎с‏ ‎диалектикой ‎единства ‎„интеллигенция ‎— ‎массы“;‏ ‎слой‏ ‎интеллигенции ‎развивается‏ ‎количественно ‎и‏ ‎качественно, ‎но ‎каждый ‎скачок ‎ко‏ ‎все‏ ‎новому‏ ‎расширению ‎и‏ ‎усложнению ‎слоя‏ ‎интеллигенции ‎связан‏ ‎с‏ ‎аналогичным ‎движением‏ ‎массы ‎„простых ‎людей“, ‎которая ‎поднимается‏ ‎к ‎более‏ ‎высоким‏ ‎уровням ‎культуры ‎и‏ ‎одновременно ‎расширяет‏ ‎круг ‎своего ‎влияния, ‎выдвигая‏ ‎отдельных‏ ‎индивидов ‎либо‏ ‎более ‎или‏ ‎менее ‎значительные ‎группы ‎в ‎ряды‏ ‎специализированной‏ ‎интеллигенции. ‎Однако‏ ‎в ‎этом‏ ‎процессе ‎постоянно ‎повторяются ‎моменты, ‎когда‏ ‎между‏ ‎массой‏ ‎и ‎интеллигенцией‏ ‎(отдельными ‎ее‏ ‎представителями ‎или‏ ‎какими-то‏ ‎группами ‎их)‏ ‎образуется ‎разрыв, ‎потеря ‎контакта ‎—‏ ‎отсюда ‎впечатление‏ ‎чего-то‏ ‎„придаточного“, ‎дополнительного, ‎подчиненного.‏ ‎Настаивание ‎на‏ ‎господствующей ‎роли ‎элемента ‎„практика“‏ ‎в‏ ‎единстве ‎„теория‏ ‎— ‎практика“,‏ ‎после ‎того ‎как ‎эти ‎два‏ ‎элемента‏ ‎не ‎только‏ ‎выделены, ‎но‏ ‎и ‎разъединены, ‎оторваны ‎друг ‎от‏ ‎друга‏ ‎(операция‏ ‎сама ‎по‏ ‎себе ‎чисто‏ ‎механическая ‎и‏ ‎условная),‏ ‎означает, ‎что‏ ‎развитие ‎не ‎вышло ‎еще ‎из‏ ‎относительно ‎примитивной‏ ‎исторической‏ ‎фазы, ‎что ‎оно‏ ‎еще ‎проходит‏ ‎фазу ‎экономико-корпоративную, ‎когда ‎общая‏ ‎картина‏ ‎„базиса“ ‎изменяется‏ ‎количественно, ‎а‏ ‎соответствующее ‎качество-надстройка ‎только ‎возникает, ‎но‏ ‎еще‏ ‎не ‎обрело‏ ‎органической ‎формы».

Массы‏ ‎могут ‎предать ‎порожденную ‎ими ‎органическую‏ ‎интеллигенцию,‏ ‎а‏ ‎интеллигенция ‎может‏ ‎предать ‎массы.‏ ‎Социальная ‎группа‏ ‎может‏ ‎решить, ‎что‏ ‎интеллигенция ‎носит ‎лишь ‎«придаточный» ‎характер‏ ‎и ‎«надо‏ ‎заниматься‏ ‎реальным ‎делом». ‎А‏ ‎интеллигенция ‎может‏ ‎разорвать ‎с ‎массой ‎в‏ ‎виду‏ ‎собственной ‎неспособности‏ ‎или ‎нежелания‏ ‎управлять ‎ей. ‎Грамши ‎делает ‎основной‏ ‎акцент‏ ‎на ‎склонности‏ ‎массы ‎обесценивать‏ ‎теорию, ‎отрывая ‎ее ‎от ‎практики‏ ‎(что‏ ‎ведет‏ ‎к ‎обнулению‏ ‎практики). ‎И‏ ‎подчеркивает, ‎что‏ ‎такое‏ ‎отношение ‎характерно‏ ‎для ‎социальной ‎группы, ‎не ‎преодолевшей‏ ‎наиболее ‎примитивную‏ ‎форму‏ ‎своей ‎организации ‎и‏ ‎не ‎готовой‏ ‎к ‎войне ‎за ‎установление‏ ‎своей‏ ‎гегемонии ‎в‏ ‎социуме.

Цитата: ‎«Органичность‏ ‎мысли ‎и ‎устойчивость ‎культурного ‎движения‏ ‎могли‏ ‎иметь ‎место‏ ‎только ‎при‏ ‎условии, ‎что ‎между ‎интеллигенцией ‎и‏ ‎„простыми‏ ‎людьми“‏ ‎существует ‎такое‏ ‎же ‎единство,‏ ‎какое ‎должно‏ ‎существовать‏ ‎между ‎теорией‏ ‎и ‎практикой, ‎то ‎есть ‎если‏ ‎бы ‎интеллигенция‏ ‎была‏ ‎органической ‎частью ‎этих‏ ‎масс, ‎если‏ ‎бы ‎она ‎разрабатывала ‎и‏ ‎приводила‏ ‎в ‎стройную‏ ‎систему ‎принципы‏ ‎и ‎проблемы, ‎поставленные ‎практической ‎деятельностью‏ ‎этих‏ ‎масс, ‎образуя‏ ‎с ‎ними‏ ‎таким ‎образом ‎культурный ‎и ‎социальный‏ ‎блок».

Только‏ ‎единство‏ ‎интеллигенции ‎и‏ ‎массы ‎может‏ ‎привести ‎к‏ ‎установлению‏ ‎гегемонии ‎новой‏ ‎социальной ‎группы.

Цитата: ‎«Отсюда ‎ясно, ‎сколь‏ ‎необходима ‎организация,‏ ‎основанная‏ ‎на ‎принципе ‎индивидуального‏ ‎вступления, ‎а‏ ‎не ‎организация ‎„лейбористского“ ‎типа,‏ ‎потому‏ ‎что ‎если‏ ‎речь ‎идет‏ ‎об ‎органическом ‎руководстве ‎„всей ‎экономически‏ ‎активной‏ ‎массой“, ‎то‏ ‎это ‎означает,‏ ‎что ‎руководить ‎ею ‎надо ‎не‏ ‎по‏ ‎старым‏ ‎схемам, ‎а‏ ‎по-новаторски; ‎новаторство‏ ‎же ‎на‏ ‎первых‏ ‎порах ‎не‏ ‎может ‎распространиться ‎на ‎всю ‎массу‏ ‎иначе, ‎как‏ ‎через‏ ‎элиту, ‎у ‎которой‏ ‎мировоззрение, ‎включенное‏ ‎в ‎человеческую ‎деятельность, ‎уже‏ ‎стало‏ ‎в ‎известной‏ ‎мере ‎стройным‏ ‎и ‎систематическим ‎актуальным ‎сознанием, ‎четкой‏ ‎и‏ ‎решительной ‎волей».

Грамши‏ ‎выступает ‎за‏ ‎ленинский ‎принцип ‎консолидации ‎руководства ‎в‏ ‎руках‏ ‎сильной‏ ‎партии ‎с‏ ‎внятной ‎дисциплиной.‏ ‎И ‎еще‏ ‎раз‏ ‎подчеркивает ‎значимость‏ ‎интеллигенции. ‎Напомню, ‎что ‎интеллигенция ‎по‏ ‎Грамши ‎—‏ ‎это‏ ‎интеллектуальная ‎и ‎правящая‏ ‎элита. ‎Ленин,‏ ‎Троцкий, ‎Сталин, ‎Дзержинский ‎—‏ ‎это‏ ‎интеллигенция ‎ВКП(б).

Цитата:‏ ‎«Утверждение, ‎что‏ ‎все ‎члены ‎политической ‎партии ‎должны‏ ‎рассматриваться‏ ‎как ‎интеллигенты,‏ ‎может ‎дать‏ ‎повод ‎для ‎шуток ‎и ‎карикатур;‏ ‎и‏ ‎все‏ ‎же, ‎если‏ ‎поразмыслить, ‎это‏ ‎именно ‎так‏ ‎и‏ ‎никак ‎иначе.‏ ‎Здесь ‎следует, ‎по-видимому, ‎учитывать ‎уровни,‏ ‎партия ‎может‏ ‎иметь‏ ‎в ‎своем ‎составе‏ ‎больший ‎или‏ ‎меньший ‎процент ‎людей ‎высшего‏ ‎или‏ ‎низшего ‎уровня,‏ ‎но ‎важно‏ ‎не ‎это: ‎важна ‎руководящая ‎и‏ ‎организующая‏ ‎роль, ‎то‏ ‎есть ‎роль‏ ‎воспитателя, ‎а ‎значит ‎интеллигента. ‎<…>‏ ‎В‏ ‎политической‏ ‎партии ‎лица,‏ ‎принадлежащие ‎к‏ ‎той ‎или‏ ‎иной‏ ‎социально-экономической ‎группе,‏ ‎преодолевают ‎этот ‎момент ‎их ‎исторического‏ ‎развития ‎и‏ ‎становятся‏ ‎участниками ‎общей ‎деятельности,‏ ‎как ‎национальной‏ ‎по ‎своему ‎характеру, ‎так‏ ‎и‏ ‎интернациональной».

В ‎партии‏ ‎люди, ‎принадлежащие‏ ‎к ‎разным ‎социально-экономическим ‎группам, ‎воспитываются‏ ‎и‏ ‎сплавляются ‎в‏ ‎новую ‎органическую‏ ‎интеллигенцию. ‎Данный ‎тезис ‎входит ‎в‏ ‎противоречие‏ ‎с‏ ‎тем, ‎что‏ ‎партию ‎создает‏ ‎определенная ‎социальная‏ ‎группа.‏ ‎Как ‎буржуа‏ ‎может ‎войти ‎в ‎партию ‎пролетариата?‏ ‎Присягнув ‎идее‏ ‎пролетариата.‏ ‎Идея ‎первична, ‎она‏ ‎конституирует ‎бытие.‏ ‎Это ‎моя ‎несколько ‎вольная‏ ‎интерпретация‏ ‎Грамши, ‎но‏ ‎она ‎напрашивается.

Цитата:‏ ‎«Очевидно, ‎что ‎такого ‎рода ‎сплочение‏ ‎масс‏ ‎не ‎может‏ ‎осуществиться ‎„произвольно“,‏ ‎вокруг ‎любой ‎идеологии, ‎по ‎формально-‏ ‎конструктивной‏ ‎воле‏ ‎одного ‎человека‏ ‎или ‎одной‏ ‎группы, ‎ставящей‏ ‎себе‏ ‎такую ‎задачу‏ ‎вследствие ‎фанатического ‎характера ‎собственных ‎философских‏ ‎или ‎религиозных‏ ‎убеждений.‏ ‎Поддержка ‎массой ‎той‏ ‎или ‎иной‏ ‎идеологии ‎или ‎нежелание ‎поддержать‏ ‎ее‏ ‎— ‎вот‏ ‎каким ‎способом‏ ‎осуществляется ‎реальная ‎критика ‎рациональности ‎и‏ ‎историчности‏ ‎образа ‎мыслей.‏ ‎Произвольные ‎построения‏ ‎более ‎или ‎менее ‎скоро ‎оказываются‏ ‎вытесненными‏ ‎из‏ ‎исторического ‎соревнования,‏ ‎даже ‎если‏ ‎иной ‎раз‏ ‎им‏ ‎удается ‎благодаря‏ ‎благоприятному ‎стечению ‎непосредственных ‎обстоятельств ‎некоторое‏ ‎время ‎пользоваться‏ ‎кое-какой‏ ‎популярностью; ‎построения ‎же,‏ ‎органически ‎соответствующие‏ ‎требованиям ‎сложного ‎исторического ‎периода,‏ ‎всегда‏ ‎в ‎конечном‏ ‎счете ‎берут‏ ‎верх ‎и ‎удерживают ‎превосходство, ‎даже‏ ‎если‏ ‎им ‎приходится‏ ‎проходить ‎через‏ ‎многие ‎промежуточные ‎фазы, ‎когда ‎их‏ ‎утверждение‏ ‎происходит‏ ‎лишь ‎в‏ ‎более ‎или‏ ‎менее ‎странных‏ ‎и‏ ‎причудливых ‎комбинациях».

Произвольные‏ ‎построения ‎сходят ‎со ‎сцены, ‎а‏ ‎поддержанные ‎массой‏ ‎идеи‏ ‎берут ‎верх. ‎Поддержка‏ ‎массой, ‎способность‏ ‎захватить ‎массы, ‎определить ‎их‏ ‎мировоззрение‏ ‎— ‎ключевой‏ ‎критерий ‎дееспособности‏ ‎философии ‎и ‎идеологии ‎по ‎Грамши.

Здесь‏ ‎трудно‏ ‎и ‎не‏ ‎хочется ‎что-то‏ ‎комментировать. ‎Отмечу ‎только, ‎что ‎Грамши‏ ‎не‏ ‎сошел‏ ‎со ‎сцены‏ ‎и ‎остается‏ ‎актуальным ‎по‏ ‎сей‏ ‎день. ‎Его‏ ‎работы ‎не ‎захватили ‎массы, ‎но‏ ‎интеллектуалы, ‎на‏ ‎которых‏ ‎они ‎повлияли, ‎добились‏ ‎многого ‎по‏ ‎части ‎формирования ‎мировоззрения ‎масс.

На‏ ‎мой‏ ‎взгляд, ‎важно‏ ‎еще ‎раз‏ ‎обратиться ‎к ‎тезису ‎Грамши ‎о‏ ‎том,‏ ‎что ‎интеллигенция‏ ‎формирует ‎бытие‏ ‎масс. ‎Это ‎может ‎показаться ‎неочевидным‏ ‎и‏ ‎спорным‏ ‎в ‎силу‏ ‎привычного ‎восприятия‏ ‎понятия ‎«интеллигенция»‏ ‎и‏ ‎в ‎целом‏ ‎склонности ‎«здравого ‎смысла» ‎уворачиваться ‎от‏ ‎любой ‎идеи.

Цитата:‏ ‎«В‏ ‎деревне ‎интеллигент ‎(священник,‏ ‎адвокат, ‎учитель,‏ ‎нотариус, ‎врач ‎и ‎т.‏ ‎д.)‏ ‎имеет ‎в‏ ‎среднем ‎более‏ ‎высокий ‎жизненный ‎уровень, ‎или ‎по‏ ‎крайней‏ ‎мере ‎отличный‏ ‎от ‎уровня‏ ‎среднего ‎крестьянина, ‎и ‎поэтому ‎представляет‏ ‎для‏ ‎него‏ ‎социальный ‎образец,‏ ‎о ‎котором‏ ‎тот ‎мечтает,‏ ‎стремясь‏ ‎выйти ‎из‏ ‎своего ‎состояния ‎и ‎улучшить ‎свое‏ ‎положение. ‎Крестьянин‏ ‎думает‏ ‎всегда, ‎что ‎по‏ ‎крайней ‎мере‏ ‎один ‎из ‎его ‎сыновей‏ ‎сможет‏ ‎стать ‎интеллигентом‏ ‎(в ‎особенности‏ ‎священником), ‎то ‎есть ‎сделается ‎синьором‏ ‎и‏ ‎таким ‎образом‏ ‎поднимет ‎на‏ ‎более ‎высокую ‎социальную ‎ступень ‎всю‏ ‎семью‏ ‎и‏ ‎облегчит ‎ей‏ ‎ведение ‎хозяйства‏ ‎благодаря ‎связям,‏ ‎которые‏ ‎он ‎сможет‏ ‎установить ‎с ‎другими ‎синьорами. ‎Отношение‏ ‎крестьянина ‎к‏ ‎интеллигенту‏ ‎является, ‎таким ‎образом,‏ ‎двойственным ‎и‏ ‎выглядит ‎противоречивым: ‎он ‎преклоняется‏ ‎перед‏ ‎социальным ‎положением‏ ‎интеллигента ‎и‏ ‎вообще ‎государственного ‎служащего, ‎но ‎временами‏ ‎делает‏ ‎вид, ‎что‏ ‎презирает ‎его,‏ ‎то ‎есть ‎в ‎его ‎преклонение‏ ‎инстинктивно‏ ‎входят‏ ‎элементы ‎зависти‏ ‎и ‎страстной‏ ‎ненависти. ‎Ничего‏ ‎нельзя‏ ‎понять ‎в‏ ‎коллективной ‎жизни ‎крестьян ‎и ‎в‏ ‎тех ‎ростках‏ ‎и‏ ‎ферментах ‎развития, ‎которые‏ ‎в ‎ней‏ ‎существуют, ‎если ‎не ‎принимать‏ ‎во‏ ‎внимание, ‎не‏ ‎изучать ‎конкретно‏ ‎и ‎глубоко ‎это ‎фактическое ‎подчинение‏ ‎крестьян‏ ‎сельской ‎интеллигенции:‏ ‎всякое ‎органическое‏ ‎развитие ‎крестьянских ‎масс ‎вплоть ‎до‏ ‎известного‏ ‎предела‏ ‎связано ‎с‏ ‎движениями ‎интеллигенции‏ ‎и ‎зависит‏ ‎от‏ ‎них».

По ‎Грамши,‏ ‎интеллигент ‎— ‎это ‎вечно ‎желанная‏ ‎ролевая ‎модель‏ ‎для‏ ‎массы, ‎отдельные ‎выходцы‏ ‎из ‎которой‏ ‎способны ‎ее ‎реализовать, ‎а‏ ‎остальные‏ ‎де-факто ‎подчиняются‏ ‎ей. ‎Такой‏ ‎взгляд ‎ставит ‎вопрос ‎об ‎отсутствии‏ ‎у‏ ‎масс ‎собственного‏ ‎жизненного ‎пути,‏ ‎который ‎по ‎Грамши ‎всегда ‎диктуется‏ ‎(задается)‏ ‎интеллигенцией.‏ ‎Масса ‎может‏ ‎сколько ‎угодно‏ ‎ненавидеть ‎интеллигенцию,‏ ‎но‏ ‎не ‎может‏ ‎никуда ‎двинуться ‎без ‎нее. ‎Любое‏ ‎развитие ‎осуществляется‏ ‎путем‏ ‎преобразования ‎части ‎массы‏ ‎в ‎интеллигенцию‏ ‎и ‎под ‎руководством ‎интеллигенции.

Цитата:‏ ‎«Иное‏ ‎положение ‎с‏ ‎городской ‎интеллигенцией:‏ ‎технический ‎персонал ‎на ‎фабриках ‎и‏ ‎заводах‏ ‎не ‎развивает‏ ‎никакой ‎политической‏ ‎деятельности ‎в ‎отношении ‎исполнительских ‎масс‏ ‎или‏ ‎по‏ ‎крайней ‎мере‏ ‎это ‎уже‏ ‎пройденный ‎этап;‏ ‎временами‏ ‎происходит ‎как‏ ‎раз ‎обратное ‎— ‎эти ‎массы,‏ ‎по ‎крайней‏ ‎мере‏ ‎через ‎свою ‎собственную‏ ‎органическую ‎интеллигенцию,‏ ‎осуществляют ‎политическое ‎влияние ‎на‏ ‎технических‏ ‎специалистов».

Грамши ‎видел‏ ‎в ‎пролетариате‏ ‎потенциал ‎для ‎создания ‎органической ‎интеллигенции,‏ ‎способной‏ ‎«ассимилировать» ‎традиционную‏ ‎и ‎тем‏ ‎самым ‎установить ‎пролетарскую ‎гегемонию ‎в‏ ‎обществе.‏ ‎Нельзя‏ ‎не ‎отметить,‏ ‎что ‎лично‏ ‎Грамши ‎почти‏ ‎решил‏ ‎эту ‎задачу.‏ ‎После ‎войны, ‎во ‎многом ‎благодаря‏ ‎публикации ‎«Тюремных‏ ‎тетрадей»,‏ ‎Грамши ‎посмертно ‎стал‏ ‎ключевым ‎интеллектуалом‏ ‎Италии, ‎а ‎Итальянская ‎коммунистическая‏ ‎партия‏ ‎— ‎крупнейшей‏ ‎партией ‎страны.‏ ‎То ‎есть ‎Грамши ‎принял ‎на‏ ‎тот‏ ‎момент ‎слабую‏ ‎Итальянскую ‎коммунистическую‏ ‎партию ‎в ‎разгромленном ‎состоянии ‎и‏ ‎ценой‏ ‎личной‏ ‎жертвы ‎и‏ ‎интеллектуального ‎подвига‏ ‎(точно ‎в‏ ‎логике‏ ‎гегемонии) ‎сделал‏ ‎ее ‎крупнейшей ‎партией ‎страны.

И ‎еще‏ ‎раз ‎о‏ ‎том,‏ ‎как ‎интеллигенция ‎управляет‏ ‎массой.

Цитата: ‎«Традиционная‏ ‎интеллигенция. ‎В ‎связи ‎с‏ ‎одной‏ ‎из ‎категорий‏ ‎этой ‎интеллигенции,‏ ‎возможно, ‎наиболее ‎важной ‎после ‎церковнослужителей,‏ ‎по‏ ‎своему ‎авторитету‏ ‎и ‎социальной‏ ‎роли, ‎которую ‎она ‎играла ‎в‏ ‎первобытном‏ ‎обществе,‏ ‎— ‎категорией‏ ‎врачей ‎в‏ ‎широком ‎смысле‏ ‎слова,‏ ‎то ‎есть‏ ‎всех ‎тех, ‎кто ‎„борется“, ‎или‏ ‎кажется, ‎что‏ ‎„борется“,‏ ‎со ‎смертью ‎и‏ ‎болезнями ‎<…>‏ ‎Вспомним, ‎что ‎между ‎религией‏ ‎и‏ ‎медициной ‎была‏ ‎связь, ‎а‏ ‎в ‎некоторых ‎районах ‎есть ‎и‏ ‎до‏ ‎сих ‎пор:‏ ‎больницы ‎в‏ ‎руках ‎церковников, ‎занимающихся ‎организационной ‎стороной‏ ‎дела,‏ ‎к‏ ‎тому ‎же‏ ‎там, ‎где‏ ‎появляется ‎врач,‏ ‎появляется‏ ‎и ‎священнослужитель‏ ‎(заклинание ‎духов, ‎различные ‎формы ‎помощи‏ ‎и ‎т.‏ ‎д.).‏ ‎Многие ‎крупные ‎религиозные‏ ‎деятели ‎выступали‏ ‎также ‎и ‎воспринимались ‎как‏ ‎великие‏ ‎„врачеватели“: ‎идея‏ ‎чуда ‎вплоть‏ ‎до ‎воскрешения ‎из ‎мертвых. ‎И‏ ‎что‏ ‎касается ‎королей,‏ ‎долго ‎бытовало‏ ‎поверье, ‎будто ‎они ‎исцеляют ‎наложением‏ ‎рук‏ ‎и‏ ‎т. ‎д.».

Интеллигенция‏ ‎дает ‎ответ‏ ‎на ‎вызов‏ ‎смерти.‏ ‎Буквально ‎и‏ ‎прямо ‎как ‎церковь. ‎Завуалированно ‎как‏ ‎коммунисты. ‎Но‏ ‎всегда‏ ‎дает.

Интеллигенция ‎— ‎это‏ ‎пастырь, ‎который‏ ‎по ‎Грамши ‎выходит ‎из‏ ‎массы,‏ ‎чтобы ‎выразить‏ ‎ее ‎исторический‏ ‎дух ‎и ‎двинуть ‎историю ‎вперед.

Читать: 29+ мин
logo Андрей Малахов

Наш Грамши. Гегемония

Гегемония ‎по‏ ‎Антонио ‎Грамши ‎начинается ‎с ‎признания‏ ‎невозможности ‎пролетарской‏ ‎революции‏ ‎в ‎ее ‎каноническом‏ ‎смысле ‎захвата‏ ‎политической ‎власти.

Грамши ‎в ‎«Тюремных‏ ‎тетрадях»*‏ ‎увязывает ‎политическую‏ ‎и ‎горячую‏ ‎войну ‎в ‎единое ‎целое, ‎используя‏ ‎военные‏ ‎метафоры ‎для‏ ‎описания ‎политической‏ ‎борьбы.

* Перевод ‎приводится ‎по ‎изданиям ‎«Грамши‏ ‎А.‏ ‎Избранные‏ ‎произведения. ‎Т.3‏ ‎Тюремные ‎тетради»,‏ ‎Издательство ‎иностранной‏ ‎литературы,‏ ‎1959 ‎год,‏ ‎Москва ‎и ‎«Грамши ‎А. ‎Тюремные‏ ‎тетради. ‎В‏ ‎3‏ ‎ч. ‎Ч. ‎1.»,‏ ‎Издательство ‎политическая‏ ‎литература, ‎1991 ‎год, ‎Москва.

Цитата:‏ ‎«Всякая‏ ‎политическая ‎борьба‏ ‎всегда ‎имеет‏ ‎в ‎качестве ‎своей ‎первоосновы ‎военную‏ ‎борьбу».

Грамши‏ ‎оперирует ‎понятиями‏ ‎«маневренной» ‎и‏ ‎«позиционной» ‎(«осадной») ‎войны, ‎на ‎примере‏ ‎Первой‏ ‎мировой‏ ‎войны ‎давая‏ ‎понять, ‎что‏ ‎выбор ‎между‏ ‎ними‏ ‎не ‎является‏ ‎свободным ‎и ‎может ‎быть ‎жестко‏ ‎продиктован ‎обстоятельствами.

Привожу‏ ‎развернутую‏ ‎цитату, ‎чтобы ‎показать‏ ‎логику ‎перехода‏ ‎Грамши ‎от ‎горячей ‎войны‏ ‎к‏ ‎политической.

Цитата: ‎«Содержащееся‏ ‎в ‎романе‏ ‎генерала ‎Краснова ‎утверждение, ‎что ‎Антанта,‏ ‎не‏ ‎желая ‎победы‏ ‎Российской ‎империи‏ ‎из ‎опасения, ‎как ‎бы ‎эта‏ ‎победа‏ ‎не‏ ‎привела ‎к‏ ‎окончательному ‎разрешению‏ ‎в ‎пользу‏ ‎царской‏ ‎России ‎восточного‏ ‎вопроса, ‎навязала ‎якобы ‎русскому ‎генеральному‏ ‎штабу ‎позиционную‏ ‎войну‏ ‎(которая ‎действительно ‎была‏ ‎бы ‎абсурдом,‏ ‎учитывая ‎огромную ‎протяженность ‎фронта‏ ‎от‏ ‎Балтики ‎до‏ ‎Черного ‎моря‏ ‎при ‎наличии ‎огромных ‎пространств, ‎покрытых‏ ‎болотами‏ ‎и ‎лесом),‏ ‎между ‎тем‏ ‎как ‎единственно ‎возможной ‎была ‎маневренная‏ ‎война,‏ ‎—‏ ‎утверждение ‎это‏ ‎является ‎чистейшей‏ ‎нелепицей. ‎В‏ ‎действительности‏ ‎русская ‎армия‏ ‎пыталась ‎вести ‎маневренную ‎и ‎наступательную‏ ‎войну, ‎особенно‏ ‎в‏ ‎австрийском ‎секторе ‎фронта‏ ‎(но ‎также‏ ‎и ‎в ‎Восточной ‎Пруссии),‏ ‎и‏ ‎результаты ‎ее‏ ‎были ‎столь‏ ‎же ‎блестящи, ‎сколь ‎и ‎эфемерны.‏ ‎Истина‏ ‎заключается ‎в‏ ‎том, ‎что‏ ‎нельзя ‎по ‎собственному ‎желанию ‎выбрать‏ ‎ту‏ ‎или‏ ‎иную ‎форму‏ ‎ведения ‎войны‏ ‎и ‎еще‏ ‎в‏ ‎меньшей ‎степени‏ ‎— ‎добиться ‎немедленного ‎подавляющего ‎превосходства‏ ‎над ‎противником;‏ ‎известно,‏ ‎сколь ‎многих ‎потерь‏ ‎стоило ‎упорство,‏ ‎проявленное ‎генеральными ‎штабами, ‎не‏ ‎пожелавшими‏ ‎признать, ‎что‏ ‎позиционная ‎война‏ ‎была ‎„навязана“ ‎общим ‎соотношением ‎сил‏ ‎борющихся‏ ‎сторон. ‎В‏ ‎самом ‎деле,‏ ‎позиционная ‎война ‎— ‎это ‎не‏ ‎просто‏ ‎окопная‏ ‎война; ‎она‏ ‎определяется ‎всей‏ ‎организационной ‎и‏ ‎промышленной‏ ‎системой ‎той‏ ‎территории, ‎которая ‎находится ‎в ‎тылу‏ ‎действующей ‎армии.‏ ‎<…>‏ ‎Однако ‎существование ‎этих‏ ‎военных ‎технических‏ ‎элементов, ‎о ‎которых ‎сейчас‏ ‎говорилось‏ ‎в ‎связи‏ ‎с ‎позиционной‏ ‎войной ‎и ‎о ‎которых ‎раньше‏ ‎шла‏ ‎речь ‎в‏ ‎связи ‎с‏ ‎маневренной ‎войной, ‎не ‎означает, ‎конечно,‏ ‎что‏ ‎предыдущий‏ ‎тип ‎нужно‏ ‎рассматривать ‎как‏ ‎отвергнутый ‎наукой.‏ ‎Существование‏ ‎таких ‎элементов‏ ‎свидетельствует ‎лишь ‎о ‎том, ‎что‏ ‎в ‎случае‏ ‎войны‏ ‎между ‎более ‎развитыми‏ ‎в ‎промышленном‏ ‎и ‎гражданском ‎отношениях ‎государствами‏ ‎значение‏ ‎этого ‎типа‏ ‎следует ‎рассматривать‏ ‎как ‎ограничивающееся ‎выполнением. ‎Скорее ‎тактической,‏ ‎чем‏ ‎стратегической ‎функции‏ ‎и ‎что‏ ‎его ‎нужно ‎рассматривать ‎в ‎ей‏ ‎же‏ ‎плоскости,‏ ‎в ‎какой‏ ‎ранее ‎осадная‏ ‎война ‎рассматривалась‏ ‎в‏ ‎сравнении ‎с‏ ‎маневренной».

Грамши ‎пишет, ‎что ‎Первая ‎мировая‏ ‎война ‎на‏ ‎территории‏ ‎Германии ‎и ‎Австро-Венгрии‏ ‎имела ‎объективно‏ ‎позиционный ‎характер, ‎попытки ‎же‏ ‎России‏ ‎перейти ‎к‏ ‎маневренной ‎войне‏ ‎потерпели ‎крах. ‎И ‎проводит ‎принципиально‏ ‎важный‏ ‎водораздел, ‎подчеркивая,‏ ‎что ‎на‏ ‎территории ‎России ‎в ‎силу ‎ее‏ ‎специфики‏ ‎(«огромных‏ ‎пространств, ‎покрытых‏ ‎болотами ‎и‏ ‎лесом») ‎маневренная‏ ‎война,‏ ‎наоборот, ‎была‏ ‎единственно ‎правильным ‎выбором.

Оставим ‎за ‎скобками‏ ‎число ‎военную‏ ‎компоненту,‏ ‎Грамши ‎пишет ‎исключительно‏ ‎про ‎политическую‏ ‎войну, ‎используя ‎горячую ‎в‏ ‎качестве‏ ‎метафоры ‎и‏ ‎подводящей ‎аналогии.‏ ‎Весь ‎текст ‎про ‎Первую ‎мировую‏ ‎написан‏ ‎по ‎существу‏ ‎про ‎политическую‏ ‎борьбу, ‎что ‎далее ‎раскрывает ‎сам‏ ‎Грамши.

Цитата:‏ ‎«То‏ ‎же ‎самое‏ ‎ограничение ‎нужно‏ ‎сделать ‎в‏ ‎политическом‏ ‎искусстве ‎и‏ ‎в ‎политической ‎науке, ‎по ‎крайней‏ ‎мере ‎в‏ ‎отношении‏ ‎более ‎развитых ‎государств,‏ ‎в ‎которых‏ ‎„гражданское ‎общество“ ‎превратилось ‎в‏ ‎очень‏ ‎сложную ‎структуру,‏ ‎выдерживающую ‎катастрофические‏ ‎„вторжения“ ‎непосредственного ‎экономического ‎элемента ‎(кризисов,‏ ‎депрессий‏ ‎и ‎т.‏ ‎д.): ‎надстройки‏ ‎гражданского ‎общества ‎в ‎этом ‎случае‏ ‎играют‏ ‎роль‏ ‎как ‎бы‏ ‎системы ‎траншей‏ ‎в ‎современной‏ ‎войне.‏ ‎В ‎такой‏ ‎войне ‎ожесточенный ‎артиллерийский ‎обстрел, ‎который,‏ ‎казалось ‎бы,‏ ‎должен‏ ‎был ‎уничтожить ‎всю‏ ‎оборонительную ‎систему‏ ‎противника, ‎на ‎самом ‎деле‏ ‎разрушает‏ ‎лишь ‎ее‏ ‎внешнее ‎прикрытие,‏ ‎так ‎что ‎в ‎момент ‎атаки‏ ‎и‏ ‎наступления ‎атакующие‏ ‎наталкиваются ‎на‏ ‎все ‎еще ‎эффективную ‎линию ‎обороны.‏ ‎Подобное‏ ‎же‏ ‎явление ‎имеет‏ ‎место ‎в‏ ‎политике ‎в‏ ‎период‏ ‎сильных ‎экономических‏ ‎кризисов: ‎несмотря ‎на ‎последствия ‎кризиса,‏ ‎атакующие ‎не‏ ‎могут‏ ‎ни ‎организовать ‎с‏ ‎молниеносной ‎быстротой‏ ‎свои ‎силы ‎во ‎времени‏ ‎и‏ ‎пространстве, ‎ни‏ ‎тем ‎более‏ ‎обрести ‎наступательный ‎дух; ‎в ‎свою‏ ‎очередь‏ ‎атакуемые ‎не‏ ‎оказываются ‎деморализованными,‏ ‎не ‎прекращают ‎обороняться ‎даже ‎среди‏ ‎руин‏ ‎и‏ ‎не ‎теряют‏ ‎веры ‎в‏ ‎свои ‎силы‏ ‎и‏ ‎свое ‎будущее.‏ ‎Положение, ‎конечно, ‎не ‎остается ‎неизменным,‏ ‎но ‎верно‏ ‎и‏ ‎то, ‎что ‎происходящим‏ ‎событиям ‎не‏ ‎хватает ‎быстроты, ‎ускоренного ‎темпа,‏ ‎ясно‏ ‎выраженного ‎прогрессирующего‏ ‎развития, ‎на‏ ‎что, ‎вероятно, ‎надеются ‎в ‎таких‏ ‎случаях‏ ‎стратеги ‎политического‏ ‎диктаторства».

«Стратеги ‎политического‏ ‎диктаторства» ‎— ‎это ‎явным ‎образом‏ ‎сторонники‏ ‎пролетарской‏ ‎революции ‎и‏ ‎установления ‎диктатуры‏ ‎пролетариата. ‎Это‏ ‎провальная‏ ‎стратегия ‎в‏ ‎стране ‎с ‎развитым ‎гражданским ‎обществом,‏ ‎дает ‎понять‏ ‎Грамши.

Цитата:‏ ‎«Последним ‎выражением ‎такого‏ ‎рода ‎политических‏ ‎явлений ‎были ‎события ‎1917‏ ‎года.‏ ‎Они ‎ознаменовали‏ ‎собой ‎решающий‏ ‎поворот ‎в ‎истории ‎политического ‎искусства‏ ‎и‏ ‎политической ‎науки.‏ ‎<…> ‎Следует‏ ‎подумать ‎над ‎тем, ‎не ‎является‏ ‎ли‏ ‎пресловутая‏ ‎теория ‎Бронштейна‏ ‎[Троцкого, ‎прим.‏ ‎АМ] ‎о‏ ‎перманентности‏ ‎движения ‎[перманентной‏ ‎революции, ‎прим. ‎АМ] ‎отражением ‎в‏ ‎политике ‎теории‏ ‎маневренной‏ ‎войны ‎(в ‎этой‏ ‎связи ‎надо‏ ‎вспомнить ‎о ‎замечаниях ‎казачьего‏ ‎генерала‏ ‎Краснова), ‎а‏ ‎в ‎конечном‏ ‎счете ‎— ‎отражением ‎общих ‎экономико-культурно-социальных‏ ‎условий‏ ‎страны, ‎в‏ ‎которой ‎кадры‏ ‎национальной ‎жизни ‎находятся ‎еще ‎в‏ ‎эмбриональном,‏ ‎расслабленном‏ ‎состоянии ‎и‏ ‎не ‎могут‏ ‎сыграть ‎роль‏ ‎„траншей“‏ ‎или ‎„крепости“.‏ ‎В ‎этом ‎случае ‎можно ‎было‏ ‎бы ‎сказать,‏ ‎что‏ ‎Бронштейн, ‎который ‎выглядит‏ ‎„западником“, ‎на‏ ‎самом ‎деле ‎был ‎космополитом,‏ ‎то‏ ‎есть ‎он‏ ‎был ‎лишь‏ ‎поверхностно ‎национален, ‎и ‎столь ‎же‏ ‎поверхностными‏ ‎были ‎его‏ ‎западничество ‎и‏ ‎его ‎европеизм. ‎Напротив, ‎Ильич ‎[Ленин,‏ ‎прим.‏ ‎АМ]‏ ‎был ‎глубоко‏ ‎национален, ‎и‏ ‎столь ‎же‏ ‎глубоким‏ ‎был ‎его‏ ‎европеизм».

Грамши ‎пишет, ‎что ‎неразвитость ‎российского‏ ‎гражданского ‎общества,‏ ‎его‏ ‎«эмбриональное, ‎расслабленное ‎состояние»‏ ‎стало ‎фундаментальной‏ ‎причиной, ‎по ‎которой ‎в‏ ‎России‏ ‎могла ‎состояться‏ ‎Октябрьская ‎революция‏ ‎путем ‎«маневренной ‎войны» ‎— ‎захвата‏ ‎политической‏ ‎власти ‎и‏ ‎навязывания ‎обществу‏ ‎определенной ‎социально-политической ‎модели.

Но ‎данный ‎опыт‏ ‎неприменим‏ ‎к‏ ‎странам ‎с‏ ‎развитым ‎гражданским‏ ‎обществом, ‎в‏ ‎частности,‏ ‎к ‎Италии,‏ ‎считает ‎Грамши, ‎который ‎на ‎этом‏ ‎основании ‎называет‏ ‎теорию‏ ‎перманентной ‎революции ‎Троцкого‏ ‎несостоятельной ‎и‏ ‎противопоставляет ‎Троцкому ‎— ‎Ленина‏ ‎как‏ ‎национального ‎лидера.

Ленин,‏ ‎по ‎мнению‏ ‎Грамши, ‎сделал ‎ставку ‎на ‎«маневренную»‏ ‎войну‏ ‎в ‎России‏ ‎и ‎на‏ ‎«позиционную» ‎в ‎Европе.

Цитата: ‎«Мне ‎кажется,‏ ‎что‏ ‎Ильич‏ ‎понял ‎необходимость‏ ‎превратить ‎маневренную‏ ‎войну, ‎победоносно‏ ‎примененную‏ ‎на ‎Востоке‏ ‎в ‎1917 ‎году, ‎в ‎войну‏ ‎позиционную, ‎которая‏ ‎была‏ ‎единственно ‎возможной ‎на‏ ‎Западе, ‎где‏ ‎(как ‎отмечает ‎Краснов) ‎на‏ ‎небольшом‏ ‎пространстве ‎армии‏ ‎могли ‎сконцентрировать‏ ‎бесчисленное ‎количество ‎боеприпасов ‎и ‎где‏ ‎социальные‏ ‎кадры ‎сами‏ ‎по ‎себе‏ ‎были ‎еще ‎способны ‎сыграть ‎роль‏ ‎сильнейших‏ ‎укреплений.‏ ‎По-моему, ‎это‏ ‎и ‎означало‏ ‎бы ‎осуществление‏ ‎формулы‏ ‎„единого ‎фронта“,‏ ‎которая ‎соответствует ‎концепции ‎единого ‎фронта‏ ‎Антанты ‎под‏ ‎единым‏ ‎командованием ‎Фоша. ‎Ильич‏ ‎только ‎не‏ ‎имел ‎времени, ‎чтобы ‎углубить‏ ‎свою‏ ‎формулу; ‎однако‏ ‎надо ‎учесть,‏ ‎что ‎он ‎мог ‎углубить ‎ее‏ ‎только‏ ‎теоретически, ‎между‏ ‎тем ‎как‏ ‎основная ‎задача ‎носила ‎национальный ‎характер,‏ ‎то‏ ‎есть‏ ‎требовала ‎разведки‏ ‎территории ‎и‏ ‎выявления ‎тех‏ ‎элементов‏ ‎гражданского ‎общества,‏ ‎роль ‎которых ‎можно ‎уподобить ‎роли‏ ‎траншей ‎и‏ ‎крепостей‏ ‎и ‎т. ‎д.‏ ‎На ‎Востоке‏ ‎государство ‎было ‎всем, ‎гражданское‏ ‎общество‏ ‎находилось ‎в‏ ‎первичном, ‎аморфном‏ ‎состоянии. ‎На ‎Западе ‎между ‎государством‏ ‎и‏ ‎гражданским ‎обществом‏ ‎были ‎упорядоченные‏ ‎взаимоотношения, ‎и, ‎если ‎государство ‎начинало‏ ‎шататься,‏ ‎тотчас‏ ‎же ‎выступала‏ ‎наружу ‎прочная‏ ‎структура ‎гражданского‏ ‎общества.‏ ‎Государство ‎было‏ ‎лишь ‎передовой ‎траншеей, ‎позади ‎которой‏ ‎была ‎прочная‏ ‎цепь‏ ‎крепостей ‎и ‎казематов;‏ ‎конечно, ‎это‏ ‎относится ‎к ‎тому ‎или‏ ‎иному‏ ‎государству ‎в‏ ‎большей ‎или‏ ‎меньшей ‎степени, ‎и ‎именно ‎этот‏ ‎вопрос‏ ‎требует ‎тщательного‏ ‎анализа ‎применительно‏ ‎к ‎каждой ‎нации».

Грамши ‎заявляет ‎парадоксальный,‏ ‎с‏ ‎марксистской‏ ‎точки ‎зрения,‏ ‎тезис. ‎Пролетарская‏ ‎революция ‎и‏ ‎диктатура‏ ‎в ‎России‏ ‎возможны ‎по ‎причине ‎незрелости ‎ее‏ ‎гражданского ‎общества,‏ ‎то‏ ‎есть ‎архаичности, ‎отсталости,‏ ‎в ‎условиях‏ ‎которых ‎«государство ‎было ‎всем».‏ ‎В‏ ‎то ‎время‏ ‎как ‎по‏ ‎Марксу ‎пролетарская ‎революция ‎возможна ‎только‏ ‎во‏ ‎всемирном ‎масштабе‏ ‎и ‎только‏ ‎после ‎вызревания ‎предпосылок ‎(перезревания ‎буржуазной‏ ‎фазы).

Грамши‏ ‎соединяет‏ ‎Ленина ‎и‏ ‎Маркса, ‎заявляя,‏ ‎что ‎большевики‏ ‎совершили‏ ‎революцию ‎(путем‏ ‎маневренной ‎войны) ‎не ‎по ‎марксистскому‏ ‎канону ‎и‏ ‎по‏ ‎факту ‎победы ‎расширили‏ ‎канон.

Цитата: ‎«Единственная‏ ‎„философия“ ‎— ‎это ‎история‏ ‎в‏ ‎действии, ‎это‏ ‎сама ‎жизнь.‏ ‎В ‎этом ‎смысле ‎можно ‎истолковать‏ ‎тезис‏ ‎о ‎немецком‏ ‎пролетариате, ‎наследнике‏ ‎немецкой ‎классической ‎философии, ‎и ‎можно‏ ‎утверждать,‏ ‎что‏ ‎теоретизация ‎и‏ ‎осуществление ‎гегемонии,‏ ‎проделанные ‎Иличи‏ ‎[Лениным,‏ ‎прим. ‎АМ],‏ ‎явились ‎великим ‎„метафизическим“ ‎событием».

Грамши ‎следует‏ ‎концепции ‎Маркса‏ ‎о‏ ‎действительной ‎истории, ‎к‏ ‎которой ‎человечество‏ ‎пробивается ‎по ‎мере ‎развития‏ ‎материального‏ ‎базиса, ‎и‏ ‎необходимости ‎отменить‏ ‎(снять) ‎всю ‎философию ‎при ‎вступлении‏ ‎в‏ ‎действительную ‎историю.‏ ‎Таким ‎образом,‏ ‎единственной ‎подлинной ‎философией ‎оказывается ‎действительная‏ ‎история.‏ ‎В‏ ‎этом ‎ключе‏ ‎Грамши ‎настаивает‏ ‎на ‎расширения‏ ‎марксистского‏ ‎канона ‎по‏ ‎факту ‎свершения ‎Великой ‎Октябрьской ‎социалистической‏ ‎революции, ‎которая‏ ‎состоялась‏ ‎и ‎тем ‎самым‏ ‎расширила ‎канон.

Еще‏ ‎раз ‎тот ‎же ‎посыл.‏ ‎Цитата:‏ ‎«Величайший ‎теоретический‏ ‎вклад ‎Иличи‏ ‎[Ленина, ‎прим. ‎АМ] ‎в ‎философию‏ ‎практики‏ ‎следует ‎искать‏ ‎именно ‎в‏ ‎этой ‎области. ‎Иличи ‎на ‎деле‏ ‎двинул‏ ‎вперед‏ ‎философию ‎как‏ ‎таковую ‎тем,‏ ‎что ‎двинул‏ ‎вперед‏ ‎политическое ‎учение‏ ‎и ‎практику».

Коммунистическая ‎же ‎борьба ‎в‏ ‎Европе, ‎по‏ ‎Грамши,‏ ‎ведется ‎в ‎русле‏ ‎позиционной ‎войны,‏ ‎то ‎есть ‎путем ‎вызревания‏ ‎предпосылок‏ ‎трансформации ‎общества,‏ ‎о ‎которых‏ ‎писал ‎Маркс.

Гегемония

Грамши ‎выделяет ‎три ‎фазы‏ ‎на‏ ‎пути ‎к‏ ‎коммунистическому ‎обществу.

Экономико-корпоративная‏ ‎фаза, ‎в ‎которой ‎общественные ‎отношения‏ ‎определяются‏ ‎грубым‏ ‎материальным ‎интересом‏ ‎и ‎вытекающим‏ ‎из ‎него‏ ‎принципом‏ ‎солидарности. ‎Цитата:‏ ‎«Первой ‎и ‎самой ‎элементарной ‎стадией‏ ‎коллективного ‎политического‏ ‎сознания‏ ‎является ‎экономико-корпоративная ‎стадия:‏ ‎купец ‎считает,‏ ‎что ‎он ‎должен ‎выступать‏ ‎солидарно‏ ‎с ‎другим‏ ‎купцом, ‎фабрикант‏ ‎— ‎с ‎другим ‎фабрикантом ‎и‏ ‎т.‏ ‎д., ‎но‏ ‎купец ‎еще‏ ‎не ‎ощущает ‎себя ‎солидарным ‎с‏ ‎фабрикантом».

Фаза‏ ‎борьбы‏ ‎за ‎гегемонию‏ ‎в ‎гражданском‏ ‎обществе.

Государственная ‎фаза‏ ‎после‏ ‎установления ‎пролетарской‏ ‎гегемонии ‎на ‎национальном ‎уровне. ‎Грамши‏ ‎здесь ‎утверждает‏ ‎возможность‏ ‎социализма ‎в ‎отдельно‏ ‎взятой ‎стране,‏ ‎и ‎оговаривая, ‎что ‎при‏ ‎нем‏ ‎должны ‎развиваться‏ ‎все ‎надстройки‏ ‎(т. ‎е. ‎это ‎не ‎жесткая‏ ‎диктатура‏ ‎пролетариата), ‎далее‏ ‎не ‎развивает‏ ‎этот ‎вопрос. ‎Цитата: ‎«Государственной ‎фазе‏ ‎соответствуют‏ ‎определенные‏ ‎формы ‎интеллектуальной‏ ‎деятельности, ‎которые‏ ‎нельзя ‎произвольно‏ ‎сочинять‏ ‎или ‎предвосхищать.‏ ‎В ‎фазе ‎борьбы ‎за ‎гегемонию‏ ‎развивается ‎наука‏ ‎о‏ ‎политике; ‎в ‎государственной‏ ‎фазе ‎должны‏ ‎развиваться ‎все ‎надстройки, ‎иначе‏ ‎государству‏ ‎грозит ‎распад».

Грамши‏ ‎делает ‎заявку‏ ‎на ‎раскрытие ‎второго ‎этапа ‎борьбы‏ ‎—‏ ‎борьбы ‎за‏ ‎гегемонию ‎в‏ ‎гражданском ‎обществе.

Цитата: ‎«Отправным ‎пунктом ‎всегда‏ ‎должно‏ ‎быть‏ ‎обыденное ‎сознание,‏ ‎ибо ‎оно‏ ‎представляет ‎собой‏ ‎спонтанную‏ ‎философию ‎масс,‏ ‎и ‎задача ‎в ‎том, ‎чтобы‏ ‎придать ‎ему‏ ‎идеологическую‏ ‎однородность».

Обыденное ‎сознание ‎представляет‏ ‎собой ‎мировоззрение‏ ‎масс, ‎формируемое ‎путем ‎преломления‏ ‎философии‏ ‎в ‎массовом‏ ‎сознании. ‎Такое‏ ‎сознание, ‎по ‎Грамши, ‎идеологично, ‎что‏ ‎означает‏ ‎его ‎«ложность».‏ ‎Грамши ‎развернуто‏ ‎критикует ‎вульгарный ‎материализм ‎и ‎механистический‏ ‎марксизм‏ ‎(согласно‏ ‎которому ‎развитие‏ ‎материального ‎базиса‏ ‎само ‎собой‏ ‎приведет‏ ‎к ‎коммунизму),‏ ‎призывая ‎вести ‎культурно-политическую ‎войну ‎за‏ ‎формирование ‎массового‏ ‎сознания.

Цитата:‏ ‎«Философия ‎практики ‎[марксизм]‏ ‎считает, ‎что‏ ‎идеологии ‎вовсе ‎не ‎произвольны;‏ ‎они‏ ‎представляют ‎собой‏ ‎реальные ‎исторические‏ ‎явления, ‎с ‎которыми ‎нужно ‎бороться‏ ‎и‏ ‎разоблачать ‎их‏ ‎сущность ‎как‏ ‎орудий ‎господства ‎исходя ‎не ‎из‏ ‎нравственных‏ ‎соображений‏ ‎и ‎т.‏ ‎п., ‎а‏ ‎именно ‎из‏ ‎требований‏ ‎политической ‎борьбы:‏ ‎чтобы ‎сделать ‎руководимых ‎духовно ‎независимыми‏ ‎от ‎руководящих,‏ ‎чтобы‏ ‎покончить ‎с ‎гегемонией‏ ‎одних ‎и‏ ‎установить ‎гегемонию ‎других, ‎ибо‏ ‎таково‏ ‎необходимое ‎условие‏ ‎переворачивания ‎практики‏ ‎[революции]».

Концепцию ‎гегемонии ‎можно ‎считать ‎ответом‏ ‎Грамши‏ ‎на ‎вопрос,‏ ‎как ‎именно‏ ‎пролетариат ‎должен ‎осознать ‎свои ‎интересы‏ ‎и‏ ‎переустроить‏ ‎общество ‎на‏ ‎их ‎базе.

Установление‏ ‎гегемонии ‎пролетариата‏ ‎по‏ ‎Грамши ‎подразумевает‏ ‎два ‎шага: ‎освобождение ‎сознания ‎пролетариата,‏ ‎ведущее ‎к‏ ‎разрушению‏ ‎гегемонии ‎буржуазии ‎—‏ ‎захват ‎общественного‏ ‎сознания ‎пролетарской ‎идеологией, ‎означающий‏ ‎установление‏ ‎пролетарской ‎гегемонии‏ ‎в ‎обществе.

Пролетарская‏ ‎идеология ‎также ‎будет ‎именно ‎идеологией,‏ ‎то‏ ‎есть ‎одной‏ ‎из ‎форм‏ ‎ложного ‎сознания. ‎В ‎этом ‎утверждении‏ ‎есть‏ ‎некоторое‏ ‎кощунство, ‎проблематизирующее‏ ‎веру. ‎Но,‏ ‎например, ‎было‏ ‎ли‏ ‎советское ‎сознание‏ ‎идеологическим? ‎Безусловно. ‎Было ‎ли ‎оно‏ ‎ложным? ‎Очевидно,‏ ‎да.

Грамши‏ ‎снимает ‎данное ‎противоречие,‏ ‎давая ‎понять,‏ ‎что ‎гегемония ‎пролетарской ‎идеологии‏ ‎является‏ ‎шагом ‎вперед‏ ‎— ‎шагом‏ ‎к ‎действительной ‎истории ‎— ‎прогрессивным‏ ‎историческим‏ ‎процессом.

Цитата: ‎«Философия‏ ‎— ‎это‏ ‎критика ‎и ‎преодоление ‎религии ‎и‏ ‎обыденного‏ ‎сознания,‏ ‎<…> ‎Осуществленная‏ ‎гегемония ‎означает‏ ‎реальную ‎критику‏ ‎философии,‏ ‎ее ‎реальную‏ ‎диалектику».

Марксистская ‎философия ‎преодолевает ‎предшествующее ‎ей‏ ‎обыденное ‎сознание‏ ‎и‏ ‎устанавливает ‎свое, ‎таким‏ ‎образом, ‎воплощаясь‏ ‎в ‎историческом ‎процессе ‎как‏ ‎действии.‏ ‎Задавая ‎исторический‏ ‎вектор.

Гегемония ‎пролетариата‏ ‎на ‎этапе ‎борьбы ‎в ‎национальном‏ ‎государстве‏ ‎подразумевает ‎не‏ ‎ликвидацию ‎буржуазии,‏ ‎а ‎подчинение ‎буржуазии ‎и ‎других‏ ‎слоев‏ ‎общества‏ ‎пролетарской ‎идеологии.‏ ‎Совместное ‎следование‏ ‎по ‎пути‏ ‎к‏ ‎коммунизму ‎вопреки‏ ‎классовому ‎интересу ‎буржуазии. ‎Альтернативной ‎же‏ ‎является ‎мировоззренческое‏ ‎подчинение‏ ‎пролетариата ‎буржуазной ‎идеологии.

Цитата:‏ ‎«Когда ‎социальная‏ ‎группа, ‎имеющая ‎собственное ‎мировоззрение‏ ‎(пусть‏ ‎существующее ‎еще‏ ‎только ‎в‏ ‎зародыше, ‎проявляющееся ‎лишь ‎в ‎ее‏ ‎действиях‏ ‎и, ‎следовательно,‏ ‎не ‎постоянно,‏ ‎а ‎от ‎случая ‎к ‎случаю),‏ ‎приходит‏ ‎в‏ ‎движение ‎как‏ ‎органическое ‎целое,‏ ‎она, ‎будучи‏ ‎интеллектуально‏ ‎зависима ‎от‏ ‎другой ‎социальной ‎группы ‎и ‎подчинена‏ ‎ей, ‎руководствуется‏ ‎не‏ ‎своим ‎мировоззрением, ‎а‏ ‎позаимствованным ‎ею‏ ‎у ‎этой ‎другой ‎группы.‏ ‎Она‏ ‎утверждает ‎это‏ ‎мировоззрение ‎на‏ ‎словах ‎и ‎даже ‎верит ‎в‏ ‎необходимость‏ ‎следовать ‎ему,‏ ‎потому ‎что‏ ‎она ‎следует ‎ему ‎в ‎„нормальные‏ ‎времена“,‏ ‎то‏ ‎есть ‎когда‏ ‎ее ‎поведение‏ ‎еще ‎не‏ ‎стало‏ ‎независимым ‎и‏ ‎самостоятельным, ‎а ‎остается ‎подчиненным ‎и‏ ‎зависимым. ‎Нельзя,‏ ‎таким‏ ‎образом, ‎отрывать ‎философию‏ ‎от ‎политики;‏ ‎и ‎более ‎того, ‎можно‏ ‎показать,‏ ‎что ‎выбор‏ ‎и ‎критика‏ ‎мировоззрения ‎также ‎являются ‎политическим ‎актом».

Гегемония‏ ‎—‏ ‎это ‎война‏ ‎за ‎прошивку‏ ‎общественного ‎мировоззрения ‎своей ‎идеологией. ‎В‏ ‎результате‏ ‎чего‏ ‎другие ‎слои‏ ‎общества ‎начинают‏ ‎воспринимать ‎жизненную‏ ‎программу‏ ‎гегемона ‎как‏ ‎собственную. ‎И ‎реализовывать ‎чужие ‎интересы‏ ‎как ‎свои.

Концепция‏ ‎гегемонии‏ ‎раскрывает ‎парадоксальный ‎тезис‏ ‎Энгельса ‎о‏ ‎возможности ‎обуржуазивания ‎пролетариата ‎(с‏ ‎позиции‏ ‎собственности ‎на‏ ‎средства ‎производства,‏ ‎это ‎невозможно).

Из ‎письма ‎Энгельса ‎—‏ ‎Марксу‏ ‎(Ленин ‎включил‏ ‎данное ‎письмо‏ ‎в ‎марксистский ‎катехизис): ‎Цитата: ‎«Английский‏ ‎пролетариат‏ ‎фактически‏ ‎всё ‎более‏ ‎и ‎более‏ ‎обуржуазивается, ‎так‏ ‎что‏ ‎эта ‎самая‏ ‎буржуазная ‎из ‎всех ‎наций ‎хочет,‏ ‎по-видимому, ‎довести‏ ‎дело‏ ‎в ‎конце ‎концов‏ ‎до ‎того,‏ ‎чтобы ‎иметь ‎буржуазную ‎аристократию‏ ‎и‏ ‎буржуазный ‎пролетариат‏ ‎рядом ‎с‏ ‎буржуазией».

Мировоззрение ‎пролетариата ‎(как ‎и ‎аристократии)‏ ‎может‏ ‎стать ‎буржуазным,‏ ‎таким ‎образом,‏ ‎произойдет ‎обуржуазивание ‎пролетариата, ‎его ‎подчинение‏ ‎буржуазной‏ ‎программе‏ ‎жизни.

Война ‎за‏ ‎мировоззрение ‎ведется‏ ‎в ‎надстройке,‏ ‎всю‏ ‎совокупность ‎отношений‏ ‎в ‎которой ‎Грамши ‎называет ‎«историческим‏ ‎блоком».

Цитата: ‎«Базис‏ ‎и‏ ‎надстройки ‎образуют ‎„исторический‏ ‎блок“, ‎иначе‏ ‎говоря, ‎сложный, ‎противоречивый, ‎неоднородный‏ ‎комплекс‏ ‎надстроек ‎есть‏ ‎отражение ‎совокупности‏ ‎общественных ‎производственных ‎отношений. ‎Отсюда ‎вытекает‏ ‎следующий‏ ‎вывод: ‎только‏ ‎всеобъемлющая ‎система‏ ‎идеологий ‎рационально ‎отражает ‎противоречие ‎базиса‏ ‎и‏ ‎наличие‏ ‎объективных ‎условий‏ ‎для ‎переворачивания‏ ‎практики ‎[революции,‏ ‎прим.‏ ‎АМ]».

«Исторический ‎блок»‏ ‎во ‎всей ‎своей ‎полноте ‎характеризует‏ ‎актуальные ‎противоречия‏ ‎между‏ ‎базисом ‎и ‎надстройкой.‏ ‎Победа ‎пролетариата‏ ‎подразумевает ‎установление ‎им ‎гегемонии‏ ‎в‏ ‎надстройке, ‎предпосылки‏ ‎для ‎которой‏ ‎формируются ‎в ‎базисе, ‎и ‎в‏ ‎своей‏ ‎реализации ‎требуют‏ ‎перепрошивки ‎мировоззрения‏ ‎всех ‎остальных ‎классов.

Концепция ‎«Исторического ‎блока»‏ ‎фактически‏ ‎противопоставляется‏ ‎«голой» ‎диктатуре‏ ‎пролетариата. ‎Грамши‏ ‎последовательно ‎делал‏ ‎ставку‏ ‎на ‎широкий‏ ‎союз ‎прогрессивных ‎сил, ‎призванный ‎двинуть‏ ‎историю ‎вперед.‏ ‎Пролетарский‏ ‎дискурс ‎должен ‎был‏ ‎победить ‎в‏ ‎умах ‎широкой ‎коалиции, ‎а‏ ‎затем‏ ‎при ‎ее‏ ‎участии ‎установить‏ ‎гегемонию ‎во ‎всем ‎обществе.

Цитата: ‎«Бесспорно,‏ ‎гегемония‏ ‎предполагает, ‎что‏ ‎будут ‎учтены‏ ‎интересы ‎и ‎тенденции ‎тех ‎социальных‏ ‎групп,‏ ‎над‏ ‎которыми ‎будет‏ ‎осуществляться ‎гегемония,‏ ‎что ‎возникнет‏ ‎определенное‏ ‎компромиссное ‎равновесие,‏ ‎то ‎есть ‎что ‎руководящая ‎группа‏ ‎пойдет ‎на‏ ‎жертвы‏ ‎экономико-корпоративного ‎характера; ‎но‏ ‎также ‎бесспорно,‏ ‎что ‎такие ‎жертвы ‎и‏ ‎такой‏ ‎компромисс ‎не‏ ‎могут ‎касаться‏ ‎основ, ‎потому ‎что ‎если ‎гегемония‏ ‎является‏ ‎этико-политической, ‎то‏ ‎она ‎не‏ ‎может ‎не ‎быть ‎также ‎и‏ ‎экономической‏ ‎и‏ ‎ее ‎основой‏ ‎не ‎может‏ ‎не ‎служить‏ ‎та‏ ‎решающая ‎функция,‏ ‎которую ‎руководящая ‎группа ‎осуществляет ‎в‏ ‎решающей ‎области‏ ‎экономической‏ ‎деятельности».

Идя ‎на ‎уступки‏ ‎другим ‎группам‏ ‎населения, ‎пролетариат-гегемон ‎безусловно ‎будет‏ ‎реализовывать‏ ‎свою ‎генеральную‏ ‎программу. ‎Таким‏ ‎образом, ‎любой ‎компромисс ‎ограничен ‎курсом‏ ‎на‏ ‎построение ‎коммунизма,‏ ‎который ‎должен‏ ‎воплощаться ‎по ‎факту. ‎Грубо ‎говоря,‏ ‎так‏ ‎или‏ ‎иначе ‎обозначенный‏ ‎путь ‎к‏ ‎коммунизму ‎должен‏ ‎стать‏ ‎мировоззренческой ‎установкой‏ ‎всех ‎слоев ‎общества. ‎Он ‎может‏ ‎приниматься ‎осознанно‏ ‎или‏ ‎неосознанно, ‎прямо, ‎косвенно‏ ‎или ‎совсем‏ ‎завуалировано, ‎но ‎определяться ‎курс‏ ‎страны‏ ‎будет ‎им,‏ ‎если ‎пролетариат‏ ‎сумеет ‎стать ‎гегемоном.

Цитата: ‎«Строительство ‎аппарата‏ ‎гегемонии‏ ‎образует ‎новые‏ ‎идеологические ‎формы,‏ ‎обусловливает ‎реформу ‎сознания ‎и ‎методов‏ ‎познания,‏ ‎постольку‏ ‎оно ‎является‏ ‎актом ‎познания,‏ ‎философским ‎актом.‏ ‎<…>‏ ‎когда ‎удается‏ ‎внедрить ‎новую ‎мораль, ‎соответствующую ‎новому‏ ‎мировоззрению, ‎это‏ ‎приводит‏ ‎к ‎тому, ‎что‏ ‎внедряется ‎также‏ ‎и ‎данное ‎мировоззрение; ‎другими‏ ‎словами,‏ ‎происходит ‎целая‏ ‎философская ‎реформа».

Реформа‏ ‎сознания ‎может ‎пройти ‎без ‎горячей‏ ‎войны.‏ ‎Грамши ‎в‏ ‎данном ‎ключе‏ ‎рассматривает ‎ряд ‎примеров ‎из ‎истории‏ ‎Европы‏ ‎и‏ ‎приход ‎к‏ ‎власти ‎фашистов‏ ‎во ‎главе‏ ‎с‏ ‎Муссолини, ‎которое‏ ‎Грамши ‎назвал ‎«пассивной ‎революцией» ‎(заимствуя‏ ‎термин ‎у‏ ‎итальянского‏ ‎историка ‎Винченцо ‎Куоко).

По‏ ‎существу, ‎Грамши‏ ‎предлагает ‎Европе ‎путь ‎пассивной‏ ‎революции‏ ‎как ‎войны‏ ‎за ‎гегемонию‏ ‎в ‎общественном ‎дискурсе. ‎При ‎этом‏ ‎Грамши‏ ‎не ‎исключает‏ ‎ее ‎перехода‏ ‎в ‎горячую ‎фазу, ‎но ‎подчеркивает‏ ‎решающее‏ ‎значение‏ ‎победы ‎в‏ ‎гегемонистской ‎войне‏ ‎за ‎мировоззрение.

Цитата:‏ ‎«Политика‏ ‎умеренных ‎показывает‏ ‎со ‎всей ‎ясностью, ‎что ‎политику‏ ‎гегемонии ‎можно‏ ‎и‏ ‎нужно ‎проводить ‎и‏ ‎в ‎период,‏ ‎предшествующий ‎приходу ‎к ‎власти,‏ ‎и‏ ‎что ‎не‏ ‎следует ‎рассчитывать‏ ‎только ‎на ‎материальные ‎силы, ‎которые‏ ‎власть‏ ‎предоставляет ‎для‏ ‎осуществления ‎эффективного‏ ‎руководства. ‎Именно ‎блестящее ‎разрешение ‎этих‏ ‎проблем‏ ‎сделало‏ ‎возможным ‎Рисорджименто‏ ‎[объединение ‎Италии‏ ‎в ‎XIX‏ ‎веке,‏ ‎прим. ‎АМ]‏ ‎в ‎тех ‎формах ‎и ‎границах,‏ ‎в ‎которых‏ ‎оно‏ ‎было ‎осуществлено ‎—‏ ‎без ‎„террора“,‏ ‎как ‎„революция ‎без ‎революции“‏ ‎или‏ ‎как ‎„пассивная‏ ‎революция“ ‎(если‏ ‎употребит» ‎выражение ‎Куоко ‎в ‎смысле,‏ ‎немного‏ ‎отличном ‎от‏ ‎того, ‎какой‏ ‎он ‎сам ‎в ‎него ‎вкладывает)».

Пассивная‏ ‎революция‏ ‎может‏ ‎состояться ‎даже‏ ‎до ‎смены‏ ‎власти. ‎Так‏ ‎фактический‏ ‎курс ‎страны‏ ‎может ‎определяться ‎царящей ‎в ‎обществе‏ ‎гегемонией, ‎даже‏ ‎если‏ ‎утверждаемое ‎ей ‎мировоззрение‏ ‎формально ‎отрицается‏ ‎властями.

Цитата: ‎«Действительно ‎может ‎случиться,‏ ‎что‏ ‎политическое ‎и‏ ‎нравственное ‎руководство‏ ‎страной ‎в ‎определенный ‎момент ‎осуществляется‏ ‎не‏ ‎законным ‎правительством,‏ ‎а ‎„приватной“‏ ‎организацией, ‎а ‎также ‎революционной ‎партией».

Здесь‏ ‎речь‏ ‎не‏ ‎о ‎тайных‏ ‎заговорщиках, ‎а‏ ‎о ‎хозяевах‏ ‎дискурса.

Делая‏ ‎акцент ‎на‏ ‎гегемонию, ‎Грамши ‎остается ‎безусловно ‎революционным‏ ‎философом ‎и‏ ‎политиком‏ ‎и ‎с ‎революционных‏ ‎позиций ‎критикует‏ ‎«экономизм» ‎и ‎социал-демократию.

Я ‎предлагаю‏ ‎прочитать‏ ‎следующую ‎развернутую‏ ‎цитату ‎из‏ ‎«Тюремных ‎тетрадей» ‎как ‎пример ‎продвижения‏ ‎гегемонии‏ ‎пролетариата. ‎Грамши‏ ‎блестяще ‎разоблачает‏ ‎социал-демократию ‎и ‎лишенную ‎революционного ‎духа‏ ‎борьбу‏ ‎за‏ ‎экономические ‎права‏ ‎рабочих ‎(синдикализм)‏ ‎как ‎разновидность‏ ‎либерализма‏ ‎(как ‎утверждение‏ ‎буржуазной ‎гегемонии) ‎и ‎с ‎этих‏ ‎позиций ‎утверждает‏ ‎пролетарскую‏ ‎гегемонию ‎как ‎ее‏ ‎антитезу ‎—‏ ‎как ‎путь ‎к ‎освобождению.

Цитата:‏ ‎«Экономизм»‏ ‎— ‎теоретическое‏ ‎движение ‎в‏ ‎защиту ‎свободной ‎торговли ‎(либерализм) ‎—‏ ‎теоретический‏ ‎синдикализм. ‎<…>‏ ‎Связь ‎между‏ ‎идеологией ‎свободной ‎торговли ‎и ‎идеологией‏ ‎теоретического‏ ‎синдикализма‏ ‎проявляется ‎особенно‏ ‎отчетливо ‎в‏ ‎Италии ‎<…>‏ ‎Однако‏ ‎по ‎своему‏ ‎смыслу ‎эти ‎тенденции ‎весьма ‎различны:‏ ‎первая ‎присуща‏ ‎господствующей‏ ‎и ‎руководящей ‎социальной‏ ‎группе; ‎вторая‏ ‎— ‎социальной ‎группе, ‎которая‏ ‎еще‏ ‎подчинена, ‎еще‏ ‎не ‎обрела‏ ‎сознания ‎своей ‎силы, ‎своих ‎возможностей‏ ‎и‏ ‎путей ‎своего‏ ‎развития ‎и‏ ‎поэтому ‎еще ‎не ‎в ‎состоянии‏ ‎выйти‏ ‎из‏ ‎стадии ‎примитивизма.‏ ‎<…> ‎[Теоретический‏ ‎синдикализм] ‎относится‏ ‎к‏ ‎подчиненной ‎группе,‏ ‎для ‎которой ‎невозможно, ‎руководствуясь ‎этой‏ ‎теорией, ‎сделаться‏ ‎когда-либо‏ ‎господствующей, ‎выйти ‎в‏ ‎своем ‎развитии‏ ‎за ‎пределы ‎экономико-корпоративной ‎фазы,‏ ‎чтобы‏ ‎подняться ‎на‏ ‎ступень ‎этико-политической‏ ‎гегемонии ‎в ‎гражданском ‎обществе ‎и‏ ‎стать‏ ‎господствующей ‎в‏ ‎государстве. ‎Что‏ ‎касается ‎защиты ‎свободной ‎торговли, ‎то‏ ‎здесь‏ ‎мы‏ ‎имеем ‎дело‏ ‎с ‎определенной‏ ‎фракцией ‎руководящей‏ ‎группы,‏ ‎которая ‎хочет‏ ‎изменить ‎не ‎структуру ‎государства, ‎а‏ ‎только ‎направление‏ ‎политики,‏ ‎хочет ‎произвести ‎реформу‏ ‎торгового ‎законодательства‏ ‎и ‎только ‎косвенным ‎образом‏ ‎—‏ ‎законодательства ‎промышленного‏ ‎<…> ‎речь‏ ‎здесь ‎идет ‎о ‎постоянном ‎чередовании‏ ‎партий,‏ ‎образующих ‎правительство,‏ ‎а ‎не‏ ‎о ‎создании ‎и ‎организации ‎нового‏ ‎политического‏ ‎общества‏ ‎и ‎тем‏ ‎более— ‎нового‏ ‎типа ‎гражданского‏ ‎общества.‏ ‎Вопрос ‎о‏ ‎движении ‎теоретического ‎синдикализма ‎более ‎сложен.‏ ‎Бесспорно, ‎что‏ ‎в‏ ‎этом ‎движении ‎независимость‏ ‎и ‎самостоятельность‏ ‎подчиненной ‎группы, ‎провозглашающей ‎себя‏ ‎его‏ ‎поборницей, ‎принесены‏ ‎в ‎жертву‏ ‎интеллектуальной ‎гегемонии ‎господствующей ‎группы, ‎потому‏ ‎что‏ ‎именно ‎теоретический‏ ‎синдикализм ‎представляет‏ ‎собой ‎не ‎что ‎иное, ‎как‏ ‎один‏ ‎из‏ ‎аспектов ‎либерализма,‏ ‎оправдываемого ‎несколькими‏ ‎искаженными ‎(и‏ ‎потому‏ ‎сделавшимися ‎банальными)‏ ‎положениями ‎философии ‎практики. ‎Как ‎и‏ ‎почему ‎приносится‏ ‎эта‏ ‎«жертва»? ‎Она ‎сводится‏ ‎к ‎тому,‏ ‎что ‎исключается ‎возможность ‎преобразования‏ ‎подчиненной‏ ‎социальной ‎группы‏ ‎в ‎господствующую,‏ ‎или ‎потому, ‎что ‎эта ‎проблема‏ ‎вообще‏ ‎даже ‎не‏ ‎ставится ‎(фабианство,‏ ‎Де ‎Ман, ‎значительная ‎часть ‎лейбористов),‏ ‎или‏ ‎потому,‏ ‎что ‎она‏ ‎выдвигается ‎в‏ ‎неподходящей ‎и‏ ‎недейственной‏ ‎форме ‎(социал-демократические‏ ‎тенденции ‎в ‎целом), ‎или ‎же‏ ‎потому, ‎что‏ ‎принимают‏ ‎за ‎постулат ‎скачок‏ ‎непосредственно ‎от‏ ‎строя, ‎при ‎котором ‎существуют‏ ‎социальные‏ ‎группы, ‎к‏ ‎такому ‎строю,‏ ‎который ‎характеризуется ‎полным ‎равенством ‎и‏ ‎синдикальной‏ ‎экономикой».

По ‎части‏ ‎синдикализма, ‎фабианства,‏ ‎лейборизма ‎и ‎социал-демократии ‎в ‎целом‏ ‎Грамши‏ ‎оказался‏ ‎полностью ‎прав.‏ ‎Это ‎великолепный‏ ‎текст, ‎и‏ ‎по‏ ‎мысли, ‎и‏ ‎по ‎публицистической ‎убедительности. ‎Концепция ‎же‏ ‎гегемонии ‎точно‏ ‎описывает‏ ‎произошедшее, ‎в ‎нее‏ ‎не ‎включен‏ ‎фатум ‎победы ‎пролетариата. ‎Гегемония‏ ‎в‏ ‎принципе ‎может‏ ‎быть ‎рассмотрена‏ ‎вне ‎контекста ‎пролетариата ‎(что ‎и‏ ‎было‏ ‎сделано ‎постграмшистами).

Трактовка‏ ‎перехода ‎от‏ ‎премодерна ‎к ‎модерну ‎с ‎позиции‏ ‎гегемонии‏ ‎звучит‏ ‎следующим ‎образом.

Цитата:‏ ‎«Всякое ‎мировоззрение‏ ‎в ‎какой-то‏ ‎определенной‏ ‎своей ‎исторической‏ ‎фазе ‎приобретает ‎„спекулятивную“ ‎форму, ‎которая‏ ‎знаменует ‎его‏ ‎апогей‏ ‎и ‎начало ‎разложения?‏ ‎Можно ‎было‏ ‎бы ‎провести ‎аналогию ‎и‏ ‎выявить‏ ‎связь ‎с‏ ‎развитием ‎государства,‏ ‎которое ‎от ‎„экономико-корпоративной“ ‎фазы ‎переходит‏ ‎к‏ ‎фазе ‎„гегемонии“‏ ‎(активного ‎консенсуса).‏ ‎Можно ‎считать, ‎иными ‎словами, ‎что‏ ‎каждая‏ ‎культура‏ ‎проходит ‎через‏ ‎свой ‎спекулятивный‏ ‎или ‎религиозный‏ ‎момент,‏ ‎который ‎совпадает‏ ‎с ‎периодом ‎полной ‎гегемонии ‎социальной‏ ‎группы, ‎выражающей‏ ‎данную‏ ‎культуру, ‎и, ‎может‏ ‎быть, ‎даже‏ ‎с ‎тем ‎именно ‎периодом,‏ ‎когда‏ ‎реальная ‎гегемония‏ ‎разлагается ‎снизу‏ ‎путем ‎молекулярного ‎процесса, ‎тогда ‎как‏ ‎система‏ ‎идей ‎именно‏ ‎поэтому ‎(именно‏ ‎для ‎противодействия ‎этому ‎разложению) ‎совершенствуется‏ ‎догматическим‏ ‎путем,‏ ‎становится ‎трансцендентальной‏ ‎„верой“. ‎Недаром‏ ‎было ‎замечено,‏ ‎что‏ ‎каждая ‎так‏ ‎называемая ‎эпоха ‎декаданса ‎(когда ‎происходит‏ ‎разложение ‎старого‏ ‎мира)‏ ‎характеризуется ‎утонченной ‎и‏ ‎высоко ‎„спекулятивной“‏ ‎мыслью».

Гегемония ‎— ‎это ‎активный‏ ‎консенсус,‏ ‎деятельное ‎согласие‏ ‎общества ‎на‏ ‎то ‎или ‎иное ‎положение ‎дел,‏ ‎которое‏ ‎вытекает ‎из‏ ‎того ‎или‏ ‎иного ‎общественного ‎мировоззрения.

Культура, ‎проходящая ‎через‏ ‎свой‏ ‎спекулятивный‏ ‎или ‎религиозный‏ ‎момент ‎—‏ ‎это ‎премодерн‏ ‎и‏ ‎конкретно ‎Средневековье,‏ ‎в ‎котором ‎по ‎Грамши ‎была‏ ‎установлена ‎полная‏ ‎гегемония‏ ‎церкви, ‎выражающей ‎«данную‏ ‎культуру» ‎(христианскую‏ ‎веру).

Разложение ‎гегемонии ‎церкви ‎«путем‏ ‎молекулярного‏ ‎процесса» ‎—‏ ‎это ‎модернизация‏ ‎(молекула ‎— ‎метафора ‎индивида), ‎представляющая‏ ‎собой‏ ‎перепрошивку ‎общественного‏ ‎сознания ‎в‏ ‎русле ‎гегемонии ‎буржуазии, ‎опирающейся ‎на‏ ‎соответствующий‏ ‎уровень‏ ‎развития ‎материального‏ ‎базиса.

Говоря ‎о‏ ‎настоящем ‎и‏ ‎будущем,‏ ‎Грамши ‎с‏ ‎позиции ‎гегемонии ‎описывает ‎кризис ‎государства.

Восстание‏ ‎против ‎принципа‏ ‎авторитета,‏ ‎как ‎переход ‎к‏ ‎модерну ‎(убийство‏ ‎Бога). ‎Цитата: ‎«Обыденное ‎сознание»‏ ‎не‏ ‎могли ‎не‏ ‎превозносить ‎в‏ ‎XVII ‎и ‎XVIII ‎веках, ‎когда‏ ‎люди‏ ‎стали ‎восставать‏ ‎против ‎принципа‏ ‎авторитета, ‎представленного ‎Библией ‎и ‎Аристотелем».

Обрушение‏ ‎принципа‏ ‎авторитета‏ ‎на ‎следующем‏ ‎шаге ‎оборачивается‏ ‎кризисом ‎государства.‏ ‎Цитата:‏ ‎«Принято ‎говорить‏ ‎о ‎„кризисе ‎авторитета“, ‎а ‎это‏ ‎и ‎есть‏ ‎кризис‏ ‎гегемонии ‎или ‎кризис‏ ‎государства ‎в‏ ‎целом».

Кризис ‎авторитета ‎в ‎отношении‏ ‎государства‏ ‎представляет ‎собой‏ ‎потерю ‎веры‏ ‎масс ‎в ‎государство. ‎Напомню ‎формулу‏ ‎Грамши‏ ‎«массы ‎как‏ ‎таковые ‎не‏ ‎могут ‎усваивать ‎философию ‎иначе, ‎как‏ ‎веру».

В‏ ‎условиях‏ ‎кризиса ‎старой‏ ‎веры, ‎по‏ ‎Грамши, ‎решающее‏ ‎слово‏ ‎оказывается ‎за‏ ‎гражданским ‎обществом.

Цитата: ‎«Можно ‎отметить ‎два‏ ‎больших ‎надстроечных‏ ‎„плана“:‏ ‎план, ‎который ‎можно‏ ‎называть ‎„гражданским‏ ‎обществом“, ‎то ‎есть ‎совокупность‏ ‎организмов,‏ ‎вульгарно ‎называемых‏ ‎„частными“, ‎и‏ ‎план ‎„политического ‎или ‎государственного ‎общества“,‏ ‎которому‏ ‎соответствуют ‎функции‏ ‎„гегемонии“ ‎господствующей‏ ‎группы ‎во ‎всем ‎обществе ‎и‏ ‎функции‏ ‎„прямого‏ ‎господства“, ‎или‏ ‎командования, ‎выражающиеся‏ ‎в ‎деятельности‏ ‎государства‏ ‎и ‎„законного“‏ ‎правительства».

Кризис ‎старой ‎веры ‎ведет ‎к‏ ‎смене ‎гегемонии‏ ‎в‏ ‎гражданском ‎обществе, ‎из‏ ‎которого ‎выделяется‏ ‎новая ‎главенствующая ‎группа, ‎пересобирающая‏ ‎государство.‏ ‎Чем ‎не‏ ‎формула ‎Октября,‏ ‎с ‎поправкой ‎на ‎молниеносный ‎в‏ ‎исторической‏ ‎перспективе ‎характер‏ ‎маневренной ‎войны?

Цитата:‏ ‎«Государство ‎= ‎политическое ‎общество ‎+‏ ‎гражданское‏ ‎общество,‏ ‎иначе ‎говоря,‏ ‎государство ‎является‏ ‎гегемонией, ‎облеченной‏ ‎в‏ ‎броню ‎принуждения».

Броня‏ ‎принуждения ‎защищает ‎содержание. ‎Если ‎нет‏ ‎своего ‎содержания,‏ ‎то‏ ‎эта ‎броня ‎будет‏ ‎защищать ‎чужое,‏ ‎даже ‎если ‎каким-то ‎образом‏ ‎окажется‏ ‎в ‎руках‏ ‎бессодержательных ‎людей.

Гегемония‏ ‎тотальна. ‎Все ‎общественные ‎институты ‎и‏ ‎все‏ ‎общественные ‎отношения,‏ ‎по ‎Грамши,‏ ‎могут ‎и ‎должны ‎быть ‎прочитаны‏ ‎под‏ ‎ее‏ ‎призмой.

Цитата: ‎«Гегемония‏ ‎одной ‎социальной‏ ‎группы ‎над‏ ‎всей‏ ‎национальной ‎общностью,‏ ‎осуществляемая ‎через ‎посредство ‎так ‎называемых‏ ‎негосударственных ‎организаций‏ ‎вроде‏ ‎церкви, ‎профсоюзов, ‎школ‏ ‎и ‎т.‏ ‎д.».

Грамши ‎описывает ‎буржуазную ‎гегемонию‏ ‎как‏ ‎глубокоэшелонированную ‎и‏ ‎устойчивую.

Цитата: ‎«В‏ ‎стране ‎с ‎классическим ‎парламентским ‎строем‏ ‎„нормальное“‏ ‎осуществление ‎гегемонии‏ ‎характеризуется ‎сочетанием‏ ‎силы ‎и ‎согласия, ‎принимающих ‎различные‏ ‎формы‏ ‎равновесия,‏ ‎исключающие ‎слишком‏ ‎явное ‎преобладание‏ ‎силы ‎над‏ ‎согласием;‏ ‎напротив, ‎пытаются‏ ‎даже ‎добиться ‎видимости ‎того, ‎будто‏ ‎сила ‎опирается‏ ‎на‏ ‎согласие ‎большинства, ‎выражаемое‏ ‎через ‎так‏ ‎называемые ‎органы ‎общественного ‎мнения‏ ‎—‏ ‎газеты ‎и‏ ‎ассоциации, ‎количество‏ ‎которых ‎вследствие ‎этого ‎при ‎определенных‏ ‎условиях‏ ‎искусственно ‎увеличивается».

Коррупция‏ ‎— ‎также‏ ‎составляющая ‎борьбы, ‎используемая ‎для ‎утверждения‏ ‎гегемонии‏ ‎правящей‏ ‎группы. ‎Любые‏ ‎общественные ‎отношения‏ ‎являются ‎актом‏ ‎борьбы‏ ‎за ‎мировоззрение‏ ‎людей.

Цитата: ‎«Промежуточное ‎положение ‎между ‎согласием‏ ‎и ‎силой‏ ‎занимают‏ ‎коррупция ‎и ‎обман,‏ ‎характерные ‎для‏ ‎определенных ‎ситуаций, ‎когда ‎становится‏ ‎трудно‏ ‎осуществлять ‎гегемонию,‏ ‎а ‎использование‏ ‎силы ‎чревато ‎большими ‎опасностями. ‎Их‏ ‎распространение‏ ‎означает, ‎что‏ ‎противник ‎или‏ ‎противники ‎находятся ‎в ‎состоянии ‎истощения‏ ‎и‏ ‎паралича,‏ ‎вызванного ‎подкупом‏ ‎властей, ‎подкупом‏ ‎скрытым, ‎а‏ ‎в‏ ‎случае ‎непосредственной‏ ‎угрозы ‎— ‎и ‎открытым, ‎преследующим‏ ‎цель ‎внести‏ ‎смятение‏ ‎и ‎расстройство ‎в‏ ‎ряды ‎противника».

Грамши‏ ‎обращает ‎внимание ‎на ‎ничтожность‏ ‎цели‏ ‎«борьбы ‎с‏ ‎коррупцией». ‎Значение‏ ‎имеет ‎гегемония, ‎подспудно ‎утверждаемая ‎через‏ ‎эту‏ ‎борьбу.

Цитата: ‎«Люди,‏ ‎заинтересованные ‎в‏ ‎разрешении ‎кризиса ‎в ‎соответствии ‎с‏ ‎их‏ ‎устремлениями,‏ ‎притворяются, ‎будто‏ ‎они ‎уверены‏ ‎(и ‎были‏ ‎бы‏ ‎готовы ‎объявить‏ ‎об ‎этом ‎во ‎всеуслышание), ‎что‏ ‎дело ‎состоит‏ ‎в‏ ‎„коррупции“.

Каждый ‎общественный ‎акт‏ ‎— ‎это‏ ‎акт ‎утверждения ‎той ‎или‏ ‎иной‏ ‎гегемонии. ‎Первой‏ ‎задачей ‎ведомой‏ ‎группы, ‎по ‎Грамши, ‎является ‎осознание‏ ‎такого‏ ‎положения ‎дел.‏ ‎Осознание ‎неизбежно‏ ‎включает ‎в ‎себя ‎формирование ‎собственной‏ ‎гегемонистской‏ ‎программы,‏ ‎иначе ‎ведомая‏ ‎группа ‎не‏ ‎может ‎отделить‏ ‎себя‏ ‎от ‎правящей‏ ‎группы. ‎Второй ‎шаг ‎— ‎борьба‏ ‎за ‎утверждение‏ ‎своей‏ ‎гегемонии ‎в ‎обществе,‏ ‎то ‎есть‏ ‎борьба ‎за ‎формирование ‎общественного‏ ‎сознания.‏ ‎Такая ‎борьба‏ ‎ведется ‎тотально‏ ‎и ‎перманентно. ‎В ‎ней ‎участвую‏ ‎все,‏ ‎каждый ‎индивид,‏ ‎безотносительно ‎того,‏ ‎осознанно ‎он ‎это ‎делает ‎или‏ ‎неосознанно.

Мировоззрение‏ ‎—‏ ‎идеологично. ‎Каждый‏ ‎общественный ‎акт‏ ‎идеологичен.

Читать: 47+ мин
logo Андрей Малахов

Наш Грамши. Здравый смысл

Антонио ‎Грамши‏ ‎родился ‎22 ‎января ‎1891 ‎года‏ ‎на ‎Сардинии‏ ‎в‏ ‎семье ‎мелкого ‎служащего.‏ ‎Когда ‎Грамши‏ ‎было ‎восемнадцать ‎месяцев, ‎у‏ ‎него‏ ‎начала ‎развиваться‏ ‎болезнь ‎Потта‏ ‎(туберкулез ‎позвоночника), ‎острая ‎фаза ‎болезни‏ ‎пришлась‏ ‎на ‎четырехлетний‏ ‎возраст ‎и‏ ‎протекала ‎тяжело, ‎семья ‎даже ‎начала‏ ‎готовится‏ ‎к‏ ‎похоронам. ‎Грамши‏ ‎выжил, ‎но‏ ‎неоказание ‎должной‏ ‎медицинской‏ ‎помощи ‎привело‏ ‎к ‎образованию ‎горба ‎на ‎спине.

Грамши‏ ‎еще ‎до‏ ‎школы‏ ‎обучается ‎грамоте, ‎много‏ ‎читает. ‎Его‏ ‎отца ‎Франческо ‎Грамши ‎арестовывают‏ ‎в‏ ‎1898 ‎году‏ ‎по ‎обвинениям‏ ‎в ‎растрате ‎и ‎приговаривают ‎к‏ ‎5‏ ‎годам ‎заключения.‏ ‎Считается, ‎что‏ ‎дело ‎было ‎политически ‎мотивировано ‎(отец‏ ‎Грамши‏ ‎поддерживал‏ ‎оппозиционных ‎кандидатов‏ ‎на ‎местных‏ ‎выборах). ‎Грамши‏ ‎с‏ ‎отличием ‎заканчивает‏ ‎начальную ‎школу ‎и ‎на ‎два‏ ‎года ‎оставляет‏ ‎учебу,‏ ‎работая ‎курьером ‎в‏ ‎Земельной ‎кадастровой‏ ‎конторе, ‎чтобы ‎поддержать ‎семью.‏ ‎После‏ ‎освобождения ‎отца,‏ ‎Грамши ‎поступает‏ ‎в ‎гимназию, ‎которую ‎закончит ‎в‏ ‎1908‏ ‎году.

В ‎1908‏ ‎году ‎семья‏ ‎Грамши ‎переезжает ‎в ‎столицу ‎Сардинии‏ ‎город‏ ‎Кальяри,‏ ‎где ‎Антонио‏ ‎продолжает ‎обучение‏ ‎в ‎местном‏ ‎лицее.‏ ‎Здесь ‎Грамши‏ ‎сближается ‎со ‎своим ‎старшим ‎братом‏ ‎Дженнаро, ‎который‏ ‎к‏ ‎тому ‎моменту ‎отслужил‏ ‎в ‎армии‏ ‎и ‎стал ‎социалистом ‎(на‏ ‎данном‏ ‎этапе ‎не‏ ‎было ‎разделения‏ ‎понятий ‎социалист ‎и ‎коммунист). ‎По‏ ‎инициативе‏ ‎брата ‎Грамши‏ ‎знакомится ‎с‏ ‎лидерами ‎сардинских ‎социалистов, ‎вступает ‎в‏ ‎левый‏ ‎кружок‏ ‎«Антиклерикальная ‎ассоциация‏ ‎авангарда».

В ‎это‏ ‎же ‎время‏ ‎Грамши‏ ‎начинает ‎читать‏ ‎Маркса ‎(в ‎французском ‎переводе) ‎и‏ ‎печататься ‎в‏ ‎местной‏ ‎газете ‎сардинских ‎автономистов‏ ‎«Сардинский ‎Союз».‏ ‎Формирование ‎итальянской ‎нации ‎в‏ ‎начале‏ ‎ХХ ‎века‏ ‎не ‎было‏ ‎завершено ‎и ‎сопровождалось ‎рядом ‎конфликтов‏ ‎между‏ ‎центром ‎и‏ ‎периферией ‎(одной‏ ‎из ‎которых ‎была ‎Сардиния), ‎болезненно‏ ‎воспринимавшей‏ ‎унификацию‏ ‎(стирание ‎региональных‏ ‎особенностей) ‎и‏ ‎экономическое ‎подчинение‏ ‎центру.‏ ‎Грамши ‎считал,‏ ‎что ‎перекос ‎в ‎развитии ‎северной‏ ‎и ‎южной‏ ‎Италии,‏ ‎помимо ‎всего ‎прочего,‏ ‎обусловлен ‎эксплуатацией‏ ‎юга ‎— ‎севером, ‎которая‏ ‎цементировала‏ ‎неразвитостью ‎юга‏ ‎относительно ‎севера.

Грамши‏ ‎с ‎отличием ‎заканчивает ‎лицей ‎и,‏ ‎пройдя‏ ‎отбор, ‎получает‏ ‎стипендию ‎Туринского‏ ‎университета, ‎где ‎поступает ‎на ‎филологический‏ ‎факультет.‏ ‎Также‏ ‎одним ‎из‏ ‎стипендиатов ‎становится‏ ‎Пальмиро ‎Тольятти,‏ ‎позднее‏ ‎сменивший ‎Грамши‏ ‎на ‎посту ‎главы ‎Итальянской ‎коммунистической‏ ‎партии.

В ‎студенческие‏ ‎годы‏ ‎Грамши ‎проходит ‎через‏ ‎крайнюю ‎нищету‏ ‎(стресс ‎и ‎физическое ‎истощение‏ ‎были‏ ‎таковы, ‎что‏ ‎Грамши ‎на‏ ‎несколько ‎месяцев ‎терял ‎дар ‎речи),‏ ‎делает‏ ‎успехи ‎в‏ ‎учебе ‎и‏ ‎вступает ‎в ‎туринскую ‎секцию ‎Итальянской‏ ‎социалистической‏ ‎партии.

Грамши‏ ‎начинает ‎публиковаться‏ ‎в ‎партийной‏ ‎социалистической ‎прессе,‏ ‎становится‏ ‎известным ‎политическим‏ ‎комментатором, ‎театральным ‎и ‎литературным ‎критиком.‏ ‎Параллельно ‎читает‏ ‎лекции‏ ‎о ‎марксизме ‎рабочим.

Грамши‏ ‎становится ‎знатоком‏ ‎итальянской ‎философии ‎и ‎культуры.‏ ‎Существенное‏ ‎влияние ‎на‏ ‎него ‎оказали‏ ‎основоположник ‎итальянского ‎марксизма ‎Антонио ‎Лабриола,‏ ‎выдвинувший‏ ‎теорию ‎«философии‏ ‎практики», ‎крупнейший‏ ‎итальянский ‎гегельянец ‎Бенедетто ‎Кроче, ‎совершивший‏ ‎«революцию»‏ ‎против‏ ‎позитивизма ‎и‏ ‎его ‎учитель‏ ‎в ‎университете,‏ ‎филолог‏ ‎и ‎выдающийся‏ ‎знаток ‎Данте ‎профессор ‎Умберто ‎Космо.

Когда‏ ‎Италия ‎вступает‏ ‎в‏ ‎Первую ‎мировую ‎войну,‏ ‎Итальянская ‎социалистическая‏ ‎партия ‎занимает ‎позицию ‎«абсолютного‏ ‎нейтралитета»,‏ ‎не ‎поддерживая‏ ‎войну, ‎но‏ ‎и ‎не ‎агитируя ‎против. ‎По‏ ‎вопросу‏ ‎войны ‎в‏ ‎партии ‎произошел‏ ‎раскол. ‎Тольятти ‎и ‎Грамши ‎на‏ ‎тот‏ ‎момент‏ ‎не ‎играли‏ ‎значимой ‎роли‏ ‎в ‎партийной‏ ‎жизни,‏ ‎но ‎их‏ ‎выбор ‎показателен. ‎Тольятти ‎ушел ‎добровольцем‏ ‎на ‎фронт.‏ ‎Грамши‏ ‎выдвинул ‎концепцию ‎«активного‏ ‎и ‎действенного‏ ‎нейтралитета», ‎которая ‎с ‎оговорками‏ ‎была‏ ‎ближе ‎к‏ ‎позиции ‎«интервента»‏ ‎Бенито ‎Муссолини, ‎требовавшего ‎поддержки ‎социалистами‏ ‎вступления‏ ‎Италии ‎в‏ ‎войну. ‎Грамши‏ ‎аргументировал ‎такое ‎решение ‎тем, ‎что‏ ‎таким‏ ‎образом‏ ‎ускорится ‎самоорганизация‏ ‎пролетариата ‎и‏ ‎его ‎приход‏ ‎к‏ ‎власти.

Муссолини ‎начинал‏ ‎как ‎социалист ‎и ‎на ‎момент‏ ‎дебатов ‎по‏ ‎Первой‏ ‎мировой ‎войне ‎был‏ ‎главным ‎редактором‏ ‎центрального ‎печатного ‎органа ‎Итальянской‏ ‎социалистической‏ ‎партии ‎газеты‏ ‎«Аванти!». ‎За‏ ‎несанкционированную ‎провоенную ‎агитацию ‎Муссолини ‎был‏ ‎снят‏ ‎с ‎поста‏ ‎главного ‎редактора‏ ‎и ‎впоследствии ‎исключен ‎из ‎партии.

Грамши‏ ‎заканчивает‏ ‎учебу‏ ‎в ‎университете‏ ‎в ‎1914‏ ‎году, ‎формально‏ ‎не‏ ‎получив ‎диплома,‏ ‎и ‎посвящает ‎себя ‎журналистике ‎и‏ ‎политике. ‎Возглавляет‏ ‎редакцию‏ ‎социалистической ‎еженедельной ‎газеты‏ ‎«Крик ‎народа»,‏ ‎входит ‎в ‎состав ‎редакции‏ ‎туринского‏ ‎издания ‎«Аванти!»,‏ ‎организует ‎перевод‏ ‎и ‎распространение ‎статей ‎Ленина ‎и‏ ‎Троцкого.

Грамши‏ ‎восхищался ‎Лениным‏ ‎до ‎революции. «Ленин‏ ‎— ‎это ‎наиболее ‎социалистический, ‎наиболее‏ ‎революционный‏ ‎из‏ ‎вождей ‎русских‏ ‎социалистов. ‎Он‏ ‎представляет ‎среди‏ ‎русских‏ ‎социалистических ‎партий‏ ‎ту ‎партию, ‎которая ‎наиболее ‎глубоко‏ ‎знает ‎нужду‏ ‎и‏ ‎тревогу, ‎разделяет ‎стремления‏ ‎и ‎надежды‏ ‎мирового ‎пролетариата ‎вообще, ‎итальянского‏ ‎пролетариата‏ ‎в ‎частности…‏ ‎Совершенно ‎понятна‏ ‎поэтому ‎ярость, ‎которую ‎Ленин ‎вызывает‏ ‎у‏ ‎буржуазной ‎и‏ ‎консервативной ‎печати,‏ ‎так ‎же ‎как ‎логична ‎наша‏ ‎глубокая‏ ‎симпатия‏ ‎к ‎Ленину.‏ ‎Мы ‎рады‏ ‎в ‎братской‏ ‎солидарности‏ ‎разделять ‎с‏ ‎ним ‎оскорбления ‎и ‎брань, ‎которыми‏ ‎тщетно ‎пытаются‏ ‎очернить‏ ‎его ‎благородный ‎облик», — писал‏ ‎Грамши ‎в‏ ‎редакционной ‎статье ‎газеты ‎«Крик‏ ‎народа»,‏ ‎опубликованной ‎29‏ ‎апреля ‎1917‏ ‎года.

К ‎моменту ‎совершения ‎Великой ‎Октябрьской‏ ‎социалистической‏ ‎революции ‎Грамши‏ ‎является ‎секретарем‏ ‎туринской ‎секции ‎Итальянской ‎социалистической ‎партии‏ ‎и‏ ‎одним‏ ‎из ‎ключевых‏ ‎левых ‎журналистов‏ ‎страны.

Грамши ‎приветствует‏ ‎Великую‏ ‎Октябрьскую ‎социалистическую‏ ‎революцию, ‎подчеркивая, ‎что ‎большевики ‎—‏ ‎спасители ‎России,‏ ‎совершившие‏ ‎революцию ‎не ‎по‏ ‎Марксу ‎и‏ ‎в ‎то ‎же ‎время‏ ‎открывшие‏ ‎новые ‎горизонты‏ ‎для ‎марксизма,‏ ‎сделавшие ‎пролетарскую ‎революцию ‎возможной ‎не‏ ‎только‏ ‎в ‎ядре‏ ‎капиталистического ‎мира,‏ ‎но ‎и ‎на ‎его ‎периферии.

Революция‏ ‎против‏ ‎«Капитала»‏ ‎Карла ‎Маркса https://sponsr.ru/friend_ru/81021/Revoluciya_protiv_Kapitala_Karla_Marksa/

Грамши‏ ‎входит ‎во‏ ‎фракцию ‎«непримиримых‏ ‎революционеров»,‏ ‎выступает ‎против‏ ‎курса ‎руководства ‎Итальянской ‎социалистической ‎партии‏ ‎на ‎реформизм‏ ‎(встраивание‏ ‎в ‎буржуазную ‎демократию‏ ‎и ‎путь‏ ‎постепенных ‎реформ ‎без ‎революции),‏ ‎выливающийся‏ ‎в ‎пассивную‏ ‎общественно-политическую ‎позицию‏ ‎партии ‎и ‎ее ‎неспособность ‎повлиять‏ ‎на‏ ‎процессы ‎в‏ ‎стране.

Вместе ‎с‏ ‎Тольятти ‎и ‎другими ‎соратниками ‎Грамши‏ ‎основал‏ ‎новую‏ ‎еженедельную ‎газету‏ ‎«Новый ‎порядок»,‏ ‎первый ‎номер‏ ‎которой‏ ‎вышел ‎1‏ ‎мая ‎1919 ‎года. ‎Газета ‎была‏ ‎нацелена ‎на‏ ‎расширение‏ ‎левого ‎фронта, ‎включение‏ ‎в ‎него‏ ‎крестьянства, ‎других ‎потенциально ‎союзных‏ ‎сил.

Послевоенные‏ ‎1919–1920 ‎годы‏ ‎стали ‎«Красным‏ ‎двухлетием» ‎в ‎Италии. ‎Рабочие ‎устраивали‏ ‎массовые‏ ‎забастовки ‎и‏ ‎регулярно ‎захватывали‏ ‎фабрики, ‎контроль ‎над ‎которыми ‎передавался‏ ‎стихийно‏ ‎создаваемым‏ ‎заводским ‎комитетам.‏ ‎Наиболее ‎активную‏ ‎политическую ‎роль‏ ‎в‏ ‎протестах ‎играли‏ ‎анархо-синдикалисты. ‎Промышленно ‎развитый ‎Турин ‎был‏ ‎центром ‎выступлений‏ ‎рабочих.

Грамши‏ ‎в ‎это ‎время‏ ‎выдвигает ‎теорию‏ ‎«заводской ‎демократии», ‎проводя ‎параллель‏ ‎между‏ ‎советами ‎в‏ ‎России ‎и‏ ‎заводскими ‎комитетами ‎в ‎Италии, ‎призывая‏ ‎расширять‏ ‎их ‎деятельность‏ ‎и ‎наделять‏ ‎их ‎политической ‎властью. ‎Газета ‎«Новый‏ ‎порядок»‏ ‎становится‏ ‎популярной ‎в‏ ‎Турине.

Ленин ‎на‏ ‎Втором ‎конгрессе‏ ‎Коминтерна‏ ‎в ‎1920‏ ‎году ‎выступает ‎в ‎поддержку ‎Грамши‏ ‎и ‎резко‏ ‎осуждает‏ ‎руководство ‎Итальянской ‎социалистической‏ ‎партии.

Цитата ‎из‏ ‎выступления ‎Ленина: ‎«Мы ‎просто‏ ‎должны‏ ‎сказать ‎итальянским‏ ‎товарищам, ‎что‏ ‎направлению ‎Коммунистического ‎Интернационала ‎соответствует ‎направление‏ ‎членов‏ ‎„Нового ‎порядка“,‏ ‎а ‎не‏ ‎теперешнее ‎большинство ‎руководителей ‎социалистической ‎партии‏ ‎и‏ ‎их‏ ‎парламентской ‎фракции.‏ ‎Утверждают, ‎будто‏ ‎они ‎хотят‏ ‎защитить‏ ‎пролетариат ‎от‏ ‎реакции. ‎Чернов, ‎меньшевики ‎и ‎многие‏ ‎другие ‎в‏ ‎России‏ ‎тоже ‎„защищают“ ‎пролетариат‏ ‎от ‎реакции,‏ ‎что, ‎однако, ‎еще ‎не‏ ‎довод‏ ‎за ‎принятие‏ ‎их ‎в‏ ‎нашу ‎среду.

Поэтому ‎мы ‎должны ‎сказать‏ ‎итальянским‏ ‎товарищам ‎и‏ ‎всем ‎партиям,‏ ‎имеющим ‎правое ‎крыло: ‎эта ‎реформистская‏ ‎тенденция‏ ‎не‏ ‎имеет ‎ничего‏ ‎общего ‎с‏ ‎коммунизмом.

Мы ‎просим‏ ‎вас,‏ ‎итальянские ‎товарищи,‏ ‎созвать ‎съезд ‎и ‎предложить ‎на‏ ‎нем ‎наши‏ ‎тезисы‏ ‎и ‎резолюции. ‎И‏ ‎я ‎уверен,‏ ‎что ‎итальянские ‎рабочие ‎пожелают‏ ‎остаться‏ ‎в ‎Коммунистическом‏ ‎Интернационале».

По ‎существу,‏ ‎Ленин ‎призвал ‎к ‎перевороту ‎в‏ ‎Итальянской‏ ‎социалистической ‎партии‏ ‎— ‎смещению‏ ‎действующего ‎руководства ‎и ‎передаче ‎власти‏ ‎в‏ ‎руки‏ ‎группы, ‎олицетворяемой‏ ‎Грамши.

В ‎1920‏ ‎году ‎в‏ ‎Италии‏ ‎сложилась ‎предреволюционная‏ ‎ситуация. ‎Туринские ‎рабочие ‎взяли ‎под‏ ‎контроль ‎значительную‏ ‎часть‏ ‎заводов ‎(по ‎некоторым‏ ‎оценкам, ‎все‏ ‎крупные ‎заводы ‎в ‎городе‏ ‎перешли‏ ‎под ‎контроль‏ ‎заводских ‎комитетов).‏ ‎Зачаток ‎пролетарской ‎революции ‎поддерживают ‎анархо-синдикалисты.‏ ‎Но‏ ‎Итальянская ‎социалистическая‏ ‎партия ‎не‏ ‎решается ‎вступить ‎в ‎борьбу ‎за‏ ‎власть‏ ‎и‏ ‎вместе ‎с‏ ‎профсоюзами ‎вступает‏ ‎в ‎переговоры‏ ‎с‏ ‎властями ‎по‏ ‎«нормализации» ‎ситуации, ‎сводя ‎повестку ‎к‏ ‎улучшению ‎жизни‏ ‎рабочих.‏ ‎Туринское ‎выступление ‎не‏ ‎получает ‎организованной‏ ‎всеитальянской ‎поддержки ‎и ‎сворачивается‏ ‎через‏ ‎несколько ‎недель.‏ ‎Фактически ‎итальянские‏ ‎социалисты ‎отказались ‎от ‎борьбы ‎за‏ ‎власть.

Ведущая‏ ‎итальянская ‎буржуазная‏ ‎газета ‎Corriere‏ ‎della ‎Sera ‎(«Вечерний ‎курьер») ‎писала‏ ‎по‏ ‎этому‏ ‎поводу ‎в‏ ‎сентябре ‎1920‏ ‎года: ‎«Революция‏ ‎не‏ ‎совершилась, ‎но‏ ‎не ‎потому, ‎что ‎мы ‎сумели‏ ‎ей ‎противостоять,‏ ‎а‏ ‎потому, ‎что ‎Конфедерация‏ ‎труда ‎[профсоюзное‏ ‎движение, ‎связанное ‎с ‎Итальянской‏ ‎социалистической‏ ‎партией] ‎ее‏ ‎не ‎захотела…».

21 января‏ ‎1921 ‎года ‎на ‎съезде ‎Итальянской‏ ‎социалистической‏ ‎партии ‎в‏ ‎Ливорно ‎происходит‏ ‎раскол. ‎Коммунисты, ‎в ‎том ‎числе,‏ ‎ориентируясь‏ ‎на‏ ‎позицию ‎Второго‏ ‎конгресса ‎Коминтерна‏ ‎(Ленина), ‎демонстративно‏ ‎покидают‏ ‎съезд ‎и‏ ‎переходят ‎в ‎соседнее ‎здание ‎театра‏ ‎Сан-Марко, ‎в‏ ‎котором‏ ‎учреждают ‎Итальянскую ‎коммунистическую‏ ‎партию. ‎Генеральным‏ ‎секретарем ‎партии ‎избирается ‎Амадео‏ ‎Бордига.‏ ‎Грамши ‎избирается‏ ‎в ‎ЦК‏ ‎партии, ‎его ‎газета ‎«Новый ‎порядок»‏ ‎становится‏ ‎центральным ‎печатным‏ ‎органом ‎Итальянской‏ ‎коммунистической ‎партии.

Между ‎Бордигой ‎и ‎Грамши‏ ‎разворачивается‏ ‎политическая‏ ‎и ‎идеологическая‏ ‎внутрипартийная ‎борьба.‏ ‎В ‎июне‏ ‎1922‏ ‎года ‎Грамши‏ ‎был ‎направлен ‎в ‎Россию ‎в‏ ‎качестве ‎делегата‏ ‎Итальянской‏ ‎коммунистической ‎партии ‎в‏ ‎Исполнительном ‎комитете‏ ‎Коминтерна, ‎для ‎участия ‎в‏ ‎его‏ ‎Московской ‎конференции.

Грамши‏ ‎пробудет ‎в‏ ‎России ‎около ‎полутора ‎лет. ‎За‏ ‎это‏ ‎время ‎он‏ ‎познакомится ‎с‏ ‎Лениным, ‎другими ‎лидерами ‎большевиков ‎и‏ ‎женится‏ ‎на‏ ‎Юлии ‎Шухт,‏ ‎дочери ‎Аполлона‏ ‎Шухта, ‎дворянина-народовольца-большевика‏ ‎и‏ ‎друга ‎Ленина.‏ ‎В ‎конце ‎1923 ‎года ‎Грамши‏ ‎уедет ‎в‏ ‎Вену‏ ‎уже ‎в ‎качестве‏ ‎будущего ‎лидера‏ ‎партии.

В ‎октябре ‎1922 ‎года‏ ‎Муссолини‏ ‎совершит ‎«марш‏ ‎на ‎Рим»,‏ ‎в ‎результате ‎которого ‎исполнительная ‎власть‏ ‎без‏ ‎сопротивления ‎падет‏ ‎к ‎его‏ ‎ногам. ‎Король ‎Италии ‎Виктор-Эммануил ‎назначает‏ ‎Муссолини‏ ‎премьер-министром‏ ‎Италии. ‎Согласно‏ ‎распространенной ‎версии,‏ ‎приход ‎Муссолини‏ ‎к‏ ‎власти ‎стал‏ ‎следствием ‎реакции ‎буржуазии ‎и ‎крупных‏ ‎землевладельцев ‎на‏ ‎«Красное‏ ‎двухлетие», ‎недопущение ‎которого‏ ‎поручили ‎фашистам.

Итальянские‏ ‎коммунисты ‎во ‎главе ‎с‏ ‎Бордигой‏ ‎в ‎первые‏ ‎годы ‎восприняли‏ ‎фашистов ‎как ‎«смену ‎руководящего ‎состава‏ ‎буржуазного‏ ‎класса», ‎не‏ ‎представляющую ‎собой‏ ‎принципиальной ‎новизны. ‎Бордигу ‎арестовывают ‎в‏ ‎феврале‏ ‎1923‏ ‎года ‎по‏ ‎обвинению ‎в‏ ‎«заговоре ‎против‏ ‎государства».‏ ‎Бордига ‎выходит‏ ‎из ‎состава ‎ЦК ‎партии ‎и‏ ‎после ‎освобождения‏ ‎в‏ ‎том ‎же ‎году‏ ‎не ‎претендует‏ ‎на ‎возвращения ‎на ‎пост‏ ‎генсека.

Грамши‏ ‎в ‎апреле‏ ‎1924 ‎году‏ ‎избирают ‎по ‎партийным ‎спискам ‎в‏ ‎парламент.‏ ‎Получив ‎депутатскую‏ ‎неприкосновенность, ‎Грамши‏ ‎возвращается ‎в ‎Италию. ‎В ‎августе‏ ‎1924‏ ‎года‏ ‎Грамши ‎избирают‏ ‎генеральным ‎секретарем‏ ‎Итальянской ‎коммунистической‏ ‎партии.

При‏ ‎поддержке ‎Коминтерна‏ ‎начинается ‎«большевизация» ‎итальянской ‎компартии. ‎Грамши‏ ‎в ‎своем‏ ‎письме‏ ‎от ‎12 ‎июля‏ ‎1925 ‎года‏ ‎следующим ‎образом ‎характеризует ‎происходящее.

Цитата:‏ ‎«На‏ ‎съезде ‎мы‏ ‎получили ‎подавляющее‏ ‎большинство: ‎партия ‎оказалась ‎более ‎большевистской,‏ ‎чем‏ ‎можно ‎было‏ ‎предполагать, ‎и‏ ‎очень ‎энергично ‎реагировала ‎на ‎фракционизм‏ ‎бордигианских‏ ‎экстремистов.‏ ‎Наша ‎политическая‏ ‎линия ‎уже‏ ‎одержала ‎победу‏ ‎внутри‏ ‎партии, ‎поскольку‏ ‎экстремистское ‎течение ‎раскололось ‎и ‎большинство‏ ‎ответственных ‎его‏ ‎участников‏ ‎примкнуло ‎к ‎платформе‏ ‎Интернационала, ‎а‏ ‎также ‎среди ‎трудящихся ‎масс,‏ ‎поскольку‏ ‎наша ‎партия‏ ‎завоевала ‎большое‏ ‎влияние ‎и ‎руководит ‎извне ‎массой‏ ‎членов‏ ‎других ‎партий».

На‏ ‎Лионском ‎конгрессе‏ ‎в ‎январе ‎1926 ‎года ‎тезисы‏ ‎Грамши,‏ ‎призывающие‏ ‎к ‎единому‏ ‎фронту ‎с‏ ‎демократическими ‎силами‏ ‎и‏ ‎с ‎крестьянством‏ ‎для ‎свержения ‎фашистской ‎диктатуры, ‎были‏ ‎приняты ‎партией.‏ ‎Курс‏ ‎Бордиги ‎был ‎отвергнут.‏ ‎Критики ‎назвали‏ ‎данное ‎решение ‎«победой ‎сталинской‏ ‎партии».

Грамши‏ ‎критиковал ‎Троцкого,‏ ‎когда ‎тот‏ ‎начал ‎конфликтовать ‎с ‎Лениным. ‎И‏ ‎сравнивал‏ ‎Троцкого ‎с‏ ‎Бордигой ‎(оба‏ ‎выступали ‎с ‎позиции ‎«чистоты ‎марксизма»).‏ ‎Грамши‏ ‎осуждает‏ ‎Троцкого ‎и‏ ‎в ‎его‏ ‎конфликте ‎со‏ ‎Сталиным.‏ ‎Бордига, ‎в‏ ‎свою ‎очередь, ‎поддержал ‎Троцкого ‎и‏ ‎многие ‎годы‏ ‎спустя‏ ‎разоблачал ‎сталинский ‎СССР‏ ‎как ‎«госкапитализм».‏ ‎Но ‎к ‎Сталину ‎Грамши‏ ‎относился‏ ‎более ‎осторожно,‏ ‎чем ‎к‏ ‎Ленину. ‎По ‎поручению ‎политбюро ‎партии‏ ‎Грамши‏ ‎написал ‎письмо‏ ‎руководству ‎СССР,‏ ‎в ‎котором ‎осудил ‎Троцкого, ‎но‏ ‎в‏ ‎то‏ ‎же ‎время‏ ‎призвал ‎не‏ ‎линчевать ‎партийную‏ ‎оппозицию‏ ‎и ‎не‏ ‎допускать ‎концентрации ‎власти ‎в ‎руках‏ ‎Сталина. ‎Тольятти,‏ ‎ответственный‏ ‎за ‎отправку ‎письма,‏ ‎заблокировал ‎его.‏ ‎Что ‎привело ‎к ‎конфликту‏ ‎между‏ ‎Грамши ‎и‏ ‎Тольятти.

Параллельно ‎в‏ ‎Италии ‎устанавливается ‎фашистская ‎диктатура.

6 апреля ‎1924‏ ‎года‏ ‎фашисты ‎выигрывают‏ ‎выборы ‎и‏ ‎получают ‎монобольшинство ‎в ‎парламенте ‎Италии.‏ ‎Партия‏ ‎Муссолини‏ ‎получает ‎355‏ ‎из ‎535‏ ‎депутатских ‎мандатов.‏ ‎Итальянская‏ ‎коммунистическая ‎партия‏ ‎получает ‎19 ‎мандатов.

10 июня ‎1924 ‎года‏ ‎мафия ‎по‏ ‎поручению‏ ‎фашистского ‎правительства ‎похищает‏ ‎и ‎убивает‏ ‎депутата ‎парламента, ‎генерального ‎секретаря‏ ‎Социалистической‏ ‎унитарной ‎партии‏ ‎(сочетавшей ‎реформистские‏ ‎социалистические ‎и ‎демократические ‎взгляды) ‎Джакомо‏ ‎Маттеотти.‏ ‎Италия ‎погружается‏ ‎в ‎политический‏ ‎кризис: ‎в ‎стране ‎начинает ‎всеобщая‏ ‎забастовка,‏ ‎основная‏ ‎часть ‎оппозиции‏ ‎(123 ‎депутата,‏ ‎включая ‎коммунистов)‏ ‎покидает‏ ‎парламент.

Но ‎в‏ ‎дальнейшем ‎оппозиция, ‎вопреки ‎позиции ‎коммунистов‏ ‎и ‎лично‏ ‎Грамши,‏ ‎не ‎делает ‎ставку‏ ‎на ‎народное‏ ‎восстание. ‎То ‎есть ‎отказывается‏ ‎от‏ ‎попытки ‎взять‏ ‎власть. ‎Попытки‏ ‎политическим ‎путем ‎сместить ‎Муссолини ‎с‏ ‎поста‏ ‎премьер-министра ‎проваливаются.‏ ‎В ‎итоге‏ ‎Муссолини ‎ограничивается ‎сменой ‎руководства ‎полиции‏ ‎и‏ ‎другими‏ ‎кадровыми ‎решениями.‏ ‎Стабильность ‎власти‏ ‎фашистского ‎правительства‏ ‎восстанавливается.

Грамши‏ ‎12 ‎января‏ ‎1925 ‎года ‎следующим ‎образом ‎характеризовал‏ ‎общественно-политическую ‎обстановку‏ ‎в‏ ‎Италии ‎на ‎тот‏ ‎момент. ‎«Я‏ ‎живу ‎интенсивнейшей ‎жизнью, ‎подстегиваемый‏ ‎стремительно‏ ‎развивающимися ‎событиями.‏ ‎Нельзя, ‎однако,‏ ‎предвидеть ‎в ‎ближайшем ‎будущем ‎крах‏ ‎фашизма‏ ‎как ‎режима‏ ‎— ‎разве‏ ‎только ‎как ‎фашистского ‎правительства… ‎Мы‏ ‎в‏ ‎Италии‏ ‎переживаем ‎фазу,‏ ‎какой, ‎мне‏ ‎кажется, ‎не‏ ‎знала‏ ‎ни ‎одна‏ ‎другая ‎страна, ‎— ‎фазу, ‎полную‏ ‎неожиданностей, ‎потому‏ ‎что‏ ‎фашизму ‎удалось ‎осуществить‏ ‎свою ‎цель:‏ ‎уничтожить ‎все ‎организации ‎и,‏ ‎следовательно,‏ ‎все ‎возможности‏ ‎для ‎того,‏ ‎чтобы ‎массы ‎могли ‎выразить ‎свою‏ ‎волю.‏ ‎Это ‎положение‏ ‎ясно ‎огромному‏ ‎большинству…», — пишет ‎Грамши ‎в ‎письме ‎своей‏ ‎жене.

Из‏ ‎письма‏ ‎Грамши ‎следует,‏ ‎что ‎власть‏ ‎фашистов ‎в‏ ‎Италии‏ ‎была ‎фундаментальной.‏ ‎И ‎даже ‎отставка ‎фашистского ‎правительства‏ ‎не ‎привела‏ ‎бы‏ ‎к ‎падению ‎фашистского‏ ‎режима, ‎т.‏ ‎е. ‎он ‎был ‎прочно‏ ‎укоренен‏ ‎в ‎стране.

8 ноября‏ ‎1926 ‎года‏ ‎Грамши ‎был ‎арестован ‎вместе ‎с‏ ‎другими‏ ‎депутатами-коммунистами ‎по‏ ‎обвинениям ‎в‏ ‎подготовке ‎революции. ‎В ‎ожидании ‎суда‏ ‎Грамши‏ ‎был‏ ‎на ‎несколько‏ ‎месяцев ‎отправлен‏ ‎в ‎ссылку‏ ‎на‏ ‎сицилийский ‎остров‏ ‎Устика, ‎после ‎чего ‎переведен ‎в‏ ‎тюрьму ‎Сан-Витторе‏ ‎в‏ ‎Милане. ‎В ‎миланской‏ ‎тюрьме ‎Грамши‏ ‎получает ‎разрешение ‎читать ‎книги‏ ‎и‏ ‎писать ‎два‏ ‎письма ‎в‏ ‎неделю, ‎так ‎начинается ‎его ‎переписка‏ ‎с‏ ‎родными. ‎Последующий‏ ‎перевод ‎в‏ ‎другую ‎тюрьму ‎временно ‎оборвет ‎такую‏ ‎возможность.

Советский‏ ‎Союз‏ ‎через ‎посредничество‏ ‎Ватикана ‎предпринял‏ ‎попытку ‎освободить/обменять‏ ‎Грамши,‏ ‎но ‎она‏ ‎не ‎увенчалась ‎успехом.

В ‎мае ‎1928‏ ‎года ‎специальный‏ ‎трибунал‏ ‎в ‎Риме ‎приговорил‏ ‎Грамши ‎к‏ ‎20 ‎годам, ‎4 ‎месяцам‏ ‎и‏ ‎5 ‎дням‏ ‎тюремного ‎заключения.‏ ‎«Мы ‎должны ‎на ‎двадцать ‎лет‏ ‎лишить‏ ‎этот ‎мозг‏ ‎возможности ‎работать!», — заявил‏ ‎прокурор ‎Изгро, ‎комментируя ‎судебный ‎процесс.

Грамши‏ ‎выступает‏ ‎против‏ ‎решения ‎Шестого‏ ‎конгресса ‎Коминтерна,‏ ‎прошедшего ‎с‏ ‎17‏ ‎июля ‎по‏ ‎1 ‎сентября ‎1928 ‎года ‎в‏ ‎Москве. ‎Коминтерн‏ ‎выступил‏ ‎против ‎коалиций ‎коммунистов‏ ‎с ‎социал-демократами,‏ ‎которые ‎были ‎названы ‎«социал-фашизмом».‏ ‎Отказ‏ ‎от ‎коалиций‏ ‎с ‎демократическими‏ ‎силами ‎противоречил ‎убеждению ‎Грамши ‎в‏ ‎необходимости‏ ‎широких ‎альянсов.‏ ‎За ‎свою‏ ‎позицию ‎Грамши ‎подвергся ‎остракизму ‎со‏ ‎стороны‏ ‎других‏ ‎заключенных-коммунистов.

Грамши ‎стал‏ ‎широко ‎известным‏ ‎в ‎Европе‏ ‎мучеником‏ ‎за ‎свои‏ ‎убеждения, ‎за ‎него ‎заступаются ‎как‏ ‎социалисты, ‎так‏ ‎и‏ ‎демократы. ‎В ‎феврале‏ ‎1929 ‎года‏ ‎Грамши ‎по ‎решению ‎министерства‏ ‎внутренних‏ ‎дел ‎предоставляют‏ ‎отдельную ‎камеру,‏ ‎разрешают ‎читать ‎и ‎писать. ‎Так‏ ‎Грамши‏ ‎начал ‎писать‏ ‎свой ‎главный‏ ‎текст ‎— ‎«Тюремные ‎тетради».

В ‎тюрьме‏ ‎у‏ ‎Грамши‏ ‎резко ‎ухудшается‏ ‎и ‎без‏ ‎того ‎не‏ ‎лучшее‏ ‎состояние ‎здоровья.‏ ‎В ‎европейской ‎прессе ‎разворачивается ‎широкая‏ ‎кампания ‎за‏ ‎освобождение‏ ‎Грамши. ‎Правительство ‎Муссолини‏ ‎намекает ‎на‏ ‎возможность ‎досрочного ‎освобождения, ‎если‏ ‎Грамши‏ ‎напишет ‎прошение‏ ‎о ‎помиловании‏ ‎на ‎имя ‎Муссолини. ‎Но ‎он‏ ‎долгое‏ ‎время ‎отказывался‏ ‎сделать ‎это.

После‏ ‎очередного ‎витка ‎ухудшения ‎здоровья, ‎Грамши‏ ‎пишет‏ ‎прошение‏ ‎о ‎помиловании‏ ‎и ‎в‏ ‎октябре ‎1933‏ ‎года‏ ‎его ‎переводят‏ ‎в ‎государственную ‎клинику, ‎без ‎права‏ ‎покидать ‎палату‏ ‎(на‏ ‎окне ‎были ‎решетки).

СССР‏ ‎в ‎1934‏ ‎году ‎предпринимает ‎еще ‎одну‏ ‎дипломатическую‏ ‎попытку ‎освободить‏ ‎Грамши, ‎но‏ ‎она ‎также ‎заканчивается ‎неудачей.

В ‎1935‏ ‎году‏ ‎Грамши ‎переводят‏ ‎в ‎частную‏ ‎клинику ‎в ‎Милане, ‎к ‎этому‏ ‎моменту‏ ‎его‏ ‎здоровье ‎настолько‏ ‎подорвано, ‎что‏ ‎он ‎прекращает‏ ‎писать‏ ‎«Тюремные ‎тетради»‏ ‎и ‎ограничивается ‎личной ‎перепиской ‎с‏ ‎близкими.

25 марта ‎1937‏ ‎года‏ ‎Грамши ‎в ‎личной‏ ‎беседе ‎сообщает‏ ‎своему ‎другу ‎Пьеро ‎Сраффе‏ ‎о‏ ‎намерении ‎эмигрировать‏ ‎в ‎СССР‏ ‎после ‎полного ‎освобождения.

21 апреля ‎1937 ‎года‏ ‎истек‏ ‎срок ‎заключения‏ ‎Грамши.

25 апреля ‎1937‏ ‎года ‎у ‎Грамши ‎происходит ‎кровоизлияние‏ ‎в‏ ‎мозг.

27 апреля‏ ‎1937 ‎года‏ ‎Грамши ‎скончался‏ ‎в ‎возрасте‏ ‎46‏ ‎лет.

У ‎Грамши‏ ‎было ‎двое ‎сыновей, ‎которые ‎родились‏ ‎в ‎России.‏ ‎Внук‏ ‎Грамши, ‎названный ‎в‏ ‎честь ‎деда,‏ ‎живет ‎в ‎Москве.

Грамши ‎был‏ ‎просоветским‏ ‎политиком, ‎можно‏ ‎даже ‎сказать,‏ ‎что ‎он ‎был ‎советской ‎ставкой‏ ‎в‏ ‎итальянской ‎политике.‏ ‎В ‎русскоязычных‏ ‎источниках ‎данный ‎вопрос ‎почти ‎не‏ ‎освещается,‏ ‎но‏ ‎по ‎ряду‏ ‎косвенных ‎факторов‏ ‎можно ‎выдвинуть‏ ‎гипотезу‏ ‎о ‎том,‏ ‎что ‎Москва ‎способствовала ‎приходу ‎Грамши‏ ‎и ‎затем‏ ‎Тольятти‏ ‎на ‎пост ‎генсека‏ ‎Итальянской ‎коммунистической‏ ‎партии, ‎в ‎рамках ‎курса‏ ‎на‏ ‎в ‎целом‏ ‎вовлечение ‎итальянских‏ ‎коммунистов ‎в ‎Коминтерн.

Трудно ‎сказать, ‎что‏ ‎Грамши‏ ‎добился ‎больших‏ ‎успехов ‎как‏ ‎политический ‎лидер. ‎Но, ‎справедливости ‎ради,‏ ‎у‏ ‎итальянских‏ ‎коммунистов ‎было‏ ‎два ‎исторических‏ ‎шанса: ‎«Красное‏ ‎двухлетие»,‏ ‎когда ‎Грамши‏ ‎не ‎играл ‎значимой ‎роли ‎в‏ ‎партии ‎и‏ ‎после‏ ‎организованного ‎фашистами ‎убийства‏ ‎депутата ‎Маттеотти‏ ‎в ‎1924 ‎году ‎(Грамши‏ ‎изберут‏ ‎главой ‎партии‏ ‎через ‎два‏ ‎месяца ‎после ‎убийства, ‎он ‎явно‏ ‎не‏ ‎успевал). ‎А‏ ‎потом, ‎возможно,‏ ‎было ‎поздно. ‎Фашистская ‎диктатура ‎укрепилась,‏ ‎более‏ ‎не‏ ‎допуская ‎серьезных‏ ‎кризисов.

Грамши ‎безусловно‏ ‎стал ‎мучеником‏ ‎за‏ ‎коммунистическую ‎идею.‏ ‎Что ‎в ‎сочетании ‎с ‎просоветской‏ ‎позицией ‎вписало‏ ‎его‏ ‎в ‎пантеон ‎советского‏ ‎марксизма. ‎Советский‏ ‎марксизм ‎принял ‎Грамши ‎как‏ ‎гения.‏ ‎При ‎всех‏ ‎оговорках ‎и‏ ‎цензурировании ‎(неполное ‎издание ‎работ) ‎всё‏ ‎равно,‏ ‎как ‎гения.

Тетради‏ ‎Грамши ‎сумела‏ ‎вынести ‎из ‎клиники, ‎спрятать ‎и‏ ‎затем‏ ‎переправить‏ ‎в ‎СССР‏ ‎сестра ‎его‏ ‎жены ‎Татьяна‏ ‎Шухт.‏ ‎В ‎итоге‏ ‎рукописи ‎были ‎переданы ‎Итальянской ‎коммунистической‏ ‎партии, ‎их‏ ‎публикацию‏ ‎после ‎войны ‎готовил‏ ‎лично ‎Тольятти,‏ ‎на ‎тот ‎момент ‎бывший‏ ‎генсеком‏ ‎партии.

Первое ‎издание‏ ‎«Тюремных ‎тетрадей»‏ ‎выходит ‎с ‎1948 ‎года ‎по‏ ‎1952‏ ‎год. ‎Позднее‏ ‎Тольятти ‎обвинят‏ ‎в ‎том, ‎что ‎он ‎«обрезал»‏ ‎работы‏ ‎Грамши,‏ ‎чтобы ‎они‏ ‎не ‎слишком‏ ‎противоречили ‎советской‏ ‎идеологической‏ ‎повестке.

Полное ‎издание‏ ‎«Тюремных ‎тетрадей» ‎впервые ‎будет ‎издано‏ ‎в ‎1975‏ ‎году‏ ‎в ‎Италии.

На ‎русском‏ ‎языке ‎часть‏ ‎работ ‎Грамши ‎впервые ‎была‏ ‎опубликована‏ ‎в ‎1957‏ ‎году. ‎Первый‏ ‎перевод ‎на ‎английский ‎был ‎опубликован‏ ‎в‏ ‎70-х.

Грамши, ‎как‏ ‎и ‎Маркс,‏ ‎сказал ‎свое ‎последнее ‎слово ‎после‏ ‎своей‏ ‎смерти.‏ ‎Но ‎если‏ ‎хронологически ‎последними‏ ‎были ‎опубликованы‏ ‎работы‏ ‎молодого ‎Маркса,‏ ‎оставшиеся ‎невостребованными ‎при ‎его ‎жизни‏ ‎(таким ‎образом,‏ ‎последнее‏ ‎слово ‎парадоксальным ‎образом‏ ‎осталось ‎за‏ ‎молодым, ‎а ‎не ‎зрелым‏ ‎Марксом).‏ ‎То ‎в‏ ‎случае ‎Грамши‏ ‎последнее ‎слово ‎сказал ‎именно ‎зрелый‏ ‎Грамши,‏ ‎«Тюремные ‎тетради»‏ ‎— ‎вершина‏ ‎философской ‎мысли ‎Грамши.

«Тюремные ‎тетради» ‎повлияли‏ ‎на‏ ‎левую‏ ‎мысль ‎и‏ ‎общественное ‎сознание‏ ‎после ‎Ленина‏ ‎и‏ ‎по ‎существу‏ ‎после ‎Сталина ‎(при ‎позднем ‎Сталине‏ ‎они ‎только‏ ‎начали‏ ‎разворачиваться ‎и ‎не‏ ‎были ‎доступны‏ ‎на ‎иностранных ‎языках). ‎Если‏ ‎влияние‏ ‎Грамши ‎на‏ ‎советский ‎марксизм‏ ‎было ‎сдержанным ‎(сдержанным ‎советским ‎каноном),‏ ‎то‏ ‎в ‎Европе‏ ‎он ‎произвел‏ ‎фурор, ‎после ‎публикации ‎«Тюремных ‎тетрадей»‏ ‎на‏ ‎определенное‏ ‎время ‎став‏ ‎ключевым ‎или‏ ‎одним ‎из‏ ‎ключевых‏ ‎актуальных ‎левых‏ ‎мыслителей.

Грамши ‎— ‎мученик ‎за ‎левую‏ ‎идею.

Грамши ‎—‏ ‎важнейшая‏ ‎просоветская ‎фигура ‎среди‏ ‎итальянских ‎коммунистов.

Грамши‏ ‎— ‎величайший ‎итальянский ‎философ‏ ‎ХХ‏ ‎века, ‎гений‏ ‎которого ‎был‏ ‎признан ‎и ‎на ‎Западе, ‎и‏ ‎в‏ ‎СССР.

Грамши ‎—‏ ‎наш ‎ключ‏ ‎к ‎миру ‎левой ‎идеи ‎после‏ ‎Ленина‏ ‎и‏ ‎Сталина.

Основное ‎внимание‏ ‎в ‎рамках‏ ‎нашего ‎цикла‏ ‎будет‏ ‎сосредоточено ‎на‏ ‎«Тюремных ‎тетрадях». ‎Начать ‎я ‎предлагаю‏ ‎со ‎«здравого‏ ‎смысла»‏ ‎по ‎Грамши.

Сразу ‎оговорим,‏ ‎что ‎Грамши‏ ‎писал ‎свои ‎тетради ‎в‏ ‎заключении‏ ‎и ‎потому‏ ‎использовал ‎эзопов‏ ‎язык. ‎Например, ‎марксизм ‎он ‎называл‏ ‎«философией‏ ‎практики», ‎а‏ ‎Ленина ‎—‏ ‎«Иличи». ‎Но ‎в ‎то ‎же‏ ‎время‏ ‎«философия‏ ‎практики» ‎—‏ ‎это ‎понятие,‏ ‎введенное ‎первым‏ ‎крупным‏ ‎итальянским ‎марксистом‏ ‎Лабриолой. ‎Таким ‎образом, ‎«философия ‎практики»‏ ‎может ‎быть‏ ‎не‏ ‎просто ‎эзоповым ‎языком,‏ ‎но ‎и‏ ‎содержательной ‎отсылкой ‎к ‎Лабриоле.

Перевод‏ ‎приводится‏ ‎по ‎изданиям:‏ ‎«Тюремные ‎тетради.‏ ‎Часть ‎первая», ‎Издательство ‎политическая ‎литература,‏ ‎1991‏ ‎год, ‎Москва‏ ‎и ‎«Грамши‏ ‎Антонио. ‎Искусство ‎и ‎политика. ‎Том‏ ‎1»,‏ ‎Издательство‏ ‎политическая ‎литература,‏ ‎1991 ‎год,‏ ‎Москва.

Здравый ‎смысл

Цитата:‏ ‎«Нужно‏ ‎разбить ‎широко‏ ‎распространенный ‎предрассудок, ‎будто ‎философия ‎представляет‏ ‎собой ‎нечто‏ ‎очень‏ ‎трудное, ‎как ‎такая‏ ‎интеллектуальная ‎деятельность,‏ ‎которая ‎свойственна ‎лишь ‎определенной‏ ‎категории‏ ‎ученых-специалистов ‎или‏ ‎профессиональных ‎философов,‏ ‎систематически ‎работающих ‎в ‎данной ‎области.‏ ‎Для‏ ‎этого ‎нужно‏ ‎предварительно ‎доказать,‏ ‎что ‎все ‎люди ‎— ‎„философы“,‏ ‎определив‏ ‎границы‏ ‎и ‎особенности‏ ‎такой ‎„стихийной‏ ‎философии“, ‎свойственной‏ ‎„всему‏ ‎свету“.

Утверждая, ‎что‏ ‎«все ‎люди ‎— ‎„философы“», ‎Грамши‏ ‎цитирует ‎гегельянца‏ ‎Кроче‏ ‎и ‎развивает ‎его‏ ‎в ‎марксистском‏ ‎ключе.

Цитата: ‎«Определив ‎границы ‎и‏ ‎особенности‏ ‎такой ‎„стихийной‏ ‎философии“, ‎свойственной‏ ‎„всему ‎свету“, ‎то ‎есть ‎философии,‏ ‎которая‏ ‎заключена: ‎1)‏ ‎в ‎самом‏ ‎языке, ‎представляющем ‎собой ‎не ‎только‏ ‎(и‏ ‎не‏ ‎столько) ‎набор‏ ‎грамматически ‎бессодержательных‏ ‎слов, ‎но‏ ‎и‏ ‎совокупность ‎определенных‏ ‎понятий ‎и ‎представлений; ‎2) ‎в‏ ‎обыденном ‎сознании‏ ‎и‏ ‎здравом ‎смысле; ‎3)‏ ‎в ‎народной‏ ‎религии, ‎а ‎следовательно, ‎также‏ ‎во‏ ‎всем ‎комплексе‏ ‎народных ‎верований,‏ ‎суеверий, ‎мнений, ‎воззрений, ‎образов ‎действий‏ ‎—‏ ‎словом, ‎во‏ ‎всем ‎том,‏ ‎что ‎обычно ‎объединяют ‎под ‎общим‏ ‎понятием‏ ‎„фольклор“.

1) Грамши‏ ‎учился ‎в‏ ‎Туринском ‎университете‏ ‎на ‎филолога.‏ ‎По‏ ‎Грамши, ‎философия‏ ‎разлита ‎в ‎языке, ‎определяя ‎его‏ ‎внутреннее ‎содержание‏ ‎(вводя‏ ‎новые ‎слова, ‎меняя‏ ‎значение ‎старых‏ ‎слов). ‎То ‎есть ‎язык‏ ‎идеологичен‏ ‎сам ‎по‏ ‎себе. ‎Язык‏ ‎есть ‎территория ‎войны.

Цитата: ‎«В ‎самом‏ ‎минимальном‏ ‎проявлении ‎любой‏ ‎интеллектуальной ‎деятельности,‏ ‎в ‎„языке“, ‎уже ‎заключено ‎определенное‏ ‎мировоззрение».

Если‏ ‎в‏ ‎«языке» ‎заключено‏ ‎определенное ‎мировоззрение,‏ ‎значит ‎язык‏ ‎идеологизирован‏ ‎и ‎за‏ ‎контроль ‎над ‎ним ‎ведется ‎война‏ ‎различных ‎мировоззренческих‏ ‎установок.

Описывая‏ ‎работу ‎СМИ, ‎Грамши‏ ‎следующим ‎образом‏ ‎описывает ‎эту ‎войну ‎уже‏ ‎в‏ ‎прикладном ‎ключе.

Цитата:‏ ‎«Можно ‎сказать,‏ ‎что ‎общий ‎тип ‎принадлежит ‎к‏ ‎области‏ ‎„обыденного ‎сознания“‏ ‎или ‎„здравого‏ ‎смысла“, ‎потому ‎что ‎его ‎цель‏ ‎—‏ ‎изменить‏ ‎общераспространенную ‎в‏ ‎определенном ‎обществе‏ ‎точку ‎зрения,‏ ‎критикуя,‏ ‎подсказывая, ‎высмеивая,‏ ‎исправляя, ‎обновляя ‎и ‎в ‎конце‏ ‎концов ‎вырабатывая‏ ‎„новые‏ ‎общие ‎фразы“.

2) Грамши ‎следующим‏ ‎образом ‎определяет‏ ‎понятие ‎«обыденного ‎сознания».

Цитата: «Обыденное ‎сознание»‏ ‎—‏ ‎это ‎фольклор‏ ‎философии, ‎и‏ ‎оно ‎находится ‎всегда ‎между ‎собственно‏ ‎фольклором‏ ‎(в ‎том‏ ‎смысле, ‎в‏ ‎котором ‎его ‎обычно ‎понимают) ‎и‏ ‎философией,‏ ‎наукой‏ ‎и ‎экономикой‏ ‎ученых. ‎Обыденное‏ ‎сознание ‎создает‏ ‎будущий‏ ‎фольклор, ‎то‏ ‎есть ‎относительно ‎застывшую ‎фазу ‎народных‏ ‎знаний ‎определенного‏ ‎времени‏ ‎и ‎места».

Обыденное ‎сознание‏ ‎представляет ‎собой‏ ‎преломление ‎философии ‎в ‎массах.‏ ‎Понятия‏ ‎«обыденного ‎сознания»‏ ‎и ‎«здравого‏ ‎смысла» ‎смешиваются ‎в ‎Грамши, ‎но‏ ‎их‏ ‎можно ‎разделить‏ ‎по ‎нижеприведенному‏ ‎признаку.

3) «Народная ‎религия» ‎— ‎это ‎то‏ ‎же‏ ‎преломление,‏ ‎но ‎уже‏ ‎не ‎философии,‏ ‎а ‎религии‏ ‎в‏ ‎массах. ‎Грамши‏ ‎считает, ‎что ‎массы ‎никогда ‎не‏ ‎были ‎религиозны‏ ‎в‏ ‎каноническом ‎смысле ‎и‏ ‎всегда ‎смешивали‏ ‎религию ‎с ‎вульгарным ‎материализмом‏ ‎(что,‏ ‎в ‎частности,‏ ‎выливается ‎в‏ ‎стремление ‎с ‎помощью ‎религии/магии ‎решить‏ ‎те‏ ‎или ‎иные‏ ‎житейские ‎проблемы).

Все‏ ‎являются ‎философами ‎в ‎том ‎смысле,‏ ‎что‏ ‎мышление‏ ‎людей ‎определено‏ ‎философией, ‎которая‏ ‎в ‎неосознанном‏ ‎виде‏ ‎превращается ‎в‏ ‎фольклор ‎в ‎широком ‎смысле.

Цитата: ‎«Показав,‏ ‎что ‎философами‏ ‎являются‏ ‎все, ‎хотя ‎и‏ ‎каждый ‎на‏ ‎свой ‎лад, ‎бессознательно, ‎потому‏ ‎что‏ ‎в ‎самом‏ ‎минимальном ‎проявлении‏ ‎любой ‎интеллектуальной ‎деятельности, ‎в ‎„языке“,‏ ‎уже‏ ‎заключено ‎определенное‏ ‎мировоззрение, ‎надо‏ ‎перейти ‎ко ‎второму ‎моменту, ‎к‏ ‎моменту‏ ‎критики‏ ‎и ‎осознания,‏ ‎поставив ‎вопрос,‏ ‎что ‎предпочтительнее:‏ ‎„думать“,‏ ‎не ‎осознавая‏ ‎критически ‎собственных ‎мыслей, ‎бессвязно ‎и‏ ‎случайно, ‎иными‏ ‎словами,‏ ‎„разделять“ ‎какое-то ‎мировоззрение,‏ ‎механически ‎„навязанное“‏ ‎внешним ‎окружением, ‎то ‎есть‏ ‎одной‏ ‎из ‎многих‏ ‎социальных ‎групп,‏ ‎в ‎которые ‎каждый ‎оказывается ‎автоматически‏ ‎включенным‏ ‎с ‎момента‏ ‎своего ‎сознательного‏ ‎вступления ‎в ‎мир ‎(а ‎этот‏ ‎мир‏ ‎может‏ ‎быть ‎размером‏ ‎с ‎собственную‏ ‎деревню ‎или‏ ‎провинцию,‏ ‎и ‎истоки‏ ‎его ‎могут ‎восходить ‎к ‎приходской‏ ‎церкви ‎и‏ ‎„интеллектуальной‏ ‎деятельности“ ‎местного ‎священника‏ ‎или ‎патриархального‏ ‎старца, ‎чья ‎„мудрость“ ‎приобретает‏ ‎силу‏ ‎закона, ‎к‏ ‎бабке, ‎унаследовавшей‏ ‎науку ‎колдунов, ‎к ‎интеллигентику, ‎прокисшему‏ ‎в‏ ‎соку ‎собственной‏ ‎глупости ‎и‏ ‎неспособности ‎к ‎действию), ‎или ‎же‏ ‎выработать‏ ‎посредством‏ ‎сознательного ‎и‏ ‎критического ‎мышления‏ ‎собственное ‎мировоззрение‏ ‎и‏ ‎таким ‎образом,‏ ‎поработав ‎головой, ‎выбрать ‎собственную ‎сферу‏ ‎деятельности, ‎принять‏ ‎деятельное‏ ‎участие ‎в ‎свершении‏ ‎мировой ‎истории,‏ ‎быть ‎руководителем ‎самого ‎себя,‏ ‎а‏ ‎не ‎ждать‏ ‎пассивно ‎и‏ ‎покорно, ‎пока ‎окружающий ‎мир ‎сформирует‏ ‎твою‏ ‎личность?».

Думать ‎«бессвязно‏ ‎и ‎случайно»‏ ‎— ‎блестящая ‎характеристика ‎того, ‎как‏ ‎мыслит‏ ‎индивид.‏ ‎Именно ‎бессвязно,‏ ‎и ‎именно‏ ‎случайно. ‎Индивид‏ ‎искренне‏ ‎считает ‎случайных‏ ‎набор ‎своих ‎представлений ‎о ‎бытии‏ ‎чем-то ‎естественно‏ ‎данным‏ ‎и ‎фундаментально ‎существующим,‏ ‎в ‎то‏ ‎время, ‎как ‎это ‎лишь‏ ‎«механически‏ ‎навязанные» ‎ему‏ ‎социумом ‎представления.

Цитата:‏ ‎«Здравый ‎смысл ‎склонен ‎считать, ‎что‏ ‎то,‏ ‎что ‎существует‏ ‎ныне, ‎существовало‏ ‎всегда».

Грамши ‎видит ‎альтернативу ‎в ‎приобретении‏ ‎индивидом‏ ‎осознанности,‏ ‎то ‎есть‏ ‎перехода ‎от‏ ‎бессвязного ‎и‏ ‎случайного‏ ‎мышления ‎к‏ ‎критическому. ‎Важно, ‎что ‎каждый ‎человек‏ ‎философ ‎и,‏ ‎значит,‏ ‎каждый ‎способен ‎мыслить‏ ‎критически.

Это ‎перекликается‏ ‎с ‎тезисом ‎Маркса ‎о‏ ‎«ложном‏ ‎сознании» ‎(бессвязном‏ ‎мышлении, ‎механически‏ ‎заданным ‎социумом ‎по ‎Грамши) ‎и‏ ‎действительной‏ ‎истории, ‎к‏ ‎которой ‎человек‏ ‎может ‎пробиться, ‎развив ‎средства ‎производства‏ ‎и‏ ‎осознав‏ ‎свои ‎интересы‏ ‎(критически ‎мысля‏ ‎по ‎Грамши).

Далее‏ ‎Грамши‏ ‎образно ‎и,‏ ‎на ‎мой ‎взгляд, ‎очень ‎точно‏ ‎описывает ‎современного‏ ‎человека.

Цитата:‏ ‎«Когда ‎мировоззрение ‎не‏ ‎критично ‎и‏ ‎последовательно, ‎а ‎случайно ‎и‏ ‎бессвязно,‏ ‎человек ‎принадлежит‏ ‎одновременно ‎ко‏ ‎множеству ‎людей-масс, ‎его ‎собственная ‎индивидуальность‏ ‎причудливо‏ ‎пестра: ‎в‏ ‎ней ‎уживаются‏ ‎элементы, ‎роднящие ‎его ‎с ‎пещерным‏ ‎человеком,‏ ‎и‏ ‎принципы ‎новейшей‏ ‎и ‎передовой‏ ‎науки, ‎пережитки‏ ‎всех‏ ‎ушедших ‎в‏ ‎прошлое ‎локальных ‎исторических ‎фаз ‎и‏ ‎интуитивные ‎зародыши‏ ‎будущей‏ ‎философии ‎всемирно ‎объединенного‏ ‎человечества. ‎<…>‏ ‎Как ‎же ‎можно ‎понять‏ ‎настоящее,‏ ‎и ‎притом‏ ‎вполне ‎определенное‏ ‎настоящее, ‎используя ‎мышление, ‎выработанное ‎для‏ ‎изучения‏ ‎проблем ‎прошлого,‏ ‎часто ‎довольно‏ ‎далекого ‎и ‎уже ‎преодоленного? ‎Если‏ ‎так‏ ‎обстоит‏ ‎дело, ‎значит,‏ ‎вы ‎стали‏ ‎„анахроничны“ ‎для‏ ‎своего‏ ‎времени, ‎значит,‏ ‎вы ‎— ‎ископаемые, ‎а ‎не‏ ‎современные ‎живые‏ ‎люди.‏ ‎Или ‎по ‎крайней‏ ‎мере ‎это‏ ‎говорит ‎о ‎том, ‎что‏ ‎вы‏ ‎причудливо ‎„скроены“.

Человек‏ ‎как ‎пестрое‏ ‎лоскутное ‎одеяло ‎всевозможных ‎«кодов», ‎которые‏ ‎он‏ ‎воспринимает ‎внерефлексивно‏ ‎(бессвязно ‎и‏ ‎случайно) ‎— ‎это ‎современный ‎человек,‏ ‎лишенный‏ ‎диктата‏ ‎общего ‎для‏ ‎всех ‎метанарратива‏ ‎(главенствующего ‎мифа).‏ ‎Но‏ ‎ведь ‎Грамши‏ ‎написал ‎«Тюремные ‎тетради» ‎в ‎1929-35‏ ‎годах, ‎т.‏ ‎е.‏ ‎он ‎писал ‎про‏ ‎европейского ‎человека‏ ‎эпохи ‎расцвета ‎модерна. ‎Ссылки‏ ‎на‏ ‎отстающий ‎на‏ ‎тот ‎момент‏ ‎характер ‎развития ‎Италии ‎ничего ‎не‏ ‎отменяют.‏ ‎Во-первых, ‎Италия‏ ‎была ‎весьма‏ ‎относительно ‎отстающей ‎(отставая ‎от ‎Британии,‏ ‎Германии‏ ‎и‏ ‎Франции, ‎Италия‏ ‎явным ‎образом‏ ‎опережала ‎подавляющее‏ ‎большинство‏ ‎стран ‎мира).‏ ‎Во-вторых, ‎Грамши ‎пишет ‎о ‎человеке‏ ‎вообще, ‎т.‏ ‎е.‏ ‎включает ‎в ‎данное‏ ‎понятие ‎как‏ ‎всех ‎европейцев, ‎так ‎и‏ ‎советского‏ ‎человека ‎(хорошо‏ ‎ему ‎знакомого).‏ ‎В ‎противном ‎случае, ‎следовало ‎бы‏ ‎говорить‏ ‎о ‎передовом‏ ‎(западноевропейском ‎и/или‏ ‎советском) ‎авангарде ‎человечества ‎и ‎отстающем‏ ‎большинстве.‏ ‎Но‏ ‎Грамши ‎не‏ ‎проводит ‎такого‏ ‎водораздела ‎в‏ ‎данном‏ ‎вопросе.

Исходя ‎из‏ ‎вышесказанного, ‎мы ‎можем ‎предположить, ‎что‏ ‎сознание ‎человека‏ ‎не‏ ‎только ‎сегодня, ‎но‏ ‎и ‎всегда‏ ‎представляет ‎собой ‎пестрое ‎лоскутное‏ ‎одеяло‏ ‎бессвязно ‎и‏ ‎случайно ‎воспринятых‏ ‎(механически ‎навязанных ‎социумом) ‎представлений ‎о‏ ‎бытии.‏ ‎Отличие ‎эпохи‏ ‎премодерна ‎и‏ ‎модерна ‎в ‎том, ‎что ‎тогда‏ ‎человек‏ ‎существовал‏ ‎в ‎жестко‏ ‎заданном ‎социумом‏ ‎метанарративе, ‎принимая‏ ‎его‏ ‎за ‎бытие‏ ‎как ‎таковое.

Отдельно ‎обращает ‎на ‎себя‏ ‎внимание ‎тезис‏ ‎Грамши‏ ‎о ‎возможности ‎отставания‏ ‎человека ‎от‏ ‎потока ‎движения. ‎Цитирую ‎еще‏ ‎раз:‏ ‎«Как ‎же‏ ‎можно ‎понять‏ ‎настоящее, ‎и ‎притом ‎вполне ‎определенное‏ ‎настоящее,‏ ‎используя ‎мышление,‏ ‎выработанное ‎для‏ ‎изучения ‎проблем ‎прошлого, ‎часто ‎довольно‏ ‎далекого‏ ‎и‏ ‎уже ‎преодоленного?‏ ‎Если ‎так‏ ‎обстоит ‎дело,‏ ‎значит,‏ ‎вы ‎стали‏ ‎„анахроничны“ ‎для ‎своего ‎времени, ‎значит,‏ ‎вы ‎—‏ ‎ископаемые,‏ ‎а ‎не ‎современные‏ ‎живые ‎люди.‏ ‎Или ‎по ‎крайней ‎мере‏ ‎это‏ ‎говорит ‎о‏ ‎том, ‎что‏ ‎вы ‎причудливо ‎„скроены“.

Причудливо ‎«скроенный» ‎человек,‏ ‎отставший‏ ‎от ‎своего‏ ‎времени ‎—‏ ‎это ‎консерватор.

Консерваторы ‎и ‎революционеры https://sponsr.ru/friend_ru/81118/Konservatory_irevolucionery/

Грамши, ‎повторюсь,‏ ‎видит‏ ‎рецепт‏ ‎в ‎приобретении‏ ‎каждым ‎человеком‏ ‎критического ‎мышления.‏ ‎То‏ ‎есть ‎в‏ ‎превращении ‎каждого ‎человека ‎из ‎«стихийного‏ ‎философа» ‎в‏ ‎философа,‏ ‎критически ‎мыслящего ‎(философа‏ ‎как ‎такового).‏ ‎Вопрос ‎совершения ‎такого ‎перехода‏ ‎по‏ ‎Грамши ‎мы‏ ‎будем ‎рассматривать‏ ‎отдельно. ‎Сейчас, ‎в ‎качестве ‎заметки‏ ‎на‏ ‎полях ‎и‏ ‎никак ‎не‏ ‎связывая ‎свои ‎представления ‎с ‎Грамши,‏ ‎я‏ ‎хочу‏ ‎сказать ‎следующее.‏ ‎Тезис ‎о‏ ‎том, ‎что‏ ‎«каждый‏ ‎человек ‎может»‏ ‎— ‎основа ‎гуманизма ‎и ‎коммунизма.‏ ‎Он ‎прекрасен.‏ ‎Потому‏ ‎его ‎бессодержательное ‎повторение‏ ‎вызывает ‎особые‏ ‎вопросы. ‎Когда ‎индивид ‎искренне‏ ‎говорит,‏ ‎что ‎«каждый‏ ‎человек ‎может»,‏ ‎то ‎почему ‎он ‎сам ‎совсем‏ ‎не‏ ‎может? ‎И,‏ ‎главное, ‎не‏ ‎пытается. ‎Это ‎ведь ‎противоречие. ‎Грамши‏ ‎подтверждает‏ ‎свой‏ ‎тезис ‎собой‏ ‎и ‎своей‏ ‎жизнью, ‎он‏ ‎имеет‏ ‎на ‎него‏ ‎право. ‎Индивид, ‎пафосно ‎утверждающий, ‎что‏ ‎«каждый ‎человек‏ ‎может»‏ ‎и ‎не ‎предъявляющий‏ ‎в ‎этой‏ ‎связи ‎никакого ‎собственного ‎содержания,‏ ‎не‏ ‎способный ‎раскрыть‏ ‎смысл ‎фразы,‏ ‎лишь ‎заученно ‎повторяя ‎ее ‎как‏ ‎лозунг,‏ ‎тем ‎самым‏ ‎демонстрирует, ‎что‏ ‎«каждый ‎человек ‎может» ‎— ‎еще‏ ‎одна‏ ‎заплатка‏ ‎на ‎пестром‏ ‎лоскутном ‎одеяле,‏ ‎еще ‎одна‏ ‎идеологема,‏ ‎воспринятая ‎бессвязным‏ ‎и ‎случайным ‎мышлением. ‎Бывает ‎же,‏ ‎когда ‎индивид‏ ‎думает,‏ ‎что ‎он ‎собой‏ ‎подтверждает ‎тезис‏ ‎«каждый ‎человек ‎может». ‎Но‏ ‎если‏ ‎это ‎не‏ ‎так, ‎перед‏ ‎нами ‎обнаруживается ‎еще ‎одно ‎ложное‏ ‎бессвязное‏ ‎сознание, ‎дополненное‏ ‎ложным ‎чувством‏ ‎превосходства ‎над ‎другими. ‎Такая ‎ходящая‏ ‎карикатура‏ ‎компрометирует‏ ‎весь ‎гуманистический‏ ‎пафос, ‎с‏ ‎которым ‎соприкасается.

Грамши‏ ‎проводит‏ ‎разделение ‎между‏ ‎представлениями ‎человека ‎о ‎самом ‎себе,‏ ‎его ‎верой‏ ‎и‏ ‎тем ‎реальным ‎бытием,‏ ‎в ‎котором‏ ‎он ‎пребывает ‎(тем, ‎как‏ ‎он‏ ‎действует).

Цитата: ‎«Отношения‏ ‎между ‎наукой,‏ ‎религией ‎и ‎обыденным ‎сознанием. ‎Религия‏ ‎и‏ ‎обыденное ‎сознание‏ ‎не ‎могут‏ ‎установить ‎духовный ‎порядок, ‎потому ‎что‏ ‎они‏ ‎не‏ ‎могут ‎быть‏ ‎приведены ‎к‏ ‎единству ‎и‏ ‎последовательности‏ ‎даже ‎в‏ ‎индивидуальном ‎сознании, ‎не ‎говоря ‎уже‏ ‎о ‎сознании‏ ‎коллективном;‏ ‎они ‎не ‎могут‏ ‎быть ‎приведены‏ ‎к ‎единству ‎и ‎последовательности‏ ‎„свободно“,‏ ‎а ‎„авторитарно“‏ ‎это ‎могло‏ ‎быть ‎достигнуто, ‎и ‎действительно ‎достигалось‏ ‎в‏ ‎прошлом, ‎лишь‏ ‎в ‎известных‏ ‎пределах».

Миф ‎«авторитарно» ‎определяющий ‎сознание ‎человека‏ ‎и‏ ‎через‏ ‎это ‎«в‏ ‎известных ‎пределах»‏ ‎задающий ‎ему‏ ‎последовательный‏ ‎жизненный ‎путь,‏ ‎— ‎это ‎в ‎наиболее ‎явном‏ ‎виде ‎премодерн‏ ‎(в‏ ‎эпоху ‎которого ‎«авторитарное»‏ ‎формирование ‎человека‏ ‎было ‎на ‎пике ‎возможностей),‏ ‎но‏ ‎и ‎в‏ ‎целом ‎это‏ ‎сознание, ‎механически ‎заданное ‎социумом. ‎Грамши‏ ‎оговаривает,‏ ‎что ‎всё‏ ‎это ‎работает‏ ‎«в ‎известных ‎пределах» ‎и ‎заглядывает‏ ‎за‏ ‎предел.

Но‏ ‎прежде ‎в‏ ‎марксистском ‎ключе‏ ‎оговаривает, ‎что‏ ‎буржуазия,‏ ‎низвергая ‎религиозная‏ ‎сознание, ‎решила ‎прогрессивную ‎задачу.

Цитата: ‎«Обыденное‏ ‎сознание» ‎не‏ ‎могли‏ ‎не ‎превозносить ‎в‏ ‎XVII ‎и‏ ‎XVIII ‎веках, ‎когда ‎люди‏ ‎стали‏ ‎восставать ‎против‏ ‎принципа ‎авторитета,‏ ‎представленного ‎Библией ‎и ‎Аристотелем; ‎в‏ ‎самомделе,‏ ‎люди ‎открыли,‏ ‎что ‎в‏ ‎«обыденном ‎сознании» ‎имеется ‎известная ‎доза‏ ‎«экспериментализма»‏ ‎и‏ ‎непосредственного, ‎пусть‏ ‎даже ‎эмпирического‏ ‎и ‎ограниченного,‏ ‎наблюдения‏ ‎действительности».

Различие ‎между‏ ‎декларируемой ‎верой ‎(представлением ‎о ‎бытии‏ ‎как ‎таковым)‏ ‎и‏ ‎реальным ‎поведением ‎индивида‏ ‎— ‎это‏ ‎тот ‎разрыв, ‎через ‎раскрытие‏ ‎которого‏ ‎модерн ‎сломал‏ ‎премодерн. ‎Особенно‏ ‎ярко ‎в ‎этой ‎связи ‎выступал‏ ‎Вольтер,‏ ‎разоблачая ‎фундаментальное‏ ‎несоответствие ‎жизни‏ ‎религиозных ‎людей ‎базовым ‎догматам ‎религии.

Цитата:‏ ‎«Проблема‏ ‎религии‏ ‎понимается ‎и‏ ‎не ‎в‏ ‎конфессиональном, ‎а‏ ‎в‏ ‎светском ‎смысле,‏ ‎как ‎единство ‎между ‎верой, ‎мировоззрением‏ ‎и ‎соответствующей‏ ‎ему‏ ‎нормой ‎поведения; ‎но‏ ‎почему ‎бы‏ ‎не ‎назвать ‎это ‎единство‏ ‎веры‏ ‎не ‎„религией“,‏ ‎а ‎„идеологией“‏ ‎или ‎просто ‎„политикой“?».

Грамши ‎расширяет ‎понятие‏ ‎веры‏ ‎до ‎представлений‏ ‎о ‎бытии‏ ‎в ‎принципе, ‎вне ‎зависимости ‎от‏ ‎того,‏ ‎какой‏ ‎характер ‎они‏ ‎носят ‎(религиозный‏ ‎и/или ‎светский).

Подчеркивая,‏ ‎что‏ ‎сознание ‎человека‏ ‎определяется ‎определенными ‎философскими ‎представлениями, ‎которые‏ ‎конфликтуют ‎друг‏ ‎с‏ ‎другом ‎(т. ‎е.‏ ‎определяется ‎войной‏ ‎идей), ‎Грамши ‎вводит ‎всеобъемлющее‏ ‎понятие‏ ‎«политики» ‎как‏ ‎войны ‎за‏ ‎сознание ‎человека. ‎Это ‎марксистская ‎картина,‏ ‎в‏ ‎которой ‎марксизм‏ ‎должен ‎быть‏ ‎соединен ‎с ‎реальным ‎преобразованием ‎общества‏ ‎и‏ ‎тем‏ ‎самым ‎низвергнуть‏ ‎все ‎предшествующие‏ ‎философские ‎концепты.‏ ‎«Философы‏ ‎лишь ‎различным‏ ‎образом ‎объясняли ‎мир, ‎но ‎дело‏ ‎заключается ‎в‏ ‎том,‏ ‎чтобы ‎изменить ‎его»,‏ ‎— ‎знаменитая‏ ‎формула ‎Маркса.

Цитата: «На ‎самом ‎деле‏ ‎не‏ ‎существует ‎философии‏ ‎вообще: ‎существуют‏ ‎разные ‎философии ‎или ‎мировоззрения, ‎среди‏ ‎которых‏ ‎всегда ‎делается‏ ‎выбор».

То ‎есть‏ ‎идет ‎война ‎идей.

Цитата: ‎«Как ‎происходит‏ ‎этот‏ ‎выбор?‏ ‎Является ‎ли‏ ‎этот ‎выбор‏ ‎чисто ‎интеллектуальным‏ ‎актом‏ ‎или ‎он‏ ‎более ‎сложен? ‎И ‎не ‎бывает‏ ‎ли ‎часто‏ ‎так,‏ ‎что ‎между ‎интеллектуальным‏ ‎актом ‎и‏ ‎нормой ‎поведения ‎обнаруживается ‎противоречие?‏ ‎Какое‏ ‎же ‎мировоззрение‏ ‎будет ‎в‏ ‎этом ‎случае ‎подлинным: ‎то, ‎которое‏ ‎утверждается‏ ‎логически ‎как‏ ‎интеллектуальный ‎акт,‏ ‎или ‎то, ‎которое ‎вытекает ‎из‏ ‎реальной‏ ‎деятельности‏ ‎каждого, ‎которое‏ ‎заключено ‎в‏ ‎его ‎делах?‏ ‎А‏ ‎так ‎как‏ ‎наша ‎деятельность ‎есть ‎всегда ‎деятельность‏ ‎политическая, ‎нельзя‏ ‎ли‏ ‎сказать, ‎что ‎настоящая‏ ‎философия ‎каждого‏ ‎заключена ‎целиком ‎в ‎его‏ ‎политике?‏ ‎Это ‎противоречие‏ ‎между ‎мыслью‏ ‎и ‎делом, ‎то ‎есть ‎сосуществование‏ ‎двух‏ ‎мировоззрений ‎—‏ ‎одного, ‎утверждаемого‏ ‎на ‎словах, ‎и ‎другого, ‎проявляющегося‏ ‎в‏ ‎реальных‏ ‎делах, ‎—‏ ‎не ‎всегда‏ ‎оказывается ‎результатом‏ ‎неискренности.‏ ‎Неискренность ‎может‏ ‎быть ‎удовлетворительным ‎объяснением ‎для ‎некоторых‏ ‎отдельных ‎личностей‏ ‎или‏ ‎даже ‎более ‎или‏ ‎менее ‎многочисленных‏ ‎групп, ‎однако ‎оно ‎неудовлетворительно,‏ ‎когда‏ ‎противоречие ‎обнаруживается‏ ‎в ‎жизненных‏ ‎проявлениях ‎широких ‎масс; ‎тогда ‎оно‏ ‎не‏ ‎может ‎не‏ ‎быть ‎выражением‏ ‎более ‎глубоких ‎противоречий ‎социально-исторического ‎порядка».

Грамши‏ ‎выявляет‏ ‎новое‏ ‎противоречие ‎между‏ ‎индивидом ‎и‏ ‎его ‎верой,‏ ‎проходящее‏ ‎уже ‎не‏ ‎по ‎линии ‎религия ‎— ‎светскость‏ ‎(этот ‎разрыв‏ ‎выявила‏ ‎буржуазия), ‎а ‎уже‏ ‎по ‎линии‏ ‎буржуазного ‎сознания ‎и ‎классового‏ ‎интереса.

Цитата:‏ ‎«Это ‎значит,‏ ‎что, ‎когда‏ ‎социальная ‎группа, ‎имеющая ‎собственное ‎мировоззрение‏ ‎(пусть‏ ‎существующее ‎еще‏ ‎только ‎в‏ ‎зародыше, ‎проявляющееся ‎лишь ‎в ‎ее‏ ‎действиях‏ ‎и,‏ ‎следовательно, ‎не‏ ‎постоянно, ‎а‏ ‎от ‎случая‏ ‎к‏ ‎случаю), ‎приходит‏ ‎в ‎движение ‎как ‎органическое ‎целое,‏ ‎она, ‎будучи‏ ‎интеллектуально‏ ‎зависима ‎от ‎другой‏ ‎социальной ‎группы‏ ‎и ‎подчинена ‎ей, ‎руководствуется‏ ‎не‏ ‎своим ‎мировоззрением,‏ ‎а ‎позаимствованным‏ ‎ею ‎у ‎этой ‎другой ‎группы.‏ ‎Она‏ ‎утверждает ‎это‏ ‎мировоззрение ‎на‏ ‎словах ‎и ‎даже ‎верит ‎в‏ ‎необходимость‏ ‎следовать‏ ‎ему, ‎потому‏ ‎что ‎она‏ ‎следует ‎ему‏ ‎в‏ ‎„нормальные ‎времена“,‏ ‎то ‎есть ‎когда ‎ее ‎поведение‏ ‎еще ‎не‏ ‎стало‏ ‎независимым ‎и ‎самостоятельным,‏ ‎а ‎остается‏ ‎подчиненным ‎и ‎зависимым. ‎Нельзя,‏ ‎таким‏ ‎образом, ‎отрывать‏ ‎философию ‎от‏ ‎политики; ‎и ‎более ‎того, ‎можно‏ ‎показать,‏ ‎что ‎выбор‏ ‎и ‎критика‏ ‎мировоззрения ‎также ‎являются ‎политическим ‎актом».

Критика‏ ‎буржуазного‏ ‎мировоззрения‏ ‎ведет ‎к‏ ‎освобождению ‎индивида‏ ‎от ‎буржуазного‏ ‎мифа.‏ ‎То ‎есть‏ ‎коммунизм ‎по ‎Грамши ‎должен ‎обрушить‏ ‎буржуазию ‎в‏ ‎сознании‏ ‎людей. ‎Что ‎ставит‏ ‎под ‎вопрос‏ ‎приоритет ‎взятия ‎буквальной ‎политической‏ ‎власти,‏ ‎так ‎как‏ ‎такая ‎власть‏ ‎по ‎Грамши ‎останется ‎в ‎плену‏ ‎доминирующих‏ ‎в ‎обществе‏ ‎представлений. ‎И‏ ‎будет ‎вынуждена ‎утверждать ‎себя ‎в‏ ‎условиях‏ ‎буржуазного‏ ‎сознания ‎масс,‏ ‎в ‎результате‏ ‎чего ‎сама‏ ‎может‏ ‎обуржуазиться.

Развивая ‎тему‏ ‎разрыва ‎между ‎буржуазным ‎мифом ‎и,‏ ‎говоря ‎языком‏ ‎Маркса,‏ ‎действительной ‎историей, ‎Грамши‏ ‎вводит ‎понятие‏ ‎«здравого ‎смысла».

Цитата: ‎«Философия ‎—‏ ‎это‏ ‎критика ‎и‏ ‎преодоление ‎религии‏ ‎и ‎обыденного ‎сознания, ‎и ‎в‏ ‎этом‏ ‎случае ‎она‏ ‎совпадает ‎со‏ ‎„здравым ‎смыслом“, ‎противопоставляющимся ‎обыденному ‎сознанию».

Здравый‏ ‎смысл‏ ‎совпадает‏ ‎с ‎обыденным‏ ‎сознанием, ‎но‏ ‎в ‎то‏ ‎же‏ ‎время ‎резко‏ ‎выделяется ‎из ‎него ‎и ‎становится‏ ‎опорой ‎преобразования‏ ‎общества,‏ ‎т. ‎е. ‎исторического‏ ‎движения.

Цитата: ‎«Выражения‏ ‎простонародной ‎речи ‎со ‎словами‏ ‎„философия“‏ ‎и ‎„по-философски“‏ ‎можно ‎было‏ ‎бы ‎объединить ‎с ‎подобными ‎же,‏ ‎взятыми‏ ‎из ‎больших‏ ‎толковых ‎словарей,‏ ‎выражениями ‎авторов, ‎пишущих ‎в ‎народной‏ ‎манере;‏ ‎мы‏ ‎увидим ‎тогда,‏ ‎что ‎эти‏ ‎слова ‎имеют‏ ‎очень‏ ‎точный ‎смысл,‏ ‎означая ‎преодоление ‎животных ‎и ‎примитивных‏ ‎страстей ‎в‏ ‎общей‏ ‎концепции ‎необходимости, ‎которая‏ ‎придает ‎деятельности‏ ‎индивида ‎осознанную ‎направленность. ‎Именно‏ ‎в‏ ‎этом ‎состоит‏ ‎здоровое ‎зерно‏ ‎обыденного ‎сознания, ‎то, ‎что ‎как‏ ‎раз‏ ‎могло ‎бы‏ ‎называться ‎здравым‏ ‎смыслом, ‎заслуживающим ‎дальнейшего ‎развития ‎в‏ ‎единую‏ ‎и‏ ‎стройную ‎систему.‏ ‎Так ‎вырисовывается‏ ‎еще ‎одна‏ ‎причина,‏ ‎по ‎которой‏ ‎невозможно ‎отделить ‎так ‎называемую ‎„научную“‏ ‎философию ‎от‏ ‎философии‏ ‎„вульгарной“ ‎и ‎народной,‏ ‎представляющей ‎лишь‏ ‎разрозненную ‎совокупность ‎идей ‎и‏ ‎мнений».

Здравый‏ ‎смысл ‎как‏ ‎здоровое ‎зерно‏ ‎обыденного ‎сознания ‎представляет ‎собой ‎«нащупывание»‏ ‎индивидом‏ ‎скрытых ‎от‏ ‎него ‎основ‏ ‎бытия. ‎Переводя ‎на ‎язык ‎Маркса,‏ ‎можно‏ ‎сказать,‏ ‎что ‎индивид‏ ‎благодаря ‎здравому‏ ‎смыслу ‎смутно‏ ‎соприкасается‏ ‎с ‎действительной‏ ‎историей.

Таким ‎образом, ‎в ‎мышлении ‎индивида‏ ‎выявляется ‎«зерно‏ ‎истории»,‏ ‎которое ‎позволяет ‎преодолеть‏ ‎хаос ‎бессвязно‏ ‎и ‎случайно ‎напластованных ‎кодов‏ ‎и‏ ‎задать ‎исторический‏ ‎вектор. ‎Запустить‏ ‎историю.

Цитата: ‎«В ‎чем ‎же ‎именно‏ ‎заключается‏ ‎ценность ‎того,‏ ‎что ‎принято‏ ‎называть ‎„обыденным ‎сознанием“ ‎или ‎„здравым‏ ‎смыслом“?‏ ‎Не‏ ‎только ‎в‏ ‎том, ‎что‏ ‎обыденное ‎сознание,‏ ‎пусть‏ ‎даже ‎не‏ ‎признавая ‎того ‎открыто, ‎пользуется ‎принципом‏ ‎причинности, ‎но‏ ‎и‏ ‎в ‎гораздо ‎более‏ ‎ограниченном ‎по‏ ‎своему ‎значению ‎факте ‎—‏ ‎в‏ ‎том, ‎что‏ ‎обыденное ‎сознание‏ ‎в ‎ряде ‎суждений ‎устанавливает ‎ясную,‏ ‎простую‏ ‎и ‎доступную‏ ‎причину, ‎не‏ ‎позволяя ‎никаким ‎метафизическим, ‎псевдоглубокомысленным, ‎псевдоученым‏ ‎и‏ ‎т.‏ ‎д. ‎ухищрениям‏ ‎и ‎премудростям‏ ‎совлечь ‎себя‏ ‎с‏ ‎пути. ‎„Обыденное‏ ‎сознание“ ‎не ‎могли ‎не ‎превозносить‏ ‎в ‎XVII‏ ‎и‏ ‎XVIII ‎веках, ‎когда‏ ‎люди ‎стали‏ ‎восставать ‎против ‎принципа ‎авторитета,‏ ‎представленного‏ ‎Библией ‎и‏ ‎Аристотелем; ‎в‏ ‎самомделе, ‎люди ‎открыли, ‎что ‎в‏ ‎„обыденном‏ ‎сознании“ ‎имеется‏ ‎известная ‎доза‏ ‎„экспериментализма“ ‎и ‎непосредственного, ‎пусть ‎даже‏ ‎эмпирического‏ ‎и‏ ‎ограниченного, ‎наблюдения‏ ‎действительности».

Здесь ‎сказано,‏ ‎что ‎программа‏ ‎модернизации‏ ‎есть ‎освобождение‏ ‎сознания ‎индивида ‎от ‎религиозного ‎мифа‏ ‎(от ‎метафизики),‏ ‎реализация‏ ‎которой ‎стала ‎возможной‏ ‎благодаря ‎здравому‏ ‎смыслу. ‎Авторитет ‎(Бог) ‎был‏ ‎отменен‏ ‎здравым ‎смыслом,‏ ‎который ‎как‏ ‎бы ‎«обнаружил», ‎что ‎его ‎нет‏ ‎или‏ ‎что ‎он‏ ‎лишь ‎ложное‏ ‎представление. ‎Конечно, ‎всё ‎это ‎было‏ ‎выражено‏ ‎в‏ ‎философии, ‎в‏ ‎пропаганде ‎и‏ ‎так ‎далее.‏ ‎Была‏ ‎проделана ‎огромная‏ ‎работа. ‎Но ‎если ‎есть ‎зерно‏ ‎здравого ‎смысла,‏ ‎то‏ ‎оно ‎в ‎определенном‏ ‎смысле ‎локомотив‏ ‎освобождения ‎самого ‎себя.

Цитата: ‎«Может‏ ‎быть,‏ ‎полезно ‎„практически“‏ ‎различать ‎философию‏ ‎и ‎обыденное ‎сознание ‎для ‎того,‏ ‎чтобы‏ ‎лучше ‎показать‏ ‎переход ‎от‏ ‎одного ‎момента ‎к ‎другому: ‎в‏ ‎философии‏ ‎на‏ ‎первый ‎план‏ ‎выдвигаются ‎черты‏ ‎индивидуально ‎разработанной‏ ‎мысли;‏ ‎в ‎обыденном‏ ‎сознании, ‎— ‎наоборот, ‎неясные ‎и‏ ‎раздробленные ‎черты‏ ‎обобщенной‏ ‎мысли ‎какой-то ‎эпохи‏ ‎в ‎какой-то‏ ‎народной ‎среде. ‎Но ‎любая‏ ‎философия‏ ‎стремится ‎стать‏ ‎обыденным ‎сознанием‏ ‎какого-нибудь, ‎пусть ‎даже ‎узкого, ‎слоя,‏ ‎например,‏ ‎всей ‎интеллигенции.‏ ‎Речь ‎идет‏ ‎поэтому ‎о ‎разработке ‎философии, ‎уже‏ ‎обладающей‏ ‎распространенностью‏ ‎или ‎имеющей‏ ‎способность ‎распространяться‏ ‎благодаря ‎тому,‏ ‎что‏ ‎она ‎связана‏ ‎с ‎практической ‎жизнью ‎и ‎вытекает‏ ‎из ‎нее,‏ ‎философии,‏ ‎которая ‎стала ‎бы‏ ‎обновленным ‎обыденным‏ ‎сознанием, ‎отличающимся ‎последовательностью ‎и‏ ‎убедительностью‏ ‎индивидуальных ‎философий;‏ ‎однако ‎невозможно‏ ‎сделать ‎это, ‎если ‎хоть ‎на‏ ‎мгновение‏ ‎будет ‎забыта‏ ‎необходимость ‎культурного‏ ‎контакта ‎с ‎„простыми ‎людьми“.

Философия, ‎ставшая‏ ‎обыденным‏ ‎сознанием‏ ‎— ‎это‏ ‎победившая ‎философия‏ ‎по ‎Грамши,‏ ‎философия,‏ ‎захватившая ‎сознание‏ ‎индивида. ‎Грамши ‎пишет, ‎что ‎у‏ ‎каждой ‎социальной‏ ‎группы‏ ‎свое ‎обыденное ‎сознание.‏ ‎Соответственно, ‎определенная‏ ‎философия ‎может ‎стать ‎обыденным‏ ‎сознанием‏ ‎определенной ‎социальной‏ ‎группы, ‎а‏ ‎у ‎другой ‎группы ‎может ‎быть‏ ‎другое‏ ‎обыденное ‎сознание.

Цитата:‏ ‎«Каждый ‎социальный‏ ‎слой ‎имеет ‎свое ‎„обыденное ‎сознание“‏ ‎и‏ ‎свой‏ ‎„здравый ‎смысл“,‏ ‎которые ‎в‏ ‎своей ‎основе‏ ‎являются‏ ‎наиболее ‎распространенной‏ ‎концепцией ‎жизни ‎и ‎человека».

Если ‎перейти‏ ‎с ‎уровня‏ ‎макрогрупп‏ ‎на ‎уровень ‎микро,‏ ‎то ‎перед‏ ‎нами ‎окажется ‎огромное ‎пестрое‏ ‎одеяло‏ ‎«концепций ‎жизни‏ ‎и ‎человека».

Но‏ ‎возможна ‎и ‎убедительная ‎победа ‎одной‏ ‎философии‏ ‎(марксизма ‎по‏ ‎Грамши), ‎если‏ ‎она ‎«связана ‎с ‎практической ‎жизнью‏ ‎и‏ ‎вытекает‏ ‎из ‎нее».‏ ‎Возвращаясь ‎к‏ ‎здравому ‎смыслу,‏ ‎явным‏ ‎образом ‎связанным‏ ‎«с ‎практической ‎жизнью», ‎можно ‎вновь‏ ‎обратиться ‎к‏ ‎гипотезе‏ ‎о ‎том, ‎что‏ ‎совокупная ‎философия‏ ‎эпохи ‎Просвещения ‎победила ‎—‏ ‎стала‏ ‎обыденным ‎сознанием‏ ‎— ‎именно‏ ‎потому, ‎что ‎она ‎наилучшим ‎образом‏ ‎выразила‏ ‎«практическую ‎жизнь».

Философия‏ ‎в ‎принципе‏ ‎поверяется ‎практикой ‎(влиянием ‎на ‎историческую‏ ‎действительность)‏ ‎по‏ ‎Грамши.

Цитата: «Каждое ‎философское‏ ‎течение ‎оставляет‏ ‎свой ‎осадок‏ ‎„обыденного‏ ‎сознания“: ‎это‏ ‎есть ‎свидетельство ‎его ‎исторической ‎действенности».

Настал‏ ‎момент ‎сделать‏ ‎следующий‏ ‎шаг.

Цитата: ‎«Поэтому ‎необходимо‏ ‎было, ‎чтобы‏ ‎наука ‎убила ‎некий ‎традиционный‏ ‎здравый‏ ‎смысл ‎во‏ ‎имя ‎создания‏ ‎„нового“ ‎здравого ‎смысла. ‎У ‎Маркса‏ ‎часто‏ ‎встречаются ‎замечания‏ ‎об ‎обыденном‏ ‎сознании ‎и ‎устойчивости ‎его ‎верований.‏ ‎Но‏ ‎речь‏ ‎идет ‎не‏ ‎о ‎ценности‏ ‎их ‎содержания,‏ ‎а‏ ‎как ‎раз‏ ‎об ‎их ‎формальной ‎устойчивости, ‎об‏ ‎их ‎императивности‏ ‎в‏ ‎насаждении ‎норм ‎поведения.‏ ‎Более ‎того,‏ ‎эти ‎замечания ‎подразумевают ‎необходимость‏ ‎новых‏ ‎народных ‎верований,‏ ‎то ‎есть‏ ‎нового ‎обыденного ‎сознания, ‎новой ‎культуры‏ ‎и,‏ ‎следовательно, ‎новой‏ ‎философии, ‎которые‏ ‎укоренились ‎бы ‎в ‎сознании ‎народа‏ ‎с‏ ‎той‏ ‎же ‎императивной‏ ‎живучестью, ‎что‏ ‎и ‎традиционные‏ ‎верования».

Здравый‏ ‎смысл, ‎будучи‏ ‎сплетенным ‎с ‎обыденным ‎сознанием, ‎имеет‏ ‎двойственную ‎природу.‏ ‎Это‏ ‎базовое ‎свойство ‎мышления‏ ‎человека ‎и‏ ‎в ‎то ‎же ‎время‏ ‎его‏ ‎текущая ‎картина‏ ‎мира ‎(которую‏ ‎он ‎считает ‎незыблемой ‎и ‎вековечно‏ ‎данной).‏ ‎Текущая ‎картина‏ ‎укоренена, ‎но‏ ‎может ‎быть ‎убита ‎и ‎заменена‏ ‎новой‏ ‎(аналогия‏ ‎с ‎высказыванием‏ ‎Ницше ‎напрашивается).

По‏ ‎Грамши ‎«убийство‏ ‎традиционного‏ ‎здравого ‎смысла‏ ‎и ‎его ‎замена ‎новым» ‎—‏ ‎это ‎уже‏ ‎не‏ ‎про ‎религию, ‎а‏ ‎про ‎переход‏ ‎к ‎коммунистическому ‎обществу, ‎т.‏ ‎е.‏ ‎следующий ‎этап,‏ ‎подразумевающий ‎«убийство»‏ ‎буржуазного ‎сознания. ‎И ‎здесь ‎на‏ ‎себя‏ ‎обращает ‎внимание‏ ‎важнейшая ‎деталь.‏ ‎Цитирую ‎еще ‎раз: ‎«Более ‎того,‏ ‎эти‏ ‎замечания‏ ‎подразумевают ‎необходимость‏ ‎новых ‎народных‏ ‎верований, ‎то‏ ‎есть‏ ‎нового ‎обыденного‏ ‎сознания, ‎новой ‎культуры ‎и, ‎следовательно,‏ ‎новой ‎философии,‏ ‎которые‏ ‎укоренились ‎бы ‎в‏ ‎сознании ‎народа‏ ‎с ‎той ‎же ‎императивной‏ ‎живучестью,‏ ‎что ‎и‏ ‎традиционные ‎верования».

Таким‏ ‎образом, ‎следующий ‎шаг ‎уже ‎в‏ ‎социализм/коммунизм‏ ‎по ‎Грамши‏ ‎будет ‎также‏ ‎основан ‎на ‎вере, ‎как ‎и‏ ‎предыдущие.‏ ‎Только‏ ‎вера ‎будет‏ ‎новая. ‎Но‏ ‎тогда ‎это‏ ‎еще‏ ‎одна ‎форма‏ ‎«ложного ‎сознания». ‎Маркс ‎настаивал ‎на‏ ‎выходе ‎из‏ ‎него‏ ‎в ‎действительную ‎историю,‏ ‎что ‎и‏ ‎есть ‎коммунизм. ‎Грамши ‎же,‏ ‎возможно,‏ ‎описывая ‎промежуточные‏ ‎шаги ‎к‏ ‎коммунизму, ‎пишет, ‎что ‎они ‎точно‏ ‎также‏ ‎основаны ‎на‏ ‎вере. ‎Общий‏ ‎принцип ‎мышления ‎не ‎меняется.

Цитата: ‎«Обыденное‏ ‎сознание‏ ‎не‏ ‎является ‎чем-то‏ ‎раз ‎и‏ ‎навсегда ‎данным‏ ‎и‏ ‎неподвижным, ‎оно‏ ‎постоянно ‎изменяется, ‎обогащаясь ‎научными ‎познаниями‏ ‎и ‎философскими‏ ‎воззрениями,‏ ‎ставшими ‎частью ‎существующих‏ ‎обычаев».

Человека ‎несет‏ ‎поток ‎постоянных ‎изменений ‎его‏ ‎сознания,‏ ‎но ‎он‏ ‎сам ‎этого‏ ‎не ‎замечает, ‎считая ‎свои ‎жизненные‏ ‎установки‏ ‎незыблемыми, ‎считает‏ ‎Грамши.

Цитата: ‎«Философия‏ ‎практики ‎в ‎начале ‎своего ‎развития‏ ‎не‏ ‎может‏ ‎выступать ‎иначе,‏ ‎как ‎с‏ ‎позиций ‎полемических‏ ‎и‏ ‎критических, ‎доказывая‏ ‎свое ‎превосходство ‎над ‎предшествовавшим ‎образом‏ ‎мыслей ‎и‏ ‎конкретно‏ ‎существующей ‎мыслью ‎(или‏ ‎существующим ‎миром‏ ‎культуры). ‎Поэтому ‎она ‎выступает‏ ‎в‏ ‎первую ‎очередь‏ ‎как ‎критика‏ ‎„обыденного ‎сознания“ ‎(использовав ‎прежде ‎это‏ ‎обыденное‏ ‎сознание ‎как‏ ‎базу ‎для‏ ‎доказательства, ‎что ‎„все“ ‎являются ‎философами‏ ‎и‏ ‎что‏ ‎речь ‎идет‏ ‎не ‎о‏ ‎внесении ‎ex‏ ‎novo‏ ‎[заново] ‎некой‏ ‎науки ‎в ‎индивидуальную ‎жизнь ‎„всех“,‏ ‎а ‎о‏ ‎том,‏ ‎чтобы ‎обновить ‎и‏ ‎придать ‎„критическое“‏ ‎направление ‎существующей ‎деятельности), ‎а‏ ‎затем‏ ‎уж ‎как‏ ‎критика ‎философии‏ ‎интеллигенции, ‎породившей ‎историю ‎философии; ‎и‏ ‎поскольку‏ ‎философия ‎интеллигенции‏ ‎индивидуальна ‎(а‏ ‎ее ‎действительно ‎развивают ‎главным ‎образом‏ ‎отдельные‏ ‎особо‏ ‎одаренные ‎индивиды),‏ ‎ее ‎можно‏ ‎рассматривать ‎как‏ ‎цепь‏ ‎„вершин“ ‎в‏ ‎развитии ‎обыденного ‎сознания, ‎по ‎крайней‏ ‎мере ‎обыденного‏ ‎сознания‏ ‎наиболее ‎образованных ‎слоев‏ ‎общества, ‎а‏ ‎через ‎них ‎и ‎обыденного‏ ‎сознания‏ ‎народа».

Марксизм ‎победит,‏ ‎если ‎захватит‏ ‎обыденное ‎сознание ‎интеллигенции ‎и ‎через‏ ‎нее‏ ‎обыденное ‎сознание‏ ‎всего ‎общества,‏ ‎считает ‎Грамши. ‎Базовым ‎условием ‎такой‏ ‎победы‏ ‎является‏ ‎не ‎изобретение‏ ‎новых ‎констант‏ ‎бытия, ‎а‏ ‎раскрытие‏ ‎уже ‎существующих.‏ ‎То ‎есть ‎следующий ‎шаг ‎к‏ ‎освобождению ‎человека‏ ‎от‏ ‎плена ‎бессвязного ‎и‏ ‎случайного ‎устройства‏ ‎сознания. ‎Человек ‎должен ‎(может)‏ ‎осознать‏ ‎себя ‎и‏ ‎каждого ‎как‏ ‎философа, ‎критически ‎отнестись ‎к ‎своему‏ ‎бытию‏ ‎и ‎за‏ ‎счет ‎его‏ ‎качественно ‎нового ‎раскрытия ‎сделать ‎шаг‏ ‎вперед‏ ‎на‏ ‎пути ‎к‏ ‎действительной ‎истории.‏ ‎Но ‎этот‏ ‎шаг‏ ‎будет ‎лишь‏ ‎новой ‎верой, ‎частью ‎которой ‎является‏ ‎представление ‎«каждый‏ ‎человек‏ ‎— ‎философ». ‎Поток‏ ‎постоянного ‎изменения‏ ‎сознания ‎продолжит ‎течь. ‎Подлинного‏ ‎бытия‏ ‎не ‎видно,‏ ‎оно ‎не‏ ‎раскрыто, ‎но ‎оно ‎есть. ‎К‏ ‎чему-то‏ ‎ведь ‎пробивается‏ ‎здравый ‎смысл.

Читать: 38+ мин
logo Андрей Малахов

Производство сознания. Маркс

Часть ‎работ‏ ‎молодого ‎Карла ‎Маркса ‎было ‎опубликована‏ ‎после ‎его‏ ‎смерти.‏ ‎Второй ‎и ‎третий‏ ‎тома ‎«Капитала»‏ ‎из ‎рукописей ‎Маркса ‎собирал‏ ‎Фридрих‏ ‎Энгельс. ‎Это‏ ‎был ‎канонический‏ ‎этап, ‎представляющий ‎собой ‎последнее ‎слово‏ ‎зрелого‏ ‎Маркса. ‎Но‏ ‎затем, ‎полвека‏ ‎спустя ‎после ‎кончины ‎Маркса, ‎в‏ ‎30е‏ ‎годы‏ ‎в ‎СССР‏ ‎впервые ‎издали‏ ‎работы ‎молодого‏ ‎Маркса.‏ ‎В ‎результате‏ ‎чего, ‎молодой ‎Маркс ‎невольно ‎«заговорил»‏ ‎после ‎зрелого.‏ ‎Последнее‏ ‎слово ‎хронологически ‎оказалось‏ ‎за ‎молодым.

Молодой‏ ‎Маркса, ‎вернувшись ‎на ‎сцену‏ ‎в‏ ‎ХХ ‎веке,‏ ‎существенно ‎повлиял‏ ‎на ‎дальнейшее ‎становление ‎марксизма ‎и‏ ‎левой‏ ‎мысли ‎в‏ ‎целом. ‎На‏ ‎мой ‎взгляд, ‎«столкновение» ‎позиций ‎молодого‏ ‎и‏ ‎зрелого‏ ‎Маркса ‎некорректно.‏ ‎Молодой ‎Маркс‏ ‎указывает ‎нам‏ ‎на‏ ‎зрелого ‎(на‏ ‎путь, ‎который ‎прошел ‎Маркс). ‎И,‏ ‎в ‎конце‏ ‎концов,‏ ‎что ‎есть ‎настоящий‏ ‎Маркс ‎решил‏ ‎сам ‎Маркс ‎в ‎зрелом‏ ‎возрасте.‏ ‎Я ‎считаю,‏ ‎что ‎нужно‏ ‎идти ‎не ‎от ‎противопоставления, ‎а‏ ‎от‏ ‎единой ‎линии,‏ ‎со ‎всеми‏ ‎ее ‎внутренними ‎противоречиями.

Признав, ‎что ‎молодой‏ ‎Маркс‏ ‎не‏ ‎противоречит ‎зрелому,‏ ‎а ‎указывает‏ ‎на ‎него,‏ ‎мы‏ ‎можем ‎дополнить‏ ‎этот ‎тезис ‎тем, ‎что ‎молодой‏ ‎Маркс ‎(в‏ ‎той‏ ‎части, ‎в ‎которой‏ ‎он ‎высказался‏ ‎после ‎зрелого) ‎также ‎указывает‏ ‎и‏ ‎на ‎развитие‏ ‎марксизма ‎в‏ ‎ХХ ‎веке. ‎Это ‎парадоксальное ‎сочетание‏ ‎и‏ ‎делает ‎«последнее‏ ‎слово» ‎молодого‏ ‎Маркса ‎особенно ‎интересным.

Я ‎предлагаю ‎обратиться‏ ‎к‏ ‎совместной‏ ‎работе ‎Маркса‏ ‎и ‎Энгельса‏ ‎«Немецкая ‎идеология»,‏ ‎которая‏ ‎была ‎написана‏ ‎в ‎1845–1846 ‎годах, ‎но ‎так‏ ‎и ‎не‏ ‎нашла‏ ‎своего ‎издателя.

Маркс ‎в‏ ‎предисловии ‎к‏ ‎одной ‎из ‎своих ‎ключевых‏ ‎работ‏ ‎«К ‎критике‏ ‎политической ‎экономии»‏ ‎(1859 ‎год), ‎на ‎основе ‎которой‏ ‎был‏ ‎написан ‎первый‏ ‎том ‎«Капитала»,‏ ‎следующим ‎образом ‎характеризует ‎цели ‎написания‏ ‎«Немецкой‏ ‎идеологии»:

«Весной‏ ‎1845 ‎г.‏ ‎он ‎[Энгельс,‏ ‎прим. ‎АМ]‏ ‎также‏ ‎поселился ‎в‏ ‎Брюсселе, ‎мы ‎решили ‎сообща ‎разработать‏ ‎наши ‎взгляды‏ ‎в‏ ‎противоположность ‎идеологическим ‎взглядам‏ ‎немецкой ‎философии,‏ ‎в ‎сущности ‎свести ‎счеты‏ ‎с‏ ‎нашей ‎прежней‏ ‎философской ‎совестью.‏ ‎Это ‎намерение ‎было ‎осуществлено ‎в‏ ‎форме‏ ‎критики ‎послегегелевской‏ ‎философии. ‎Рукопись‏ ‎— ‎в ‎объеме ‎двух ‎толстых‏ ‎томов‏ ‎в‏ ‎восьмую ‎долю‏ ‎листа ‎—‏ ‎давно ‎ужо‏ ‎прибыла‏ ‎на ‎место‏ ‎издания ‎в ‎Вестфалию, ‎когда ‎нас‏ ‎известили, ‎что‏ ‎изменившиеся‏ ‎обстоятельства ‎делают ‎ее‏ ‎напечатание ‎невозможным.‏ ‎Мы ‎тем ‎охотнее ‎предоставили‏ ‎рукопись‏ ‎грызущей ‎критике‏ ‎мышей, ‎что‏ ‎наша ‎главная ‎цель ‎— ‎уяснение‏ ‎дела‏ ‎самим ‎себе‏ ‎— ‎была‏ ‎достигнута».

Таким ‎образом, ‎уже ‎зрелый ‎Маркс‏ ‎отрекомендовывает‏ ‎«Немецкую‏ ‎„идеологию“ ‎как‏ ‎рукопись, ‎при‏ ‎помощи ‎которой‏ ‎была‏ ‎решена ‎„главная‏ ‎цель ‎— ‎уяснение ‎дела ‎самим‏ ‎себе“.

Впервые ‎«Немецкая‏ ‎идеология»‏ ‎была ‎издана ‎Институтом‏ ‎Маркса ‎—‏ ‎Энгельса ‎— ‎Ленина ‎при‏ ‎ЦК‏ ‎ВКП(б) ‎в‏ ‎1932 ‎году‏ ‎на ‎немецком ‎языке ‎и ‎затем‏ ‎в‏ ‎1933 ‎года‏ ‎на ‎русском‏ ‎языке.

Я ‎предлагаю ‎прочитать ‎«Немецкую ‎идеологию»,‏ ‎отбросив‏ ‎все‏ ‎собственные ‎установки.‏ ‎Поверим ‎Марксу‏ ‎целиком, ‎прочтя‏ ‎его‏ ‎некритически. ‎Станем‏ ‎на ‎время ‎прочтения ‎текста ‎марксистами‏ ‎не ‎в‏ ‎шутку,‏ ‎а ‎всерьез, ‎впустив‏ ‎учение ‎Маркса‏ ‎в ‎свое ‎сознание.

Цитаты ‎приводятся‏ ‎по‏ ‎третьему ‎тому‏ ‎собрания ‎сочинений‏ ‎К. ‎Маркса ‎и ‎Ф. ‎Энгельса,‏ ‎подготовленному‏ ‎Институтом ‎Маркса‏ ‎— ‎Энгельса‏ ‎— ‎Ленина ‎— ‎Сталина ‎при‏ ‎ЦК‏ ‎КПСС,‏ ‎Государственное ‎издание‏ ‎политической ‎литературы,‏ ‎Москва, ‎1955‏ ‎год.‏ ‎Данная ‎работа‏ ‎основана ‎на ‎главе ‎«Фейербах» ‎и‏ ‎не ‎претендует‏ ‎на‏ ‎полное ‎раскрытие ‎книги,‏ ‎рекомендую ‎читателю‏ ‎прочитать ‎ее ‎целиком ‎в‏ ‎оригинале.

«Немецкая‏ ‎идеология»

Философы ‎лишь‏ ‎различным ‎образом‏ ‎объясняли ‎мир, ‎но ‎дело ‎заключается‏ ‎в‏ ‎том, ‎чтобы‏ ‎изменить ‎его.

Цитата:‏ ‎«Люди ‎до ‎сих ‎пор ‎всегда‏ ‎создавали‏ ‎себе‏ ‎ложные ‎представления‏ ‎о ‎себе‏ ‎самих, ‎о‏ ‎том,‏ ‎что ‎они‏ ‎есть ‎или ‎чем ‎они ‎должны‏ ‎быть. ‎Согласно‏ ‎своим‏ ‎представлениям ‎о ‎боге,‏ ‎о ‎том,‏ ‎что ‎является ‎образцом ‎человека,‏ ‎и‏ ‎т. ‎д.‏ ‎они ‎строили‏ ‎свои ‎отношения. ‎Порождения ‎их ‎головы‏ ‎стали‏ ‎господствовать ‎над‏ ‎ними. ‎Они,‏ ‎творцы, ‎склонились ‎перед ‎своими ‎творениями.‏ ‎Освободим‏ ‎же‏ ‎их ‎от‏ ‎иллюзий, ‎идей,‏ ‎догматов, ‎от‏ ‎воображаемых‏ ‎существ, ‎под‏ ‎игом ‎которых ‎они ‎изнывают. ‎Поднимем‏ ‎восстание ‎против‏ ‎этого‏ ‎господства ‎мыслей. ‎Научим‏ ‎их, ‎как‏ ‎заменить ‎эти ‎иллюзии ‎мыслями,‏ ‎отвечающими‏ ‎сущности ‎человека,‏ ‎говорит ‎один,‏ ‎как ‎отнестись ‎к ‎ним ‎критически,‏ ‎говорит‏ ‎другой, ‎как‏ ‎выкинуть ‎их‏ ‎из ‎своей ‎головы, ‎говорит ‎третий,‏ ‎—‏ ‎и…‏ ‎существующая ‎действительность‏ ‎рухнет. ‎Эти‏ ‎невинные ‎и‏ ‎детские‏ ‎фантазии ‎образуют‏ ‎ядро ‎новейшей ‎младогегельянской ‎философии, ‎которую‏ ‎в ‎Германии‏ ‎не‏ ‎только ‎публика ‎принимает‏ ‎с ‎чувством‏ ‎ужаса ‎и ‎благоговения, ‎но‏ ‎и‏ ‎сами ‎философские‏ ‎герои ‎также‏ ‎преподносят ‎с ‎торжественным ‎сознанием ‎её‏ ‎миропотрясающей‏ ‎опасности ‎и‏ ‎преступной ‎беспощадности.‏ ‎Первый ‎том ‎предлагаемой ‎работы ‎ставит‏ ‎себе‏ ‎целью‏ ‎разоблачить ‎этих‏ ‎овец, ‎считающих‏ ‎себя ‎волками‏ ‎и‏ ‎принимаемых ‎за‏ ‎таковых, ‎— ‎показать, ‎что ‎их‏ ‎блеяние ‎лишь‏ ‎повторяет,‏ ‎в ‎философской ‎форме,‏ ‎представления ‎немецких‏ ‎бюргеров, ‎что ‎хвастливые ‎речи‏ ‎этих‏ ‎философских ‎комментаторов‏ ‎только ‎отражают‏ ‎убожество ‎немецкой ‎действительности. ‎Эта ‎книга‏ ‎ставит‏ ‎себе ‎целью‏ ‎развенчать ‎и‏ ‎лишить ‎всякого ‎доверия ‎философскую ‎борьбу‏ ‎с‏ ‎тенями‏ ‎действительности, ‎борьбу,‏ ‎которая ‎так‏ ‎по ‎душе‏ ‎мечтательному‏ ‎и ‎сонливому‏ ‎немецкому ‎народу».

Маркс ‎начинает ‎предисловие ‎к‏ ‎книге ‎с‏ ‎заявки‏ ‎на ‎переворачивание ‎философских‏ ‎представлений ‎об‏ ‎истоках ‎и ‎сути ‎бытия.‏ ‎Младогегельянцы‏ ‎(левые ‎гегельянцы)‏ ‎в ‎наиболее‏ ‎завершенном ‎виде ‎осуществляли ‎изгнание ‎духа‏ ‎и‏ ‎замещение ‎его‏ ‎разумом. ‎То‏ ‎есть ‎место ‎гегелевского ‎всемирного ‎духа‏ ‎как‏ ‎абсолютного‏ ‎субъекта ‎занимал‏ ‎человеческий ‎разум‏ ‎как ‎субъект.‏ ‎Что‏ ‎в ‎принципе‏ ‎является ‎завершением ‎программы ‎модерна. ‎Но‏ ‎Маркс ‎предлагает‏ ‎сделать‏ ‎следующий ‎шаг, ‎преодолев‏ ‎не ‎только‏ ‎гегелевский ‎всемирный ‎дух ‎и‏ ‎платоновские‏ ‎идеи, ‎но‏ ‎и ‎в‏ ‎определенном ‎смысле ‎разум ‎человека.

Цитата: ‎«Какова‏ ‎жизнедеятельность‏ ‎индивидов, ‎таковы‏ ‎и ‎они‏ ‎сами. ‎Та, ‎что ‎они ‎собой‏ ‎представляют,‏ ‎совпадает,‏ ‎следовательно, ‎с‏ ‎их ‎производством‏ ‎— ‎совпадает‏ ‎как‏ ‎с ‎тем,‏ ‎что ‎они ‎производят, ‎так ‎и‏ ‎с ‎тем,‏ ‎как‏ ‎они ‎производят. ‎Что‏ ‎представляют ‎собой‏ ‎индивиды, ‎— ‎это ‎зависит,‏ ‎следовательно,‏ ‎от ‎материальных‏ ‎условий ‎их‏ ‎производства. ‎Это ‎производство ‎начинается ‎впервые‏ ‎с‏ ‎ростом ‎населения.‏ ‎Само ‎оно‏ ‎опять-таки ‎предполагает ‎общение ‎[Verkehr] ‎индивидов‏ ‎между‏ ‎собой.‏ ‎Форма ‎этого‏ ‎общения, ‎в‏ ‎свою ‎очередь,‏ ‎обусловливается‏ ‎производством».

Индивид ‎и‏ ‎«общение» ‎(общественные ‎отношения, ‎общество) ‎обусловлены‏ ‎производством. ‎Каков‏ ‎уровень‏ ‎развития ‎производственных ‎сил,‏ ‎таковы ‎индивид‏ ‎и ‎общество.

Цитата: ‎«Общественная ‎структура‏ ‎и‏ ‎государство ‎постоянно‏ ‎возникают ‎из‏ ‎жизненного ‎процесса ‎определённых ‎индивидов ‎—‏ ‎не‏ ‎таких, ‎какими‏ ‎они ‎могут‏ ‎казаться ‎в ‎собственном ‎или ‎чужом‏ ‎представлении,‏ ‎а‏ ‎таких, ‎каковы‏ ‎они ‎в‏ ‎действительности, ‎т.‏ ‎е.‏ ‎как ‎они‏ ‎действуют, ‎материально ‎производят ‎и, ‎следовательно,‏ ‎как ‎они‏ ‎действенно‏ ‎проявляют ‎себя ‎в‏ ‎определённых ‎материальных,‏ ‎не ‎зависящих ‎от ‎их‏ ‎произвола‏ ‎границах, ‎предпосылках‏ ‎и ‎условиях».

Общество,‏ ‎государство ‎и ‎индивид ‎являются ‎продуктом‏ ‎не‏ ‎представлений ‎о‏ ‎себе ‎(или‏ ‎о ‎других), ‎не ‎идеи, ‎а‏ ‎материального‏ ‎производства.‏ ‎Таким ‎образом,‏ ‎складывается ‎картина,‏ ‎в ‎котором‏ ‎индивид‏ ‎и ‎общество‏ ‎в ‎целом ‎имеют ‎определенные ‎представления‏ ‎(ложные ‎во‏ ‎всех‏ ‎случаях) ‎о ‎бытии,‏ ‎будучи ‎в‏ ‎реальности ‎определенными ‎материальным ‎производством.

Цитата:‏ ‎«Производство‏ ‎идей, ‎представлений,‏ ‎сознания ‎первоначально‏ ‎непосредственно ‎вплетено ‎в ‎материальную ‎деятельность‏ ‎и‏ ‎в ‎материальное‏ ‎общение ‎людей,‏ ‎в ‎язык ‎реальной ‎жизни. ‎Образование‏ ‎представлений,‏ ‎мышление,‏ ‎духовное ‎общение‏ ‎людей ‎являются‏ ‎здесь ‎ещё‏ ‎непосредственным‏ ‎порождением ‎материального‏ ‎отношения ‎людей. ‎То ‎же ‎самое‏ ‎относится ‎к‏ ‎духовному‏ ‎производству, ‎как ‎оно‏ ‎проявляется ‎в‏ ‎языке ‎политики, ‎законов, ‎морали,‏ ‎религии,‏ ‎метафизики ‎и‏ ‎т. ‎д.‏ ‎того ‎или ‎другого ‎народа. ‎Люди‏ ‎являются‏ ‎производителями ‎своих‏ ‎представлений, ‎идей‏ ‎и ‎т. ‎д., ‎— ‎но‏ ‎речь‏ ‎идёт‏ ‎о ‎действительных,‏ ‎действующих ‎людях,‏ ‎обусловленных ‎определённым‏ ‎развитием‏ ‎их ‎производительных‏ ‎сил ‎и ‎— ‎соответствующим ‎этому‏ ‎развитию ‎—‏ ‎общением,‏ ‎вплоть ‎до ‎его‏ ‎отдалённейших ‎форм. Сознание‏ ‎[das ‎Bewustsein] ‎никогда ‎не‏ ‎может‏ ‎быть ‎чем-либо‏ ‎иным, ‎как‏ ‎осознанным ‎бытием ‎[das ‎bewuste ‎Sein],‏ ‎а‏ ‎бытие ‎людей‏ ‎есть ‎реальный‏ ‎процесс ‎их ‎жизни. ‎Если ‎во‏ ‎всей‏ ‎идеологии‏ ‎люди ‎и‏ ‎их ‎отношения‏ ‎оказываются ‎поставленными‏ ‎на‏ ‎голову, ‎словно‏ ‎в ‎камере-обскуре, ‎то ‎и ‎это‏ ‎явление ‎точно‏ ‎так‏ ‎же ‎проистекает ‎из‏ ‎исторического ‎процесса‏ ‎их ‎жизни, ‎— ‎подобно‏ ‎тому‏ ‎как ‎обратное‏ ‎изображение ‎предметов‏ ‎на ‎сетчатке ‎глаза ‎проистекает ‎из‏ ‎непосредственно‏ ‎физического ‎процесса‏ ‎их ‎жизни».

Маркс‏ ‎вводит ‎понятие ‎«действительного ‎человека», ‎который‏ ‎обусловлен‏ ‎«развитием‏ ‎[своих] ‎производительных‏ ‎сил». ‎Человек‏ ‎сам ‎производит‏ ‎все‏ ‎свои ‎идеи‏ ‎и ‎представления. ‎Производство ‎сознания ‎включается‏ ‎в ‎производственную‏ ‎деятельность‏ ‎человека. ‎То ‎есть‏ ‎человек ‎производит‏ ‎всё ‎свое ‎бытие, ‎и‏ ‎материальное,‏ ‎и ‎духовное.‏ ‎Религия ‎в‏ ‎данной ‎логике ‎также ‎является ‎производной‏ ‎от‏ ‎материальных ‎производственных‏ ‎сил. ‎Цитирую‏ ‎еще ‎раз: ‎«Образование ‎представлений, ‎мышление,‏ ‎духовное‏ ‎общение‏ ‎людей ‎являются‏ ‎здесь ‎ещё‏ ‎непосредственным ‎порождением‏ ‎материального‏ ‎отношения ‎людей».

Далее‏ ‎Маркс ‎развернуто ‎соотносит ‎сознание ‎с‏ ‎действительным ‎человеком‏ ‎и‏ ‎действительной ‎жизнью.

Цитата: ‎«В‏ ‎прямую ‎противоположность‏ ‎немецкой ‎философии, ‎спускающейся ‎с‏ ‎неба‏ ‎на ‎землю,‏ ‎мы ‎здесь‏ ‎поднимаемся ‎с ‎земли ‎на ‎небо,‏ ‎т.‏ ‎е. ‎мы‏ ‎исходим ‎не‏ ‎из ‎того, ‎что ‎люди ‎говорят,‏ ‎воображают,‏ ‎представляют‏ ‎себе, ‎—‏ ‎мы ‎исходим‏ ‎также ‎не‏ ‎из‏ ‎существующих ‎только‏ ‎на ‎словах, ‎мыслимых, ‎воображаемых, ‎представляемых‏ ‎людей, ‎чтобы‏ ‎от‏ ‎них ‎прийти ‎к‏ ‎подлинным ‎людям;‏ ‎для ‎нас ‎исходной ‎точкой‏ ‎являются‏ ‎действительно ‎деятельные‏ ‎люди, ‎и‏ ‎из ‎их ‎действительного ‎жизненного ‎процесса‏ ‎мы‏ ‎выводим ‎также‏ ‎и ‎развитие‏ ‎идеологических ‎отражений ‎и ‎отзвуков ‎этого‏ ‎жизненного‏ ‎процесса.‏ ‎Даже ‎туманные‏ ‎образования ‎в‏ ‎мозгу ‎людей,‏ ‎и‏ ‎те ‎являются‏ ‎необходимыми ‎продуктами, ‎своего ‎рода ‎испарениями‏ ‎их ‎материального‏ ‎жизненного‏ ‎процесса, ‎который ‎может‏ ‎быть ‎установлен‏ ‎эмпирически ‎и ‎который ‎связан‏ ‎с‏ ‎материальными ‎предпосылками.‏ ‎Таким ‎образом,‏ ‎мораль, ‎религия, ‎метафизика ‎и ‎прочие‏ ‎виды‏ ‎идеологии ‎и‏ ‎соответствующие ‎им‏ ‎формы ‎сознания ‎утрачивают ‎видимость ‎самостоятельности.‏ ‎У‏ ‎них‏ ‎нет ‎истории,‏ ‎у ‎них‏ ‎нет ‎развития;‏ ‎люди,‏ ‎развивающие ‎своё‏ ‎материальное ‎производство ‎и ‎своё ‎материальное‏ ‎общение, ‎изменяют‏ ‎вместе‏ ‎с ‎этой ‎своей‏ ‎действительностью ‎также‏ ‎своё ‎мышление ‎и ‎продукты‏ ‎своего‏ ‎мышления. ‎Не‏ ‎сознание ‎определяет‏ ‎жизнь, ‎а ‎жизнь ‎определяет ‎сознание.‏ ‎При‏ ‎первом ‎способе‏ ‎рассмотрения ‎исходят‏ ‎из ‎сознания, ‎как ‎если ‎бы‏ ‎оно‏ ‎было‏ ‎живым ‎индивидом;‏ ‎при ‎втором,‏ ‎соответствующем ‎действительной‏ ‎жизни,‏ ‎исходят ‎из‏ ‎самих ‎действительных ‎живых ‎индивидов ‎и‏ ‎рассматривают ‎сознание‏ ‎только‏ ‎как ‎их ‎сознание».

Маркс‏ ‎в ‎основу‏ ‎всего ‎кладет ‎развитие ‎материи‏ ‎(материального‏ ‎базиса), ‎представляя‏ ‎ее ‎в‏ ‎качестве ‎действительной ‎жизни. ‎Человек, ‎обусловленный‏ ‎этим‏ ‎развитием ‎и‏ ‎сам ‎обеспечивающий‏ ‎его, ‎является ‎действительным ‎человеком. ‎То‏ ‎есть‏ ‎реальная‏ ‎история ‎—‏ ‎это ‎развитие‏ ‎материального ‎производства.‏ ‎Все‏ ‎остальные ‎представления‏ ‎о ‎бытии ‎— ‎ложное ‎сознание,‏ ‎которое ‎должно‏ ‎быть‏ ‎преодолено, ‎чтобы ‎человек‏ ‎перестал ‎быть‏ ‎«воображаемым ‎человеком» ‎(перестал ‎воображать‏ ‎сам‏ ‎себя) ‎пробился‏ ‎к ‎действительному‏ ‎знании ‎о ‎бытии.

Формула ‎«не ‎сознание‏ ‎определяет‏ ‎жизнь, ‎а‏ ‎жизнь ‎определяет‏ ‎сознание» ‎означает, ‎что ‎развитие ‎материального‏ ‎базиса‏ ‎определяет‏ ‎жизнь ‎человека,‏ ‎и ‎на‏ ‎ее ‎основе‏ ‎человек‏ ‎сам ‎производит‏ ‎свое ‎сознание. ‎Сознание ‎лишь ‎производная‏ ‎от ‎материального‏ ‎базиса.

Цитата:‏ ‎«Там, ‎где ‎прекращается‏ ‎спекулятивное ‎мышление,‏ ‎— ‎перед ‎лицом ‎действительной‏ ‎жизни,‏ ‎— ‎там‏ ‎как ‎раз‏ ‎и ‎начинается ‎действительная ‎положительная ‎наука,‏ ‎изображение‏ ‎практической ‎деятельности,‏ ‎практического ‎процесса‏ ‎развития ‎людей. ‎Прекращаются ‎фразы ‎о‏ ‎сознании,‏ ‎их‏ ‎место ‎должно‏ ‎занять ‎действительное‏ ‎знание. ‎Изображение‏ ‎действительности‏ ‎лишает ‎самостоятельную‏ ‎философию ‎её ‎жизненной ‎среды».

Наука, ‎по‏ ‎Марксу, ‎призвана‏ ‎заместить‏ ‎философию ‎как ‎таковую.‏ ‎На ‎смену‏ ‎сознанию ‎(производимому ‎философией) ‎должно‏ ‎прийти‏ ‎действительное ‎знание‏ ‎(раскрываемое ‎через‏ ‎науку). ‎То ‎есть ‎подлинное ‎освобождение‏ ‎человека,‏ ‎путь ‎к‏ ‎действительному ‎человеку‏ ‎— ‎это ‎преодоление ‎всех ‎форм‏ ‎сознания‏ ‎как‏ ‎ложных ‎и‏ ‎раскрытие ‎единственного‏ ‎действительного ‎знания‏ ‎о‏ ‎бытии ‎как‏ ‎разворачивании ‎(развитии) ‎производственных ‎сил.

Здесь ‎ясно‏ ‎показано ‎замещение‏ ‎философии‏ ‎— ‎наукой, ‎наиболее‏ ‎кристально ‎проявленное‏ ‎в ‎советском ‎проекте. ‎Но‏ ‎в‏ ‎целом ‎это‏ ‎программа ‎модерна,‏ ‎в ‎концентрированном ‎виде ‎предъявленная ‎и‏ ‎в‏ ‎то ‎же‏ ‎заранее ‎преодоленная‏ ‎Марксом.

Цитата: ‎«Само ‎собой ‎разумеется, ‎что‏ ‎„призраки“,‏ ‎„узы“,‏ ‎„высшее ‎существо“,‏ ‎„понятие“, ‎„сомнение“‏ ‎являются ‎лишь‏ ‎идеалистическим,‏ ‎духовным ‎выражением,‏ ‎представлением ‎мнимоизолированного ‎индивида, ‎представлением ‎о‏ ‎весьма ‎эмпирических‏ ‎путах‏ ‎и ‎границах, ‎внутри‏ ‎которых ‎движется‏ ‎способ ‎производства ‎жизни ‎и‏ ‎связанная‏ ‎с ‎ним‏ ‎форма ‎общения».

Маркс‏ ‎еще ‎раз ‎подчеркивает, ‎что ‎все‏ ‎представления‏ ‎индивида ‎о‏ ‎духовной ‎жизни‏ ‎порождены/произведены ‎ограниченностью ‎его ‎сознания, ‎обусловленного‏ ‎текущим‏ ‎уровнем‏ ‎развития ‎материального‏ ‎базиса.

Цитата: ‎«Таким‏ ‎образом, ‎это‏ ‎понимание‏ ‎истории ‎заключается‏ ‎в ‎том, ‎чтобы, ‎исходя ‎именно‏ ‎из ‎материального‏ ‎производства‏ ‎непосредственной ‎жизни, ‎рассмотреть‏ ‎действительный ‎процесс‏ ‎производства ‎и ‎понять ‎связанную‏ ‎с‏ ‎данным ‎способом‏ ‎производства ‎и‏ ‎порождённую ‎им ‎форму ‎общения ‎—‏ ‎то‏ ‎есть ‎гражданское‏ ‎общество ‎на‏ ‎его ‎различных ‎ступенях ‎— ‎как‏ ‎основу‏ ‎всей‏ ‎истории; ‎затем‏ ‎необходимо ‎изобразить‏ ‎деятельность ‎гражданского‏ ‎общества‏ ‎в ‎сфере‏ ‎государственной ‎жизни, ‎а ‎также ‎объяснить‏ ‎из ‎него‏ ‎все‏ ‎различные ‎теоретические ‎порождения‏ ‎и ‎формы‏ ‎сознания, ‎религию, ‎философию, ‎мораль‏ ‎и‏ ‎т. ‎д.‏ ‎и ‎т.‏ ‎д., ‎и ‎проследить ‎процесс ‎их‏ ‎возникновения‏ ‎на ‎этой‏ ‎основе, ‎благодаря‏ ‎чему, ‎конечно, ‎можно ‎изобразить ‎весь‏ ‎процесс‏ ‎в‏ ‎целом ‎(а‏ ‎потому ‎также‏ ‎и ‎взаимодействие‏ ‎между‏ ‎его ‎различными‏ ‎сторонами).

Это ‎понимание ‎история, ‎в ‎отличие‏ ‎от ‎идеалистического,‏ ‎не‏ ‎разыскивает ‎в ‎каждой‏ ‎эпохе ‎какую-нибудь‏ ‎категорию, ‎а ‎остаётся ‎всё‏ ‎время‏ ‎на ‎почве‏ ‎действительной ‎истории,‏ ‎объясняет ‎не ‎практику ‎из ‎идей,‏ ‎а‏ ‎объясняет ‎идейные‏ ‎образования ‎из‏ ‎материальной ‎практики ‎и ‎в ‎силу‏ ‎этого‏ ‎приходит‏ ‎также ‎к‏ ‎тому ‎результату,‏ ‎что ‎все‏ ‎формы‏ ‎и ‎продукты‏ ‎сознания ‎могут ‎быть ‎уничтожены ‎не‏ ‎духовной ‎критикой,‏ ‎не‏ ‎растворением ‎их ‎в‏ ‎«самосознании» ‎или‏ ‎превращением ‎их ‎в ‎«привидения»,‏ ‎«призраки»,‏ ‎«причуды» ‎и‏ ‎т. ‎д.,‏ ‎а ‎лишь ‎практическим ‎ниспровержением ‎реальных‏ ‎общественных‏ ‎отношений, ‎из‏ ‎которых ‎произошёл‏ ‎весь ‎этот ‎идеалистический ‎вздор, ‎—‏ ‎что‏ ‎не‏ ‎критика, ‎а‏ ‎революция ‎является‏ ‎движущей ‎силой‏ ‎истории,‏ ‎а ‎также‏ ‎религии, ‎философии ‎в ‎всякой ‎иной‏ ‎теории».

Действительная ‎история‏ ‎развития‏ ‎материального ‎базиса ‎порождает‏ ‎сознание, ‎общественные‏ ‎отношения ‎и ‎сознание ‎индивида.‏ ‎Рано‏ ‎или ‎поздно‏ ‎они ‎входят‏ ‎в ‎противоречие ‎между ‎собой, ‎что‏ ‎создает‏ ‎революционную ‎ситуацию.‏ ‎Развитие ‎материального‏ ‎базиса ‎уходит ‎«вперед», ‎что ‎со‏ ‎временем‏ ‎приводит‏ ‎к ‎революционному‏ ‎сносу ‎порожденных‏ ‎им ‎ранее‏ ‎и‏ ‎слишком ‎«отставших»‏ ‎общественных ‎отношений. ‎Идеи ‎(религии, ‎философские‏ ‎концепции) ‎порождаются‏ ‎и‏ ‎уничтожаются ‎в ‎действительной‏ ‎истории ‎по‏ ‎мере ‎развития ‎материального ‎базиса.

С‏ ‎данных‏ ‎позиций ‎Маркс‏ ‎громит ‎прежнее‏ ‎понимание ‎истории, ‎при ‎котором ‎человек‏ ‎как‏ ‎бы ‎«верит‏ ‎эпохе» ‎и‏ ‎пытается ‎понять ‎ее ‎с ‎позиций‏ ‎самой‏ ‎эпохи.

Цитата:‏ ‎«Всё ‎прежнее‏ ‎понимание ‎истории‏ ‎или ‎совершенно‏ ‎игнорировало‏ ‎эту ‎действительную‏ ‎основу ‎истории, ‎или ‎же ‎рассматривало‏ ‎её ‎лишь‏ ‎как‏ ‎побочный ‎фактор, ‎лишённый‏ ‎какой ‎бы‏ ‎то ‎ни ‎было ‎связи‏ ‎с‏ ‎историческим ‎процессом.‏ ‎<…> ‎Эта‏ ‎концепция ‎могла ‎видеть ‎в ‎истории‏ ‎поэтому‏ ‎только ‎громкие‏ ‎и ‎пышные‏ ‎деяния ‎и ‎религиозную, ‎вообще ‎теоретическую,‏ ‎борьбу,‏ ‎и‏ ‎каждый ‎раз‏ ‎при ‎изображении‏ ‎той ‎или‏ ‎другой‏ ‎исторической ‎эпохи‏ ‎она ‎вынуждена ‎была ‎разделять ‎иллюзии‏ ‎этой ‎эпохи.‏ ‎Так,‏ ‎например, ‎если ‎какая-нибудь‏ ‎эпоха ‎воображает,‏ ‎что ‎она ‎определяется ‎чисто‏ ‎„политическими“‏ ‎или ‎„религиозными“‏ ‎мотивами, ‎—‏ ‎хотя ‎„религия“ ‎и ‎„политика“ ‎суть‏ ‎только‏ ‎формы ‎её‏ ‎действительных ‎мотивов,‏ ‎— ‎то ‎её ‎историк ‎усваивает‏ ‎себе‏ ‎это‏ ‎мнение. ‎„Воображение“,‏ ‎„представление“ ‎этих‏ ‎определённых ‎людей‏ ‎о‏ ‎своей ‎действительной‏ ‎практике ‎превращается ‎в ‎единственно ‎определяющую‏ ‎и ‎активную‏ ‎силу,‏ ‎которая ‎господствует, ‎над‏ ‎практикой ‎этих‏ ‎людей ‎и ‎определяет ‎её».

Как‏ ‎прекрасно‏ ‎пишет ‎Маркс.‏ ‎Цитата: ‎«Эпоха‏ ‎воображает». ‎Не ‎человек, ‎даже ‎не‏ ‎человеческое‏ ‎общество, ‎а‏ ‎целая ‎эпоха‏ ‎воображает ‎нечто ‎о ‎себе. ‎Воображает‏ ‎заведомо‏ ‎ложно,‏ ‎но ‎в‏ ‎то ‎же‏ ‎время ‎живет‏ ‎так,‏ ‎как ‎будто‏ ‎ее ‎воображение ‎исключительно ‎истинно. ‎Это‏ ‎касается ‎всех‏ ‎эпох‏ ‎без ‎исключений. ‎История‏ ‎«на ‎поверхности»‏ ‎есть ‎разворачивание ‎ложных ‎форм‏ ‎воображения‏ ‎эпох ‎о‏ ‎самих ‎себе.

При‏ ‎этом ‎само ‎это ‎воображение ‎настолько‏ ‎важно,‏ ‎что ‎мыслящий‏ ‎в ‎такой‏ ‎категории ‎человек ‎(т. ‎е. ‎любой‏ ‎не‏ ‎марксист)‏ ‎живет ‎так,‏ ‎как ‎будто‏ ‎его ‎воображение‏ ‎«о‏ ‎своей ‎действительной‏ ‎практике ‎превращается ‎в ‎единственно ‎определяющую‏ ‎и ‎активную‏ ‎силу,‏ ‎которая ‎господствует, ‎над‏ ‎практикой ‎этих‏ ‎людей ‎и ‎определяет ‎её».

Но‏ ‎в‏ ‎реальности ‎всё‏ ‎определено ‎развитием‏ ‎материального ‎базиса.

Маркс ‎так ‎часто ‎употребляет‏ ‎слова‏ ‎«воображаемое», ‎«представление»,‏ ‎«иллюзия» ‎и‏ ‎т. ‎п., ‎что ‎я ‎точно‏ ‎понимаю,‏ ‎что‏ ‎книгу ‎«Воображаемые‏ ‎сообщества» ‎мог‏ ‎и ‎должен‏ ‎был‏ ‎написать ‎марксист.

Воображаемые‏ ‎сообщества. ‎Андерсон https://sponsr.ru/friend_ru/81089/Voobrajaemye_soobshchestva_Anderson/

Цитата: ‎«Вообще ‎эти ‎немцы‏ ‎всегда ‎озабочены‏ ‎лишь‏ ‎тем, ‎чтобы ‎сводить‏ ‎всякую ‎существовавшую‏ ‎уже ‎бессмыслицу ‎к ‎какому-нибудь‏ ‎другому‏ ‎вздору, ‎т.‏ ‎е. ‎они‏ ‎предполагают, ‎что ‎вся ‎эта ‎бессмыслица‏ ‎имеет‏ ‎какой-то ‎особый‏ ‎смысл, ‎который‏ ‎надо ‎раскрыть, ‎между ‎тем ‎как‏ ‎всё‏ ‎дело‏ ‎лишь ‎в‏ ‎том, ‎чтобы‏ ‎объяснить ‎эти‏ ‎теоретические‏ ‎фразы ‎из‏ ‎существующих ‎действительных ‎отношений».

История ‎и ‎человек‏ ‎не ‎имеют‏ ‎никакого‏ ‎сакрального ‎смысла. ‎Они‏ ‎обусловлены ‎только‏ ‎и ‎лишь ‎развитием ‎материального‏ ‎базиса,‏ ‎рассмотрение ‎которого‏ ‎позволяет ‎получить‏ ‎действительное ‎знание: ‎увидеть ‎действительную ‎историю‏ ‎и‏ ‎действительного ‎человека.

Цитата:‏ ‎«Действительное, ‎практическое‏ ‎уничтожение ‎этих ‎фраз, ‎устранение ‎этих‏ ‎представлений‏ ‎из‏ ‎сознания ‎людей‏ ‎достигается, ‎как‏ ‎уже ‎сказано,‏ ‎изменением‏ ‎условий, ‎а‏ ‎не ‎теоретическими ‎дедукциями. ‎Для ‎массы‏ ‎людей, ‎т.‏ ‎е.‏ ‎для ‎пролетариата, ‎этих‏ ‎теоретических ‎представлений‏ ‎не ‎существует ‎и, ‎следовательно,‏ ‎по‏ ‎отношению ‎к‏ ‎нему ‎их‏ ‎не ‎нужно ‎уничтожать, ‎а ‎если‏ ‎эта‏ ‎масса ‎и‏ ‎имела ‎когда-нибудь‏ ‎некоторые ‎теоретические ‎представления, ‎например ‎религию,‏ ‎то‏ ‎они‏ ‎уже ‎давно‏ ‎уничтожены ‎обстоятельствами».

Все‏ ‎прежние ‎формы‏ ‎сознания‏ ‎людей ‎должны‏ ‎быть ‎уничтожены ‎как ‎ложные ‎(из‏ ‎них ‎нужно‏ ‎вырвать‏ ‎всю ‎«бессмыслицу» ‎про‏ ‎«особый ‎смысл»).‏ ‎За ‎исключением ‎пролетариата, ‎который‏ ‎уже‏ ‎лишен ‎ложных‏ ‎представлений ‎о‏ ‎бытии.

Обратите ‎внимание ‎на ‎тезис ‎Маркса‏ ‎о‏ ‎том, ‎что‏ ‎религиозные ‎представления‏ ‎пролетариата ‎«уже ‎давно ‎уничтожены ‎обстоятельствами».‏ ‎Это‏ ‎написано‏ ‎в ‎1845‏ ‎году, ‎Ницше‏ ‎напишет ‎про‏ ‎«убийство‏ ‎Бога» ‎в‏ ‎1882 ‎году.

Цитата: ‎«Мысли ‎господствующего ‎класса‏ ‎являются ‎в‏ ‎каждую‏ ‎эпоху ‎господствующими ‎мыслями.‏ ‎Это ‎значит,‏ ‎что ‎тот ‎класс, ‎который‏ ‎представляет‏ ‎собой ‎господствующую‏ ‎материальную ‎силу‏ ‎общества, ‎есть ‎в ‎то ‎же‏ ‎время‏ ‎и ‎его‏ ‎господствующая ‎духовная‏ ‎сила. ‎Класс, ‎имеющий ‎в ‎своём‏ ‎распоряжении‏ ‎средства‏ ‎материального ‎производства,‏ ‎располагает ‎вместе‏ ‎с ‎тем‏ ‎и‏ ‎средствами ‎духовного‏ ‎производства, ‎и ‎в ‎силу ‎этого‏ ‎мысли ‎тех,‏ ‎у‏ ‎кого ‎нет ‎средств‏ ‎для ‎духовного‏ ‎производства, ‎оказываются ‎в ‎общем‏ ‎подчинёнными‏ ‎господствующему ‎классу.‏ ‎Господствующие ‎мысли‏ ‎суть ‎не ‎что ‎иное, ‎как‏ ‎идеальное‏ ‎выражение ‎господствующих‏ ‎материальных ‎отношений,‏ ‎как ‎выраженные ‎в ‎виде ‎мыслей‏ ‎господствующие‏ ‎материальные‏ ‎отношения; ‎следовательно,‏ ‎это ‎—‏ ‎выражение ‎тех‏ ‎отношений,‏ ‎которые ‎и‏ ‎делают ‎один ‎этот ‎класс ‎господствующим,‏ ‎это, ‎следовательно,‏ ‎мысли‏ ‎его ‎господства. ‎Индивиды,‏ ‎составляющие ‎господствующий‏ ‎класс, ‎обладают, ‎между ‎прочим,‏ ‎также‏ ‎и ‎сознанием‏ ‎и, ‎стало‏ ‎быть, ‎мыслят; ‎поскольку ‎они ‎господствуют‏ ‎именно‏ ‎как ‎класс‏ ‎и ‎определяют‏ ‎данную ‎историческую ‎эпоху ‎во ‎всём‏ ‎её‏ ‎объёме,‏ ‎они, ‎само‏ ‎собой ‎разумеется,‏ ‎делают ‎это‏ ‎во‏ ‎всех ‎её‏ ‎областях, ‎значит ‎господствуют ‎также ‎и‏ ‎как ‎мыслящие,‏ ‎как‏ ‎производители ‎мыслей, ‎они‏ ‎регулируют ‎производство‏ ‎и ‎распределение ‎мыслей ‎своего‏ ‎времени;‏ ‎а ‎это‏ ‎значит, ‎что‏ ‎их ‎мысли ‎суть ‎господствующие ‎мысли‏ ‎эпохи.‏ ‎Например, ‎в‏ ‎стране, ‎где‏ ‎в ‎данный ‎период ‎времени ‎между‏ ‎королевской‏ ‎властью,‏ ‎аристократией ‎и‏ ‎буржуазией ‎идёт‏ ‎спор ‎из-за‏ ‎господства,‏ ‎где, ‎таким‏ ‎образом, ‎господство ‎разделено, ‎там ‎господствующей‏ ‎мыслью ‎оказывается‏ ‎учение‏ ‎о ‎разделении ‎властей,‏ ‎о ‎котором‏ ‎говорят ‎как ‎о ‎„вечном‏ ‎законе“.

Каждая‏ ‎эпоха ‎определена‏ ‎господствующими ‎в‏ ‎ней ‎представлениями ‎(тем, ‎что ‎«эпоха‏ ‎воображает»)‏ ‎господствующего ‎класса,‏ ‎мышление ‎которого‏ ‎в ‎конечном ‎итоге ‎определено ‎материальным‏ ‎базисом.

Цитата:‏ ‎«Разделение‏ ‎труда ‎<…>‏ ‎проявляется ‎теперь‏ ‎также ‎и‏ ‎в‏ ‎среде ‎господствующего‏ ‎класса ‎в ‎виде ‎разделения ‎духовного‏ ‎и ‎материального‏ ‎труда,‏ ‎так ‎что ‎внутри‏ ‎этого ‎класса‏ ‎одна ‎часть ‎выступает ‎в‏ ‎качестве‏ ‎мыслителей ‎этого‏ ‎класса ‎(это‏ ‎— ‎его ‎активные, ‎способные ‎к‏ ‎обобщениям‏ ‎идеологи, ‎которые‏ ‎делают ‎главным‏ ‎источником ‎своего ‎пропитания ‎разработку ‎иллюзий‏ ‎этого‏ ‎класса‏ ‎о ‎самом‏ ‎себе), ‎в‏ ‎то ‎время‏ ‎как‏ ‎другие ‎относятся‏ ‎к ‎этим ‎мыслям ‎и ‎иллюзиям‏ ‎более ‎пассивно‏ ‎и‏ ‎с ‎готовностью ‎воспринять‏ ‎их».

Разработчиками ‎господствующих‏ ‎представлений ‎являются ‎конкретные ‎люди,‏ ‎которые‏ ‎выражают ‎таким‏ ‎образом ‎текущий‏ ‎уровень ‎развития ‎материального ‎базиса. ‎Данные‏ ‎представления‏ ‎иллюзорны, ‎но‏ ‎в ‎то‏ ‎же ‎время ‎господствующие ‎и ‎воспринимаемые‏ ‎как‏ ‎«вечный‏ ‎закон» ‎(который‏ ‎будет ‎опрокинут‏ ‎на ‎очередном‏ ‎этапе‏ ‎развития ‎материального‏ ‎базиса).

Неприятие ‎основы ‎основ ‎в ‎виде‏ ‎материального ‎базиса‏ ‎ведет‏ ‎в ‎мир ‎«воображаемого‏ ‎человека».

Цитата: ‎«После‏ ‎того ‎как ‎господствующие ‎мысли‏ ‎были‏ ‎отделены ‎от‏ ‎господствующих ‎индивидов,‏ ‎а ‎главное, ‎от ‎отношений, ‎порождённых‏ ‎данной‏ ‎ступенью ‎способа‏ ‎производства, ‎и‏ ‎таким ‎образом ‎был ‎сделан ‎вывод,‏ ‎будто‏ ‎в‏ ‎истории ‎неизменно‏ ‎господствуют ‎мысли,‏ ‎— ‎после‏ ‎этого‏ ‎очень ‎легко‏ ‎абстрагировать ‎от ‎этих ‎различных ‎мыслей‏ ‎„мысль ‎вообще“,‏ ‎идею‏ ‎и ‎т. ‎д.‏ ‎как ‎то,‏ ‎что ‎господствует ‎в ‎истории,‏ ‎и‏ ‎тем ‎самым‏ ‎представить ‎все‏ ‎эти ‎отдельные ‎мысли ‎и ‎понятия‏ ‎как‏ ‎„самоопределения“ ‎„понятия“,‏ ‎развивающегося ‎в‏ ‎истории. ‎В ‎таком ‎случае ‎вполне‏ ‎естественно,‏ ‎что‏ ‎все ‎отношения‏ ‎людей ‎могут‏ ‎выводиться ‎из‏ ‎понятия‏ ‎человека, ‎из‏ ‎воображаемого ‎человека, ‎из ‎сущности ‎человека,‏ ‎из ‎„Человека“.‏ ‎Это‏ ‎и ‎делала ‎спекулятивная‏ ‎философия».

Маркс ‎здесь,‏ ‎грубо ‎говоря, ‎расправляет ‎с‏ ‎философией‏ ‎как ‎таковой.‏ ‎Философия ‎имела‏ ‎дело ‎лишь ‎с ‎воображаемым ‎человеком,‏ ‎в‏ ‎то ‎время,‏ ‎как ‎дело‏ ‎заключается ‎в ‎том, ‎чтобы ‎освободить‏ ‎его‏ ‎от‏ ‎ложного ‎сознания.

Цитата:‏ ‎«Конечно, ‎при‏ ‎этом ‎сохраняется‏ ‎приоритет‏ ‎внешней ‎природы,‏ ‎и ‎всё ‎это, ‎конечно, ‎неприменимо‏ ‎к ‎первичным,‏ ‎возникшим‏ ‎путём ‎generatio ‎aequivoca*‏ ‎[самопроизвольного ‎зарождения.‏ ‎ред.] ‎людям».

Человек ‎возник ‎«самопроизвольно»,‏ ‎пишет‏ ‎Маркс. ‎В‏ ‎этом ‎нет‏ ‎ни ‎высшего ‎смысла, ‎ни ‎миссии.

Глобализация‏ ‎и‏ ‎всемирная ‎революция‏ ‎по ‎Марксу

Цитата:‏ ‎«Само ‎собой ‎разумеется, ‎что ‎у‏ ‎дикарей‏ ‎каждая‏ ‎семья ‎имеет‏ ‎свою ‎пещеру‏ ‎или ‎хижину,‏ ‎как‏ ‎у ‎кочевников‏ ‎— ‎отдельный ‎шатёр. ‎Это ‎раздельное‏ ‎домашнее ‎хозяйство‏ ‎становится‏ ‎ещё ‎более ‎необходимым‏ ‎вследствие ‎дальнейшего‏ ‎развития ‎частной ‎собственности. ‎У‏ ‎земледельческих‏ ‎народов ‎общее‏ ‎домашнее ‎хозяйство‏ ‎так ‎же ‎невозможно, ‎как ‎и‏ ‎общее‏ ‎земледелие. ‎Большим‏ ‎шагом ‎вперёд‏ ‎была ‎постройка ‎городов. ‎Однако ‎во‏ ‎все‏ ‎прежние‏ ‎периоды ‎уничтожение‏ ‎обособленного ‎хозяйства,‏ ‎неотделимое ‎от‏ ‎уничтожения‏ ‎частной ‎собственности,‏ ‎было ‎уже ‎потому ‎невозможно, ‎что‏ ‎для ‎этого‏ ‎не‏ ‎было ‎ещё ‎материальных‏ ‎условий. ‎Организация‏ ‎общего ‎домашнего ‎хозяйства ‎предполагает‏ ‎развитие‏ ‎машин, ‎использование‏ ‎сил ‎природы‏ ‎и ‎многих ‎иных ‎производительных ‎сил,‏ ‎например,‏ ‎водопровода, ‎газового‏ ‎освещения, ‎парового‏ ‎отопления ‎и ‎т. ‎д., ‎устранение‏ ‎[противоположности]‏ ‎города‏ ‎и ‎деревни.‏ ‎Без ‎этих‏ ‎условий ‎само‏ ‎общее‏ ‎хозяйство, ‎в‏ ‎свою ‎очередь, ‎не ‎станет ‎новой‏ ‎производительной ‎силой,‏ ‎будет‏ ‎лишено ‎всякого ‎материального‏ ‎базиса, ‎будет‏ ‎основываться ‎на ‎чисто ‎теоретической‏ ‎основе,‏ ‎т. ‎е.‏ ‎будет ‎простой‏ ‎причудой ‎и ‎приведёт ‎лишь ‎к‏ ‎монастырскому‏ ‎хозяйству. ‎—‏ ‎Что ‎оказалось‏ ‎ещё ‎возможным, ‎так ‎это ‎концентрация‏ ‎в‏ ‎городах‏ ‎и ‎постройка‏ ‎общих ‎зданий‏ ‎для ‎различных‏ ‎определённых‏ ‎целей ‎(тюрьмы,‏ ‎казармы ‎и ‎т. ‎д.). ‎Само‏ ‎собой ‎разумеется,‏ ‎—‏ ‎упразднение ‎раздельного ‎хозяйства‏ ‎не ‎отделимо‏ ‎от ‎упразднения ‎[Aufhebung] ‎семьи».

Развитие‏ ‎материального‏ ‎базиса ‎ведет‏ ‎к ‎учреждению‏ ‎общего ‎хозяйства ‎и ‎через ‎это‏ ‎к‏ ‎упразднению ‎частной‏ ‎собственности, ‎неотделимой‏ ‎от ‎упразднения ‎семьи*. ‎По ‎Марксу,‏ ‎где‏ ‎нет‏ ‎частной ‎собственности,‏ ‎там ‎нет‏ ‎и ‎семьи.‏ ‎Но‏ ‎такое ‎упразднение‏ ‎станет ‎возможным ‎лишь ‎при ‎соответствующем‏ ‎развитии ‎материального‏ ‎базиса,‏ ‎без ‎которого ‎любое‏ ‎обобществлении ‎человека‏ ‎«будет ‎простой ‎причудой ‎и‏ ‎приведёт‏ ‎лишь ‎к‏ ‎монастырскому ‎хозяйству»‏ ‎(т. ‎е. ‎основываться ‎на ‎одной‏ ‎из‏ ‎форм ‎ложного‏ ‎сознания).

* В ‎СССР‏ ‎содержательно ‎была ‎частная ‎собственность ‎(которая‏ ‎называлась‏ ‎«право‏ ‎личной ‎собственности‏ ‎граждан»), ‎но‏ ‎она ‎не‏ ‎распространялась‏ ‎на ‎средства‏ ‎производства. ‎Сочетание ‎наличия ‎личной ‎собственности‏ ‎и ‎де-факто‏ ‎огосударствления‏ ‎средств ‎производства, ‎по‏ ‎Марксу, ‎говорит‏ ‎о ‎том, ‎что ‎материальной‏ ‎базис‏ ‎еще ‎не‏ ‎был ‎достаточно‏ ‎развит ‎для ‎обобществления ‎человека ‎и,‏ ‎как‏ ‎следствие, ‎сущностного‏ ‎преодоления ‎частной‏ ‎собственности, ‎сопровождаемого ‎преодолением ‎семьи.

Цитата: ‎«Чем‏ ‎шире‏ ‎становятся‏ ‎в ‎ходе‏ ‎этого ‎развития‏ ‎отдельные ‎воздействующие‏ ‎друг‏ ‎на ‎друга‏ ‎круги, ‎чем ‎дальше ‎идёт ‎уничтожение‏ ‎первоначальной ‎замкнутости‏ ‎отдельных‏ ‎национальностей ‎благодаря ‎усовершенствованному‏ ‎способу ‎производства,‏ ‎общению ‎и ‎в ‎силу‏ ‎этого‏ ‎стихийно ‎развившемуся‏ ‎разделению ‎труда‏ ‎между ‎различными ‎нациями, ‎тем ‎во‏ ‎всё‏ ‎большей ‎степени‏ ‎история ‎становится‏ ‎всемирной ‎историей».

Национальное ‎государство ‎и, ‎соответственно,‏ ‎национальная‏ ‎идентичности,‏ ‎в ‎конечном‏ ‎итоге ‎будут‏ ‎преодолены. ‎Они‏ ‎не‏ ‎финал ‎истории,‏ ‎а ‎один ‎из ‎ее ‎этапов.‏ ‎Как ‎обрушился‏ ‎родоплеменной‏ ‎строй ‎и ‎динамическое‏ ‎государство, ‎так‏ ‎обрушится ‎и ‎национальное. ‎Как‏ ‎еще‏ ‎одна ‎ложная‏ ‎форма ‎сознания‏ ‎(или ‎как ‎воображаемое ‎сообщество).

Маркс ‎в‏ ‎середине‏ ‎XIX ‎века‏ ‎ясно ‎описывает‏ ‎перспективу ‎глобализации, ‎внятно ‎развернувшейся ‎лишь‏ ‎в‏ ‎конце‏ ‎ХХ ‎века.

Цитата:‏ ‎«Крупная ‎промышленность‏ ‎сделала ‎конкуренцию‏ ‎универсальной‏ ‎(последняя ‎представляет‏ ‎собой ‎практическую ‎свободу ‎торговли; ‎покровительственные‏ ‎пошлины ‎являются‏ ‎в‏ ‎ней ‎только ‎паллиативом,‏ ‎оборонительным ‎оружием‏ ‎в ‎пределах ‎свободы ‎торговли),‏ ‎создала‏ ‎средства ‎сообщения‏ ‎и ‎современный‏ ‎мировой ‎рынок, ‎подчинила ‎себе ‎торговлю,‏ ‎превратила‏ ‎весь ‎капитал‏ ‎в ‎промышленный‏ ‎капитал ‎и ‎породила ‎таким ‎образом‏ ‎быстрое‏ ‎обращение‏ ‎(развитую ‎денежную‏ ‎систему) ‎и‏ ‎централизацию ‎капиталов.‏ ‎При‏ ‎помощи ‎универсальной‏ ‎конкуренции ‎она ‎поставила ‎всех ‎индивидов‏ ‎перед ‎необходимостью‏ ‎крайнего‏ ‎напряжения ‎всей ‎своей‏ ‎энергии. ‎Где‏ ‎только ‎могла, ‎она ‎уничтожила‏ ‎идеологию,‏ ‎религию, ‎мораль‏ ‎и ‎т.‏ ‎д., ‎а ‎там, ‎где ‎она‏ ‎этого‏ ‎не ‎сумела‏ ‎добиться, ‎она‏ ‎превратила ‎их ‎в ‎явную ‎ложь.‏ ‎Она‏ ‎впервые‏ ‎создала ‎всемирную‏ ‎историю, ‎поскольку‏ ‎поставила ‎удовлетворение‏ ‎потребностей‏ ‎каждой ‎цивилизованной‏ ‎страны ‎и ‎каждого ‎индивида ‎в‏ ‎ней ‎в‏ ‎зависимость‏ ‎от ‎всего ‎мира‏ ‎и ‎поскольку‏ ‎уничтожила ‎прежнюю, ‎естественно ‎сложившуюся‏ ‎обособленность‏ ‎отдельных ‎стран».

Капитализм‏ ‎создает ‎универсального‏ ‎индивида, ‎стирая ‎национальные ‎и ‎иные‏ ‎различия.‏ ‎Сегодня ‎данное‏ ‎описание ‎глобализации‏ ‎звучит ‎как ‎банальная ‎истина, ‎а‏ ‎«вчера»‏ ‎(в‏ ‎1845 ‎году)‏ ‎это ‎было‏ ‎гениальное ‎прозрение.

Универсальная‏ ‎конкуренция‏ ‎«поставила ‎всех‏ ‎индивидов ‎перед ‎необходимостью ‎крайнего ‎напряжения‏ ‎всей ‎своей‏ ‎энергии»‏ ‎и ‎тем ‎самым‏ ‎резко ‎ускорила‏ ‎научно-техническое ‎развитие, ‎что ‎в‏ ‎свою‏ ‎очередь, ‎ведет‏ ‎к ‎ускоренному‏ ‎созданию ‎универсального ‎индивида.

Становление ‎всемирной ‎истории‏ ‎означает‏ ‎достижение ‎капитализмом‏ ‎своих ‎пределов,‏ ‎с ‎последующим ‎выходом ‎за ‎них‏ ‎(а,‏ ‎значит,‏ ‎и ‎за‏ ‎пределы ‎капитализма).‏ ‎Маркс ‎видел‏ ‎в‏ ‎этом ‎предпосылку‏ ‎к ‎всемирной ‎пролетарской ‎революции.

Цитата: ‎«Крупная‏ ‎промышленность ‎создала‏ ‎повсюду‏ ‎в ‎общем ‎одинаковые‏ ‎отношения ‎между‏ ‎классами ‎общества ‎и ‎тем‏ ‎самым‏ ‎уничтожила ‎особенности‏ ‎отдельных ‎национальностей.‏ ‎И ‎наконец, ‎в ‎то ‎время‏ ‎как‏ ‎буржуазия ‎каждой‏ ‎нации ‎ещё‏ ‎сохраняет ‎свои ‎особые ‎национальные ‎интересы,‏ ‎крупная‏ ‎промышленность‏ ‎создала ‎класс,‏ ‎которому ‎во‏ ‎всех ‎нациях‏ ‎присущи‏ ‎одни ‎и‏ ‎те ‎же ‎интересы ‎и ‎у‏ ‎которого ‎уже‏ ‎уничтожена‏ ‎национальная ‎обособленность, ‎—‏ ‎класс, ‎который‏ ‎действительно ‎оторван ‎от ‎всего‏ ‎старого‏ ‎мира ‎и‏ ‎вместе ‎с‏ ‎тем ‎противостоит ‎ему. ‎Крупная ‎промышленность‏ ‎делает‏ ‎для ‎рабочего‏ ‎невыносимым ‎не‏ ‎только ‎его ‎отношение ‎к ‎капиталисту,‏ ‎но‏ ‎и‏ ‎самый ‎труд».

Универсальный‏ ‎индивид ‎—‏ ‎это ‎пролетарий,‏ ‎который‏ ‎первым ‎выходит‏ ‎за ‎рамки ‎своей ‎национальной ‎идентичности‏ ‎и ‎через‏ ‎всемирную‏ ‎революцию ‎переворачивает ‎страницу‏ ‎истории ‎под‏ ‎названием ‎«национальное ‎государство», ‎вместе‏ ‎с‏ ‎ним ‎ставя‏ ‎точку ‎в‏ ‎истории ‎буржуазии ‎и ‎прочих ‎явлений‏ ‎предыдущих‏ ‎этапов ‎истории.

Цитата:‏ ‎«Даже ‎в‏ ‎рамках ‎одной ‎и ‎той ‎же‏ ‎нации‏ ‎индивиды,‏ ‎если ‎даже‏ ‎отвлечься ‎от‏ ‎их ‎имущественных‏ ‎отношений,‏ ‎проделывают ‎совершенно‏ ‎различное ‎развитие ‎и ‎что ‎более‏ ‎ранний ‎интерес,‏ ‎когда‏ ‎соответствующая ‎ему ‎форма‏ ‎общения ‎уже‏ ‎вытеснена ‎формой ‎общения, ‎соответствующей‏ ‎более‏ ‎позднему ‎интересу,‏ ‎ещё ‎долго‏ ‎продолжает ‎по ‎традиции ‎обладать ‎властью‏ ‎в‏ ‎лице ‎обособившейся‏ ‎от ‎индивидов‏ ‎иллюзорной ‎общности ‎(государство, ‎право), ‎—‏ ‎властью,‏ ‎которая‏ ‎в ‎конечном‏ ‎счёте ‎может‏ ‎быть ‎сломлена‏ ‎только‏ ‎посредством ‎революции».

Мы‏ ‎вновь ‎возвращаемся ‎к ‎вопросу ‎исторического‏ ‎движения. ‎С‏ ‎развитием‏ ‎базиса, ‎ранее ‎воображенные‏ ‎общности ‎перестают‏ ‎соответствовать ‎действительным ‎производственным ‎отношениям‏ ‎и,‏ ‎как ‎следствие,‏ ‎сметаются ‎революцией.‏ ‎Здесь ‎я ‎считаю ‎важным ‎еще‏ ‎раз‏ ‎обратить ‎внимание‏ ‎на ‎тезис‏ ‎о ‎том, ‎что ‎общность ‎именно‏ ‎иллюзорна:‏ ‎«иллюзорной‏ ‎общности ‎(государство,‏ ‎право)». ‎На‏ ‎смену ‎одной‏ ‎иллюзии‏ ‎путем ‎революции‏ ‎приходит ‎новая. ‎Революционеры ‎также ‎живут‏ ‎в ‎плену‏ ‎у‏ ‎иллюзий ‎(но ‎уже‏ ‎более ‎прогрессивных).

Цитата:‏ ‎«Если ‎стоять ‎на ‎ограниченной‏ ‎точке‏ ‎зрения, ‎то‏ ‎можно ‎выдернуть‏ ‎одну ‎из ‎этих ‎побочных ‎форм‏ ‎и‏ ‎рассматривать ‎её‏ ‎как ‎базис‏ ‎этих ‎революций; ‎сделать ‎это ‎тем‏ ‎легче,‏ ‎что‏ ‎сами ‎индивиды,‏ ‎от ‎которых‏ ‎исходили ‎эти‏ ‎революции,‏ ‎составляли ‎себе,‏ ‎в ‎зависимости ‎от ‎своего ‎культурного‏ ‎уровня ‎и‏ ‎от‏ ‎ступени ‎исторического ‎развития,‏ ‎всякого ‎рода‏ ‎иллюзии ‎насчёт ‎своей ‎собственной‏ ‎деятельности».

Не‏ ‎иллюзорна, ‎по‏ ‎Марксу, ‎только‏ ‎всемирная ‎ассоциация ‎пролетариев.

Условием ‎выхода ‎на‏ ‎арену‏ ‎истории ‎свободного‏ ‎от ‎ложного‏ ‎сознания ‎действительного ‎человека, ‎по ‎Марксу,‏ ‎является‏ ‎новая‏ ‎коллективность.

Цитата: ‎«Превращение‏ ‎личных ‎сил‏ ‎(отношений), ‎благодаря‏ ‎разделению‏ ‎труда, ‎в‏ ‎силы ‎вещественные ‎не ‎может ‎быть‏ ‎уничтожено ‎тем,‏ ‎что‏ ‎индивиды ‎выкинут ‎из‏ ‎головы ‎общее‏ ‎представление ‎о ‎нём, ‎а‏ ‎только‏ ‎тем, ‎что‏ ‎они ‎снова‏ ‎подчинят ‎себе ‎эти ‎вещественные ‎силы‏ ‎и‏ ‎уничтожат ‎разделение‏ ‎труда. ‎Это‏ ‎не ‎может ‎быть ‎осуществлено ‎без‏ ‎коллективности.‏ ‎„Только‏ ‎в ‎коллективе‏ ‎индивид ‎получает‏ ‎средства, ‎дающие‏ ‎ему‏ ‎возможность ‎всестороннего‏ ‎развития ‎своих ‎задатков, ‎и, ‎следовательно,‏ ‎только ‎в‏ ‎коллективе‏ ‎возможна ‎личная ‎свобода.‏ ‎В ‎существовавших‏ ‎до ‎сих ‎пор ‎суррогатах‏ ‎коллективности‏ ‎— ‎в‏ ‎государстве ‎и‏ ‎т. ‎д. ‎— ‎личная ‎свобода‏ ‎существовала‏ ‎только ‎для‏ ‎индивидов, ‎развившихся‏ ‎в ‎рамках ‎господствующего ‎класса, ‎и‏ ‎лишь‏ ‎постольку,‏ ‎поскольку ‎они‏ ‎были ‎индивидами‏ ‎этого ‎класса.‏ ‎Мнимая‏ ‎коллективность, ‎в‏ ‎которую ‎объединялись ‎до ‎сих ‎пор‏ ‎индивиды, ‎всегда‏ ‎противопоставляла‏ ‎себя ‎им ‎как‏ ‎нечто ‎самостоятельное;‏ ‎а ‎так ‎как ‎она‏ ‎была‏ ‎объединением ‎одного‏ ‎класса ‎против‏ ‎другого, ‎то ‎для ‎подчинённого ‎класса‏ ‎она‏ ‎представляла ‎собой‏ ‎не ‎только‏ ‎совершенно ‎иллюзорную ‎коллективность, ‎но ‎и‏ ‎новые‏ ‎оковы.‏ ‎В ‎условиях‏ ‎действительной ‎коллективности‏ ‎индивиды ‎обретают‏ ‎свободу‏ ‎в ‎своей‏ ‎ассоциации ‎и ‎посредством ‎её.

Из ‎всего‏ ‎вышеизложенного ‎вытекает,‏ ‎что‏ ‎общественные ‎отношения, ‎в‏ ‎которые ‎вступали‏ ‎индивиды ‎какого-нибудь ‎класса ‎и‏ ‎которые‏ ‎обусловливались ‎их‏ ‎общими ‎интересами‏ ‎против ‎какого-либо ‎другого ‎класса, ‎составляли‏ ‎всегда‏ ‎такую ‎коллективность,‏ ‎к ‎которой‏ ‎индивиды ‎принадлежали ‎лишь ‎как ‎средние‏ ‎индивиды,‏ ‎лишь‏ ‎постольку, ‎поскольку‏ ‎они ‎жили‏ ‎в ‎условиях‏ ‎существования‏ ‎своего ‎класса;‏ ‎они ‎находились ‎в ‎этих ‎общественных‏ ‎отношениях ‎не‏ ‎как‏ ‎индивиды, ‎а ‎как‏ ‎члены ‎класса.‏ ‎Совершенно ‎обратное ‎имеет ‎место‏ ‎при‏ ‎коллективности ‎революционных‏ ‎пролетариев, ‎ставящих‏ ‎под ‎свой ‎контроль ‎как ‎условия‏ ‎своего‏ ‎существования, ‎так‏ ‎и ‎условия‏ ‎существования ‎всех ‎членов ‎общества: ‎в‏ ‎этой‏ ‎коллективности‏ ‎индивиды ‎участвуют‏ ‎как ‎индивиды.‏ ‎Она ‎представляет‏ ‎собой‏ ‎такое ‎объединение‏ ‎индивидов ‎(разумеется, ‎на ‎основе ‎уже‏ ‎развитых ‎к‏ ‎этому‏ ‎времени ‎производительных ‎сил),‏ ‎которое ‎ставит‏ ‎под ‎их ‎контроль ‎условия‏ ‎свободного‏ ‎развития ‎и‏ ‎движения ‎индивидов,‏ ‎условия, ‎которые ‎до ‎сих ‎пор‏ ‎предоставлялись‏ ‎власти ‎случая‏ ‎и ‎противостояли‏ ‎отдельным ‎индивидам, ‎— ‎вследствие ‎их‏ ‎разъединения‏ ‎в‏ ‎качестве ‎индивидов,‏ ‎вследствие ‎того‏ ‎неизбежного ‎для‏ ‎них‏ ‎объединения, ‎которое‏ ‎было ‎создано ‎разделением ‎труда ‎и‏ ‎стало, ‎вследствие‏ ‎их‏ ‎разъединения, ‎чуждой ‎для‏ ‎них ‎связью,‏ ‎— ‎как ‎нечто ‎самостоятельное».

Маркс‏ ‎подчеркивает,‏ ‎что ‎все‏ ‎прежние ‎формы‏ ‎коллективности ‎— ‎мнимые ‎(воображаемые, ‎иллюзорные).‏ ‎Но‏ ‎впереди ‎нас‏ ‎ждет ‎настоящая‏ ‎(действительная) ‎всемирная ‎коллективность ‎свободных ‎пролетариев.‏ ‎Коммунизм‏ ‎—‏ ‎это ‎принципиально‏ ‎новый ‎коллективизм,‏ ‎снимающий ‎все‏ ‎прежние‏ ‎формы ‎идентичности.

Почему‏ ‎распался ‎СССР. ‎Часть ‎II: ‎Советский‏ ‎реванш https://sponsr.ru/friend_ru/81048/Pochemu_raspalsya_SSSR_CHast_II_Sovetskii_revansh/

Маркс ‎попутно‏ ‎снимает‏ ‎вопрос ‎о ‎неравномерности‏ ‎развития ‎капиталистических‏ ‎стран.

Цитата: ‎«Для ‎возникновения ‎коллизий‏ ‎в‏ ‎какой-нибудь ‎стране‏ ‎вовсе ‎нет‏ ‎необходимости, ‎чтобы ‎именно ‎в ‎этой‏ ‎стране‏ ‎противоречие ‎это‏ ‎было ‎доведено‏ ‎до ‎крайности. ‎Конкуренция, ‎вызванная ‎расширенным‏ ‎международным‏ ‎общением‏ ‎с ‎более‏ ‎развитыми ‎в‏ ‎промышленном ‎отношении‏ ‎странами,‏ ‎является ‎достаточной‏ ‎причиной ‎для ‎того, ‎чтобы ‎породить‏ ‎и ‎в‏ ‎странах,‏ ‎обладающих ‎менее ‎развитой‏ ‎промышленностью, ‎подобное‏ ‎же ‎противоречие ‎(так, ‎например,‏ ‎конкуренция‏ ‎английской ‎промышленности‏ ‎обнаружила ‎в‏ ‎Германии ‎скрытый ‎пролетариат)».

То ‎есть ‎всемирная‏ ‎пролетарская‏ ‎революция, ‎по‏ ‎Марксу, ‎возможна‏ ‎без ‎достижения ‎каждыми ‎национальным ‎государством‏ ‎своего‏ ‎предела.‏ ‎Достаточно ‎ядра‏ ‎— ‎локомотива‏ ‎— ‎который‏ ‎утянет‏ ‎за ‎собой‏ ‎остальной ‎мир. ‎Развитое ‎ядро ‎проецирует‏ ‎свои ‎внутренние‏ ‎противоречия‏ ‎и ‎тенденции ‎на‏ ‎периферию.

Также ‎Маркс‏ ‎отвечает ‎на ‎вопрос ‎о‏ ‎том,‏ ‎как ‎ему‏ ‎самому ‎удалось‏ ‎пробиться ‎к ‎действительному ‎знанию ‎о‏ ‎бытии,‏ ‎не ‎будучи‏ ‎пролетарием ‎и‏ ‎не ‎живя ‎при ‎коммунизме.

Цитата: ‎«Возникает‏ ‎класс,‏ ‎который‏ ‎вынужден ‎нести‏ ‎на ‎себе‏ ‎все ‎тяготы‏ ‎общества,‏ ‎не ‎пользуясь‏ ‎его ‎благами, ‎который, ‎будучи ‎вытеснен‏ ‎из ‎общества,‏ ‎неизбежно‏ ‎становится ‎в ‎самое‏ ‎решительное ‎противоречие‏ ‎ко ‎всем ‎остальным ‎классам;‏ ‎этот‏ ‎класс ‎составляет‏ ‎большинство ‎всех‏ ‎членов ‎общества, ‎и ‎от ‎него‏ ‎исходит‏ ‎сознание ‎необходимости‏ ‎коренной ‎революции,‏ ‎коммунистическое ‎сознание, ‎которое ‎может, ‎конечно,‏ ‎—‏ ‎благодаря‏ ‎пониманию ‎положения‏ ‎этого ‎класса,‏ ‎— ‎образоваться‏ ‎и‏ ‎среди ‎других‏ ‎классов. ‎<…> ‎Этим ‎объясняется ‎также,‏ ‎почему ‎в‏ ‎некоторых‏ ‎вопросах, ‎допускающих ‎более‏ ‎обобщённое ‎выражение,‏ ‎сознание ‎может ‎иногда ‎казаться‏ ‎опередившим‏ ‎современные ‎ему‏ ‎эмпирические ‎отношения,‏ ‎так ‎что ‎в ‎битвах ‎какой-нибудь‏ ‎позднейшей‏ ‎эпохи ‎можно‏ ‎опираться ‎на‏ ‎авторитет ‎теоретиков ‎прошлого».

До ‎освобождения ‎действительного‏ ‎человека‏ ‎остался‏ ‎один ‎шаг,‏ ‎потому ‎его‏ ‎уже ‎можно‏ ‎увидеть.

Чтобы‏ ‎сделать ‎этого‏ ‎шаг, ‎пролетариат ‎должен ‎совершить ‎всемирную‏ ‎революцию: ‎низвергнуть‏ ‎государство‏ ‎и ‎уничтожить ‎труд.

Цитата:‏ ‎«Пролетарии, ‎чтобы‏ ‎отстоять ‎себя ‎как ‎личности,‏ ‎должны‏ ‎уничтожить ‎имеющее‏ ‎место ‎до‏ ‎настоящего ‎времени ‎условие ‎своего ‎собственного‏ ‎существования,‏ ‎которое ‎является‏ ‎в ‎то‏ ‎же ‎время ‎и ‎условием ‎существования‏ ‎всего‏ ‎предшествующего‏ ‎общества, ‎т.‏ ‎е. ‎должны‏ ‎уничтожить ‎труд.‏ ‎Вот‏ ‎почему ‎они‏ ‎находятся ‎в ‎прямой ‎противоположности ‎к‏ ‎той ‎форме,‏ ‎в‏ ‎которой ‎индивиды, ‎составляющие‏ ‎общество, ‎до‏ ‎сих ‎пор ‎выражали ‎себя‏ ‎как‏ ‎некоторое ‎целое,‏ ‎а ‎именно‏ ‎к ‎государству, ‎и ‎должны ‎низвергнуть‏ ‎государство,‏ ‎чтобы ‎утвердить‏ ‎себя ‎как‏ ‎личности».

Под ‎уничтожением ‎труда ‎Маркс ‎понимает‏ ‎преодоление‏ ‎разделения‏ ‎труда, ‎формирующего‏ ‎человека ‎(представления‏ ‎человека ‎о‏ ‎себе).‏ ‎Человек ‎не‏ ‎должен ‎быть ‎определен ‎своей ‎профессией/работой‏ ‎и, ‎соответственно,‏ ‎принадлежностью‏ ‎к ‎тому ‎или‏ ‎иному ‎классу‏ ‎(классов ‎быть ‎не ‎должно).‏ ‎Уничтожение‏ ‎труда ‎=‏ ‎уничтожение ‎классов‏ ‎= ‎уничтожение ‎частной ‎собственности.

Важно, ‎что‏ ‎труд‏ ‎должен ‎быть‏ ‎именно ‎уничтожен,‏ ‎а ‎не ‎освобожден.

Цитата: «Труд ‎уже ‎стал‏ ‎свободным‏ ‎во‏ ‎всех ‎цивилизованных‏ ‎странах; ‎дело‏ ‎теперь ‎не‏ ‎в‏ ‎том, ‎чтобы‏ ‎освободить ‎труд, ‎а ‎в ‎том,‏ ‎чтобы ‎этот‏ ‎свободный‏ ‎труд ‎уничтожить».

Уничтожение ‎труда‏ ‎означает ‎ликвидацию‏ ‎любой ‎обусловленности ‎человека ‎трудом.‏ ‎Человек‏ ‎более ‎не‏ ‎определяет ‎себя‏ ‎как ‎пекарь, ‎токарь ‎или ‎инженер.‏ ‎Он‏ ‎впервые ‎становится‏ ‎«зрячим» ‎хозяином‏ ‎средств ‎производства, ‎то ‎есть ‎становится‏ ‎освобожденным‏ ‎действительным‏ ‎человеком, ‎обладающим‏ ‎действительным ‎знанием.‏ ‎И ‎далее‏ ‎распоряжается‏ ‎средствами ‎производства‏ ‎исходя ‎из ‎собственного ‎интереса. ‎Свобода‏ ‎идентичности ‎человека‏ ‎от‏ ‎труда ‎означает ‎преобразование‏ ‎труда ‎в‏ ‎«самодеятельность» ‎по ‎Марксу.

Цитата: «Только ‎на‏ ‎этой‏ ‎[революционной, ‎прим.‏ ‎АМ] ‎ступени‏ ‎самодеятельность ‎совпадает ‎с ‎материальной ‎жизнью,‏ ‎что‏ ‎соответствует ‎развитию‏ ‎индивидов ‎в‏ ‎целостных ‎индивидов ‎и ‎устранению ‎всякой‏ ‎стихийности.‏ ‎Точно‏ ‎так ‎же‏ ‎соответствуют ‎друг‏ ‎другу ‎превращение‏ ‎труда‏ ‎в ‎самодеятельность‏ ‎и ‎превращение ‎прежнего ‎вынужденного ‎общения‏ ‎в ‎такое‏ ‎общение,‏ ‎в ‎котором ‎участвуют‏ ‎индивиды ‎как‏ ‎таковые. ‎Присвоение ‎всей ‎совокупности‏ ‎производительных‏ ‎сил ‎объединившимися‏ ‎индивидами ‎уничтожает‏ ‎частную ‎собственность. ‎В ‎то ‎время‏ ‎как‏ ‎до ‎сих‏ ‎пор ‎в‏ ‎истории ‎то ‎или ‎иное ‎особое‏ ‎условие‏ ‎всегда‏ ‎выступало ‎как‏ ‎случайное, ‎теперь‏ ‎случайным ‎становится‏ ‎само‏ ‎обособление ‎индивидов,‏ ‎особая ‎частная ‎профессия ‎того ‎или‏ ‎другого ‎индивида».

Это‏ ‎преодоление‏ ‎отчуждения ‎человека ‎от‏ ‎действительного ‎бытия,‏ ‎которое ‎становится ‎возможным ‎только‏ ‎при‏ ‎соответствующем ‎развитии‏ ‎материального ‎базиса‏ ‎и ‎путем ‎всемирной ‎пролетарской ‎революции.‏ ‎С‏ ‎этого ‎момента‏ ‎преодоленными ‎становятся‏ ‎все ‎прежним ‎ложные ‎формы ‎сознания,‏ ‎все‏ ‎воображаемые‏ ‎сообщества ‎(от‏ ‎семьи ‎и‏ ‎класса ‎до‏ ‎государства).‏ ‎И ‎раскрывается‏ ‎действительная ‎всемирная ‎история.

Итого

Мы ‎читали ‎Маркса‏ ‎как ‎последовательные‏ ‎марксисты,‏ ‎мы ‎во ‎всем‏ ‎поверили ‎ему‏ ‎и ‎видим, ‎что ‎Маркс‏ ‎гениально‏ ‎описал ‎слом‏ ‎модерна, ‎предопределенный‏ ‎логикой ‎развития ‎самого ‎модерна.

Маркс ‎описал‏ ‎экономические‏ ‎предпосылки ‎глобализации,‏ ‎ведущей ‎к‏ ‎производству ‎универсального ‎индивида ‎во ‎всемирном‏ ‎масштабе.‏ ‎Сегодня‏ ‎мы ‎видим,‏ ‎как ‎стираются‏ ‎национальные, ‎культурные‏ ‎и‏ ‎иные ‎грани.‏ ‎Что ‎наиболее ‎проявлено ‎на ‎Западе,‏ ‎но ‎в‏ ‎целом‏ ‎охватывает ‎и ‎весь‏ ‎мир. ‎Культурный‏ ‎код ‎человечества ‎всё ‎более‏ ‎унифицируется.

Маркс‏ ‎предрек ‎ликвидацию‏ ‎институтов ‎семьи‏ ‎и ‎частной ‎собственности. ‎Сегодня ‎мы‏ ‎видим,‏ ‎как ‎на‏ ‎Западе ‎и‏ ‎далее ‎по ‎копирке ‎везде ‎(что‏ ‎пока‏ ‎менее‏ ‎проявлено) ‎уничтожается‏ ‎институт ‎семьи‏ ‎и ‎уничтожается‏ ‎святость‏ ‎частной ‎собственности‏ ‎(одним ‎из ‎наглядных ‎проявлений ‎чего‏ ‎является ‎фактическая‏ ‎легализация‏ ‎мелких ‎краж ‎в‏ ‎США).

Маркс ‎предрек‏ ‎крах ‎национального ‎государства. ‎Сегодня‏ ‎этот‏ ‎крах ‎разворачивается‏ ‎со ‎всей‏ ‎очевидностью.

Маркс ‎утверждал, ‎что ‎достаточно ‎достигшего‏ ‎своего‏ ‎предела ‎ядра,‏ ‎чтобы ‎оно,‏ ‎выходя ‎за ‎свои ‎рамки, ‎«поволокло»‏ ‎за‏ ‎собой‏ ‎остальной ‎мир.‏ ‎Так ‎и‏ ‎происходит.

Маркс ‎предрек‏ ‎обрушение‏ ‎всех ‎прежних‏ ‎форм ‎коллективной ‎идентичности. ‎Человек ‎сам‏ ‎производит ‎свое‏ ‎сознание‏ ‎и, ‎в ‎конечном‏ ‎итоге ‎обнаружив‏ ‎это, ‎сам ‎обрушит ‎все‏ ‎(т.‏ ‎е. ‎вообще‏ ‎все ‎имевшиеся‏ ‎до ‎коммунизма) ‎мнимые ‎формы ‎сознания‏ ‎и‏ ‎коллективности. ‎И‏ ‎они ‎рушатся!‏ ‎Вплоть ‎до ‎таких ‎основополагающих ‎коллективных‏ ‎идентичностей,‏ ‎как‏ ‎мужчина ‎и‏ ‎женщина.

Мы, ‎как‏ ‎во ‎всем‏ ‎поверившие‏ ‎Марксу ‎марксисты,‏ ‎сталкиваемся ‎только ‎с ‎одним ‎фундаментальным‏ ‎несоответствием. ‎Пролетарская‏ ‎революция‏ ‎и ‎пролетариат ‎как‏ ‎таковой ‎не‏ ‎состоялись.

Достаньте ‎из ‎теории ‎Маркса‏ ‎о‏ ‎ложности ‎всех‏ ‎форм ‎сознания‏ ‎представление ‎о ‎наличии ‎«действительности» ‎(истории,‏ ‎человека),‏ ‎героем ‎которой‏ ‎является ‎пролетариат‏ ‎(на ‎проверку ‎оказавшийся ‎еще ‎одним‏ ‎представлением‏ ‎о‏ ‎несостоявшемся ‎воображаемом‏ ‎сообществе). ‎И‏ ‎с ‎чем‏ ‎останутся‏ ‎марксисты? ‎Где‏ ‎мы ‎окажемся?

Читать: 12+ мин
logo Андрей Малахов

Конспирология — это мейнстрим мышления

Мы ‎опознаем‏ ‎конспиролога, ‎сталкиваясь ‎с ‎человеком, ‎заведомо‏ ‎не ‎попадающим‏ ‎в‏ ‎нашу ‎картину ‎мира.‏ ‎Текст ‎может‏ ‎быть ‎опознан ‎в ‎качестве‏ ‎конспирологического‏ ‎как ‎в‏ ‎силу ‎его‏ ‎чрезмерной ‎нелепости ‎(сложно ‎всерьез ‎воспринять‏ ‎теорию‏ ‎про ‎русов,‏ ‎воевавших ‎с‏ ‎ящерами ‎и ‎строивших ‎деревянные ‎небоскребы),‏ ‎так‏ ‎и‏ ‎по ‎идеологическим‏ ‎причинам ‎(«какая‏ ‎еще ‎рука‏ ‎Госдепа?!‏ ‎Что ‎за‏ ‎нелепая ‎конспирология»). ‎Отделить ‎неприятие ‎нелепости‏ ‎от ‎идеологического‏ ‎неприятия‏ ‎легко ‎только ‎при‏ ‎их ‎проявлении‏ ‎в ‎крайней ‎форме ‎и‏ ‎при‏ ‎взгляде ‎как‏ ‎бы ‎со‏ ‎стороны. ‎В ‎основе ‎любого ‎неприятия‏ ‎лежит‏ ‎непопадание ‎сообщаемого‏ ‎нам ‎в‏ ‎нашу ‎картину ‎мира, ‎именно ‎она‏ ‎предполагает,‏ ‎как‏ ‎обнаружение ‎нелепости,‏ ‎так ‎и‏ ‎идеологическое ‎неприятие.

В‏ ‎этой‏ ‎связи, ‎возникает‏ ‎вопрос, ‎как ‎строится ‎картина ‎мира?‏ ‎Ни ‎один‏ ‎человек‏ ‎(и ‎ни ‎одно‏ ‎человеческое ‎сообщество)‏ ‎не ‎может ‎знать ‎и‏ ‎понимать‏ ‎всё, ‎значит,‏ ‎в ‎его‏ ‎картине ‎мира ‎образуются ‎серые ‎зоны,‏ ‎которые‏ ‎должны ‎быть‏ ‎чем-то ‎заполнены. Чем‏ ‎именно? ‎Если ‎мы ‎говорим ‎о‏ ‎прикладных‏ ‎политических‏ ‎процессах, ‎то‏ ‎их ‎разбор‏ ‎неизбежно ‎включает‏ ‎в‏ ‎себя ‎элемент‏ ‎заговора/конспирологии. ‎Человек ‎додумывает ‎детали ‎и‏ ‎сюжеты, ‎которые‏ ‎не‏ ‎знает ‎и/или ‎не‏ ‎понимает. ‎Как‏ ‎именно ‎додумывает, ‎зависит ‎от‏ ‎базовых‏ ‎кодов ‎его‏ ‎мышления.

Рассмотрим ‎самые‏ ‎общие ‎пласты.

Первая ‎базовая ‎черта ‎конспирологического‏ ‎построения‏ ‎— ‎враг‏ ‎человечества ‎в‏ ‎лице ‎… ‎стремится ‎разрушить ‎нашу‏ ‎нормальную/естественную‏ ‎жизнь‏ ‎(то ‎как‏ ‎мы ‎живем‏ ‎сегодня ‎или‏ ‎то,‏ ‎как ‎мы‏ ‎жили ‎вчера), ‎чтобы ‎утвердить ‎свою‏ ‎ненормальность/неестественность ‎и‏ ‎таким‏ ‎образом ‎получить ‎власть‏ ‎над ‎миром‏ ‎и/или ‎разрушить ‎мир. ‎Это‏ ‎базовая‏ ‎реакция ‎на‏ ‎смену ‎эпохи‏ ‎и ‎каноническое ‎описание ‎дьявола, ‎но‏ ‎так‏ ‎как ‎религиозное‏ ‎сознание ‎в‏ ‎эпоху ‎Просвещения ‎было ‎замещено ‎светским,‏ ‎место‏ ‎дьявола‏ ‎занимают ‎те‏ ‎или ‎иные‏ ‎человеческие ‎сообщества‏ ‎(масоны,‏ ‎евреи, ‎нацисты,‏ ‎олигархи ‎и ‎т. ‎д.), ‎иногда‏ ‎вступающие ‎в‏ ‎сговор‏ ‎с ‎новой ‎вариацией‏ ‎магических ‎существ‏ ‎(инопланетянами ‎и ‎т. ‎п.).

Католики‏ ‎считали‏ ‎масонов ‎(как‏ ‎«агентов ‎просвещения»)‏ ‎сатанистами, ‎плетущими ‎заговоры ‎против ‎естественного‏ ‎миропорядка‏ ‎и ‎насаждающих‏ ‎гибельный ‎неестественный‏ ‎беспорядок.

Современный ‎консерватор ‎(продукт ‎просвещения) ‎считает,‏ ‎что‏ ‎разрушение‏ ‎его ‎естественного‏ ‎миропорядка ‎обусловлено‏ ‎заговорами ‎таких-то‏ ‎злых‏ ‎сил ‎(нередко‏ ‎здесь ‎переплетаются ‎те ‎же ‎масонские‏ ‎ложи ‎и‏ ‎католические‏ ‎ордена, ‎получающие ‎иную‏ ‎интерпретацию), ‎стремящихся‏ ‎насадить ‎свой ‎гибельный ‎неестественный‏ ‎беспорядок.

Вторая‏ ‎черта ‎—‏ ‎крайнее ‎могущество‏ ‎или ‎всемогущество ‎врага ‎человечества, ‎который‏ ‎в‏ ‎разных ‎своих‏ ‎интерпретациях ‎так‏ ‎и ‎остается ‎«князем ‎мира ‎сего».‏ ‎Миром‏ ‎правят‏ ‎масоны, ‎евреи‏ ‎и ‎далее‏ ‎по ‎списку.‏ ‎Если‏ ‎это ‎более‏ ‎локальное ‎явление, ‎то, ‎например, ‎турки‏ ‎в ‎качестве‏ ‎воплощения‏ ‎зла ‎на ‎Земле‏ ‎строго ‎нацелены‏ ‎на ‎уничтожение ‎Армении, ‎контролируют‏ ‎армянскую‏ ‎политику ‎(всё‏ ‎плохое ‎в‏ ‎армянской ‎политике) ‎и ‎т. ‎д.

Третья‏ ‎черта‏ ‎— ‎наличие‏ ‎действующего ‎или‏ ‎спящего ‎героя, ‎дающего ‎или ‎способного‏ ‎дать‏ ‎отпор.‏ ‎Герой ‎ведет‏ ‎бесконечное ‎сражение‏ ‎с ‎«князем‏ ‎мира‏ ‎сего». ‎Ярким‏ ‎примером ‎такой ‎конспирологической ‎схватки ‎является‏ ‎бесконечная ‎борьба,‏ ‎которую‏ ‎Путин ‎ведет ‎с‏ ‎(назначаемым ‎им‏ ‎через ‎Госдуму) ‎руководством ‎ЦБ‏ ‎РФ.‏ ‎Спящий ‎же‏ ‎герой ‎обычно‏ ‎представлен ‎крупным ‎человеческим ‎сообществом ‎(народ/нация,‏ ‎всё‏ ‎человечество), ‎которому‏ ‎нужно ‎открыть‏ ‎глаза ‎на ‎происходящее.

Отнесясь ‎к ‎конспирологии‏ ‎всерьез,‏ ‎мы‏ ‎обнаружим ‎в‏ ‎ней ‎не‏ ‎просто ‎бред,‏ ‎а‏ ‎манифестацию ‎архетипов‏ ‎через ‎как ‎бы ‎рациональную ‎речь.‏ ‎Поскольку ‎рацио‏ ‎индивида‏ ‎не ‎может ‎выразить‏ ‎говорящие ‎через‏ ‎него ‎архетипическое ‎начало, ‎мы‏ ‎слышим‏ ‎полный ‎бред.‏ ‎Но ‎если‏ ‎нам ‎удастся ‎его ‎расшифровка, ‎мы‏ ‎многое‏ ‎поймем ‎о‏ ‎человеке ‎как‏ ‎таковом.

Возможно, ‎сложнее ‎всего ‎заметить ‎проявление‏ ‎собственного‏ ‎архетипа.‏ ‎Например, ‎американский‏ ‎консерватор ‎искренне‏ ‎убежден, ‎что‏ ‎его‏ ‎враг ‎(враг‏ ‎человечества) ‎— ‎это ‎марксисты. ‎Мы‏ ‎же ‎убеждены‏ ‎в‏ ‎том, ‎что ‎наш‏ ‎враг ‎(враг‏ ‎человечества) ‎— ‎это ‎нацисты.‏ ‎При‏ ‎этом ‎словами‏ ‎марксисты/нацисты ‎мы‏ ‎можем ‎описывать ‎проявления ‎буквально ‎одного‏ ‎и‏ ‎того ‎же‏ ‎(постмодерна).

Смерть ‎Запада.‏ ‎Пат ‎Бьюкенен https://sponsr.ru/friend_ru/81045/Smert_Zapada_Pat_Bukenen/

Если ‎мы ‎отбросим ‎установку‏ ‎«конспирология‏ ‎удел‏ ‎— ‎идиотов»,‏ ‎то ‎обнаружим‏ ‎еще ‎и‏ ‎массу‏ ‎конспирологических ‎построений‏ ‎в ‎интеллектуальных ‎и ‎респектабельных ‎высказываниях.‏ ‎Серые ‎зоны‏ ‎объективно‏ ‎существуют ‎и ‎объективно‏ ‎заполняются ‎конспирологией‏ ‎(такой-то ‎политический ‎или ‎военный‏ ‎конфликт‏ ‎порожден ‎заговором‏ ‎таких-то ‎для‏ ‎того-то). ‎Наша ‎готовность ‎принять ‎предложенную‏ ‎гипотезу,‏ ‎не ‎заметив‏ ‎серых ‎зон,‏ ‎зависит ‎от ‎того, ‎попадает ‎ли‏ ‎она‏ ‎в‏ ‎нашу ‎картину‏ ‎мира. ‎Это‏ ‎ключевой ‎фактор,‏ ‎застилающий‏ ‎собой ‎всё‏ ‎остальное.

Я ‎рискну ‎предположить, ‎что ‎на‏ ‎сегодня ‎конспирология‏ ‎является‏ ‎определяющим ‎фактором ‎политического‏ ‎мышления ‎наших‏ ‎сограждан ‎(и, ‎возможно, ‎всего‏ ‎человечества).‏ ‎Рассмотрим ‎на‏ ‎примере. ‎Не‏ ‎так ‎давно ‎в ‎России ‎была‏ ‎предпринята‏ ‎попытка ‎военного‏ ‎мятежа ‎имени‏ ‎Пригожина, ‎поставившая ‎нашу ‎страну ‎на‏ ‎край‏ ‎бездны.‏ ‎История ‎Пригожина‏ ‎архетипична ‎и‏ ‎конспирологична ‎одновременно.‏ ‎Пригожин‏ ‎вышел ‎на‏ ‎сцену, ‎когда ‎патриотам ‎была ‎нужна‏ ‎сильная ‎рука,‏ ‎как‏ ‎никогда ‎раньше ‎(война‏ ‎поднимает ‎запрос‏ ‎на ‎сильную ‎руку ‎до‏ ‎небес).‏ ‎Это ‎было‏ ‎первое ‎попадание.‏ ‎Далее ‎сильная ‎рука ‎начинает ‎экзальтированно‏ ‎проклинать‏ ‎военное ‎руководство‏ ‎страны, ‎обвиняя‏ ‎его ‎в ‎заговоре, ‎а ‎именно‏ ‎в‏ ‎том,‏ ‎что ‎Шойгу/Герасимов‏ ‎специально ‎(!)‏ ‎не ‎поставляют‏ ‎в‏ ‎армию ‎якобы‏ ‎имеющиеся ‎на ‎складах ‎снаряды. ‎Абсурдность‏ ‎данных ‎обвинений‏ ‎зашкаливает,‏ ‎это ‎откровенный ‎бред.‏ ‎Но ‎герой‏ ‎сильной ‎рукой ‎бьет ‎по‏ ‎голове‏ ‎темного ‎змея!‏ ‎Значит, ‎любой‏ ‎бред ‎может ‎быть ‎принят. ‎И‏ ‎он‏ ‎было ‎принят.‏ ‎Это ‎второе‏ ‎попадание. ‎Наконец, ‎Пригожин ‎начинает ‎«марш‏ ‎на‏ ‎Москву»,‏ ‎то ‎есть‏ ‎буквально ‎поднимает‏ ‎военный ‎мятеж.‏ ‎Путин‏ ‎выступает ‎с‏ ‎обращением ‎к ‎нации, ‎в ‎котором‏ ‎всё ‎называет‏ ‎своими‏ ‎именами ‎(военный ‎мятеж‏ ‎— ‎военным‏ ‎мятежом). ‎Но ‎Пригожин ‎говорит,‏ ‎что‏ ‎не ‎против‏ ‎Путина ‎и…‏ ‎тоже ‎самое ‎повторяют ‎патриоты, ‎в‏ ‎которых‏ ‎перед ‎этим‏ ‎«попали» ‎дважды.‏ ‎Это ‎третье ‎попадание, ‎герой ‎не‏ ‎против‏ ‎царя,‏ ‎герой ‎сильной‏ ‎рукой ‎идет‏ ‎спасти ‎царя‏ ‎от‏ ‎темного ‎змея.

Потом‏ ‎попали ‎в ‎Пригожина. ‎И ‎какой‏ ‎антикризис ‎включили‏ ‎пиарщики?‏ ‎Они ‎начали ‎вбрасывать‏ ‎в ‎медиа‏ ‎фото ‎каких-то ‎мужиков ‎с‏ ‎многозначительными‏ ‎намеками ‎«Пригожина‏ ‎видели ‎на‏ ‎заправке, ‎может, ‎он ‎жив». ‎В‏ ‎итоге‏ ‎начавшуюся ‎как‏ ‎конспирологический ‎бред‏ ‎историю ‎утопили ‎в ‎том ‎же‏ ‎конспирологическом‏ ‎бреду,‏ ‎сметив ‎акценты.

Внимание,‏ ‎вопрос. ‎Где‏ ‎все ‎те‏ ‎патриоты,‏ ‎которые ‎поддержали‏ ‎Пригожина ‎(т. ‎е. ‎поддержали ‎военный‏ ‎мятеж)? ‎Они‏ ‎всё‏ ‎там ‎же ‎—‏ ‎в ‎конспирологическим‏ ‎бреду ‎и ‎никакими ‎рациональными‏ ‎аргументами‏ ‎мы ‎их‏ ‎оттуда ‎не‏ ‎достанем. ‎Подобных ‎примеров ‎можно ‎привести‏ ‎множество.

Нам‏ ‎скажут, ‎что‏ ‎это ‎всё‏ ‎«плебс» ‎и ‎потому ‎так ‎выходит.‏ ‎Это‏ ‎неверное‏ ‎суждение, ‎на‏ ‎мой ‎взгляд.‏ ‎Элита ‎также‏ ‎более‏ ‎чем ‎склонна‏ ‎к ‎конспирологическому ‎мышлению. ‎Например, ‎знаменитый‏ ‎конспирологический ‎текст‏ ‎Нилуса‏ ‎«Протоколы ‎сионских ‎мудрецов»‏ ‎оказал ‎существенное‏ ‎влияние ‎на ‎формирование ‎сознания‏ ‎нацистской‏ ‎верхушки ‎в‏ ‎Европе ‎и‏ ‎далее ‎везде. ‎Разоблачения ‎«протоколов» ‎как‏ ‎фальшивки‏ ‎не ‎смогли‏ ‎этого ‎изменить.‏ ‎Талантливое ‎попадание ‎в ‎картину ‎мира‏ ‎важнее‏ ‎факта.

Конспирологическое‏ ‎сознание ‎в‏ ‎«чистом ‎виде»‏ ‎— ‎это‏ ‎сознание,‏ ‎лишенное ‎формы.‏ ‎Оно ‎не ‎собрано ‎и ‎потому‏ ‎игнорирует ‎любые‏ ‎противоречия‏ ‎(обнаружение ‎которых ‎требует‏ ‎способности ‎увидеть‏ ‎форму ‎и ‎столкнуться ‎с‏ ‎ней,‏ ‎а ‎не‏ ‎вслепую ‎обтекать‏ ‎любые ‎препятствия).

В ‎эпоху ‎премодерна ‎сознание‏ ‎человека‏ ‎жестко ‎собиралось‏ ‎при ‎помощи‏ ‎религиозных ‎догматов ‎и ‎традиции.

В ‎эпоху‏ ‎модерна‏ ‎сознание‏ ‎человека ‎жестко‏ ‎собиралось ‎через‏ ‎просвещение.

В ‎эпоху‏ ‎постмодерна‏ ‎сознание ‎человека‏ ‎освобождается ‎от ‎любой ‎формы. ‎И‏ ‎всерьез ‎начинается‏ ‎свободное‏ ‎творчество ‎масс. ‎В‏ ‎этом ‎отношении‏ ‎«чистые» ‎конспирологи ‎не ‎позади‏ ‎нас,‏ ‎они ‎не‏ ‎отстали ‎в‏ ‎силу ‎своей ‎недостаточной ‎просвещенности. ‎Они‏ ‎впереди.‏ ‎Всерьез ‎утверждая‏ ‎откровенный ‎бред‏ ‎в ‎качестве ‎истины ‎и ‎игнорируя‏ ‎любые‏ ‎противоречия,‏ ‎они ‎отрицают‏ ‎форму ‎как‏ ‎таковую. ‎Всё‏ ‎может‏ ‎быть, ‎ведь‏ ‎ничего ‎нет. ‎Пока ‎художники ‎постмодернисты‏ ‎играют ‎в‏ ‎разрушение‏ ‎формы ‎(т. ‎е.‏ ‎предъявляют ‎какое-то‏ ‎содержание), ‎чистые ‎конспирологи ‎уже‏ ‎живут‏ ‎в ‎мире‏ ‎без ‎форм.

В‏ ‎чем ‎выход? ‎Если ‎серые ‎зоны‏ ‎нельзя‏ ‎преодолеть ‎только‏ ‎при ‎помощи‏ ‎познания, ‎то ‎нужно ‎ли ‎согласиться‏ ‎с‏ ‎фатальностью‏ ‎конспирологического ‎мышления?‏ ‎На ‎мой‏ ‎взгляд, ‎очень‏ ‎убедительный‏ ‎ответ ‎на‏ ‎этот ‎вопрос ‎дал ‎Ленин. ‎Ленин‏ ‎не ‎был‏ ‎конспирологом,‏ ‎он ‎говорил ‎и‏ ‎призывал ‎говорить‏ ‎народу ‎правду ‎о ‎необходимости‏ ‎пролетарской‏ ‎революции, ‎которая‏ ‎только ‎и‏ ‎способна ‎ответить ‎на ‎все ‎стоящие‏ ‎перед‏ ‎страной ‎и‏ ‎человечеством ‎вызовы.

Как‏ ‎Ленин ‎учил ‎нас ‎говорить ‎правду https://sponsr.ru/friend_ru/80984/Kak_Lenin_uchil_nas_govorit_pravdu/

У‏ ‎Ленина‏ ‎была‏ ‎своя ‎философская‏ ‎вера, ‎которая‏ ‎преодолевала ‎любую‏ ‎конспирологию‏ ‎постольку, ‎поскольку‏ ‎объясняла ‎и ‎конституировала ‎исторический ‎процесс‏ ‎с ‎философских/социологических‏ ‎позиций,‏ ‎а ‎не ‎представляла‏ ‎его ‎чередой‏ ‎заговоров ‎элит.

Теперь ‎зададимся ‎вопросом,‏ ‎кто‏ ‎оказал ‎большее‏ ‎влияние ‎на‏ ‎ход ‎мировой ‎истории: ‎большевики ‎во‏ ‎главе‏ ‎с ‎Лениным‏ ‎или ‎любая‏ ‎конспирологическая ‎структура? ‎Ответ, ‎что ‎Ленин‏ ‎с‏ ‎большевиками‏ ‎сами ‎были‏ ‎посланниками ‎«таких-то‏ ‎сил» ‎не‏ ‎принимается,‏ ‎попробуйте ‎допустить,‏ ‎что ‎это ‎не ‎так.

Огромное ‎влияние‏ ‎лично ‎Ленина‏ ‎на‏ ‎ход ‎исторического ‎процесса‏ ‎очевидно. ‎Кто‏ ‎стоял ‎за ‎Лениным ‎по-настоящему?‏ ‎Если‏ ‎мы ‎говорим‏ ‎о ‎конкретном‏ ‎человеке, ‎за ‎ним ‎стоял ‎автор‏ ‎его‏ ‎философской ‎веры.‏ ‎За ‎Лениным‏ ‎стоял ‎Маркс. ‎А ‎кто ‎стоял‏ ‎за‏ ‎Марксом?‏ ‎Гегель, ‎Фейербах‏ ‎и ‎другие‏ ‎философы. ‎Это‏ ‎ясная‏ ‎и ‎простая,‏ ‎на ‎мой ‎взгляд, ‎констатация, ‎говорит‏ ‎о ‎том,‏ ‎что‏ ‎для ‎понимания ‎хода‏ ‎мировой ‎истории‏ ‎стоит ‎изучать ‎Гегеля, ‎Маркса‏ ‎и‏ ‎Ленина, ‎а‏ ‎не ‎труды‏ ‎о ‎том, ‎как ‎масоны/евреи ‎всех‏ ‎поработили‏ ‎(такие ‎труды‏ ‎представляют ‎интерес‏ ‎для ‎специфической ‎процедуры ‎расшифровки ‎кода).

Повторюсь,‏ ‎если‏ ‎мы‏ ‎соглашаемся ‎с‏ ‎тем, ‎что‏ ‎Гегель ‎определил‏ ‎мышление‏ ‎множества ‎философов,‏ ‎политиков ‎и ‎общественных ‎деятелей ‎(а‏ ‎через ‎них‏ ‎и‏ ‎ряда ‎социумов), ‎то‏ ‎логично ‎и‏ ‎правильно ‎познавать ‎сущность ‎мировых‏ ‎процессов‏ ‎через ‎Гегеля,‏ ‎а ‎не‏ ‎через ‎масонский ‎заговор. ‎Далее ‎ставим‏ ‎на‏ ‎место ‎Гегеля‏ ‎основоположника ‎всей‏ ‎европейский ‎философии ‎Платона ‎и ‎понимаем,‏ ‎что‏ ‎право‏ ‎на ‎философскую‏ ‎веру ‎завоевывается‏ ‎огромным ‎усилием.‏ ‎При‏ ‎этом ‎я‏ ‎не ‎призываю ‎считать, ‎что ‎заговоров‏ ‎нет, ‎я‏ ‎призываю‏ ‎принять, ‎что ‎без‏ ‎философской ‎веры‏ ‎мы ‎ни ‎в ‎чем‏ ‎не‏ ‎разберемся ‎и‏ ‎утонем ‎в‏ ‎конспирологическом ‎болоте. ‎Заговоры ‎же, ‎безусловно,‏ ‎есть,‏ ‎как ‎с‏ ‎политической ‎(что‏ ‎всегда ‎будет ‎непрозрачно ‎и ‎сдобрено‏ ‎конспирологией),‏ ‎так‏ ‎и ‎с‏ ‎социологической ‎(если‏ ‎в ‎наличие‏ ‎заговора‏ ‎верят, ‎то‏ ‎эта ‎вера ‎в ‎заговор ‎влияет‏ ‎на ‎социум‏ ‎безотносительно‏ ‎реальности ‎заговора) ‎точки‏ ‎зрения.

Возражение ‎о‏ ‎том, ‎что ‎любая ‎вера‏ ‎может‏ ‎быть ‎ошибочна,‏ ‎неверно ‎на‏ ‎уровне ‎постановки ‎вопроса. ‎Философская ‎вера‏ ‎является‏ ‎попыткой ‎приблизиться‏ ‎к ‎истине.‏ ‎А ‎лишенное ‎веры ‎сознание ‎по‏ ‎умолчанию‏ ‎существует‏ ‎вне ‎истины‏ ‎и ‎барахтается‏ ‎в ‎массе‏ ‎конспирологического‏ ‎бреда. ‎Выбор‏ ‎стоит ‎между ‎путем ‎к ‎истине‏ ‎и ‎его‏ ‎отсутствием.

Масса‏ ‎зачастую ‎лишена ‎какой-либо‏ ‎философской ‎веры.‏ ‎Но ‎вера ‎может ‎быть‏ ‎привнесена‏ ‎ей ‎героем‏ ‎(Лениным, ‎например),‏ ‎пусть ‎и ‎со ‎всеми ‎издержками,‏ ‎описанными‏ ‎Бодрийяром.

Ключ ‎к‏ ‎могуществу ‎постмодерна.‏ ‎Бодрийяр https://sponsr.ru/friend_ru/81032/Kluch_kmogushchestvu_postmoderna_Bodriiyar/

Без ‎такого ‎привнесения ‎сознание ‎масс‏ ‎целиком‏ ‎определяется‏ ‎конспирологией. ‎Повторюсь,‏ ‎сила ‎постмодерна‏ ‎в ‎том,‏ ‎что‏ ‎он ‎«раскрывает»‏ ‎человеческое ‎начало, ‎лишая ‎его ‎приданной‏ ‎ему ‎формы‏ ‎(веры,‏ ‎на ‎базе ‎которой‏ ‎конституируется ‎бытие‏ ‎человека). ‎Одним ‎из ‎частных‏ ‎проявлений‏ ‎такого ‎процесса‏ ‎является ‎исчезновение‏ ‎идеологических ‎дискуссий. ‎Если ‎ранее ‎имела‏ ‎место‏ ‎идеологическая ‎полемика‏ ‎(коммунизм ‎против‏ ‎капитализма), ‎то ‎сегодня ‎в ‎общественном‏ ‎дискурсе‏ ‎царит‏ ‎конспирологическое ‎мышление.‏ ‎Это ‎не‏ ‎случайность ‎и‏ ‎это‏ ‎не ‎заговор.

Человек‏ ‎принимает ‎ту ‎повестку, ‎которая ‎соответствует‏ ‎его ‎картине‏ ‎мира,‏ ‎базирующейся ‎на ‎кодах‏ ‎его ‎мышления.‏ ‎Соответственно, ‎если ‎человек ‎мыслит‏ ‎конспирологически,‏ ‎то ‎его‏ ‎мышление ‎нужно‏ ‎либо ‎менять, ‎огромным ‎неблагодарным ‎трудом,‏ ‎будучи‏ ‎почти ‎обреченным‏ ‎на ‎провал,‏ ‎либо ‎подстроиться ‎и ‎дать ‎ему‏ ‎конспирологическую‏ ‎картинку‏ ‎(в ‎том‏ ‎числе, ‎в‏ ‎самых ‎благих‏ ‎целях,‏ ‎например, ‎для‏ ‎мобилизации). ‎Конспирология ‎— ‎это ‎мейнстрим‏ ‎мышления, ‎который‏ ‎не‏ ‎задают ‎массмедиа, ‎они‏ ‎в ‎него‏ ‎встраиваются. ‎Масса ‎конституирует ‎массмедиа,‏ ‎их‏ ‎повестку ‎и,‏ ‎в ‎итоге,‏ ‎политику.

В ‎термине ‎масса ‎нет ‎ни‏ ‎классовой‏ ‎подоплеки, ‎ни‏ ‎уничижения ‎каких-либо‏ ‎групп ‎людей. ‎По ‎Бодрийяру ‎массой‏ ‎является‏ ‎каждый‏ ‎человек ‎и‏ ‎частичный, ‎требующий‏ ‎постоянного ‎подтверждения‏ ‎отрыв‏ ‎от ‎нее‏ ‎может ‎дать ‎только ‎вера ‎(автор‏ ‎прямо ‎этого‏ ‎не‏ ‎проговаривает, ‎но ‎данный‏ ‎вывод ‎напрашивается,‏ ‎на ‎мой ‎взгляд).

Вера ‎определяет‏ ‎мышление‏ ‎человека. ‎В‏ ‎ее ‎вертикальном‏ ‎отсутствии, ‎мышление ‎определяет ‎конспирология.

Читать: 1 час 3+ мин
logo Андрей Малахов

Воображаемые сообщества. Андерсон

Одной ‎из‏ ‎ключевых ‎работ ‎по ‎вопросу ‎сущности‏ ‎нации ‎является‏ ‎книга‏ ‎«Воображаемые ‎сообщества: ‎размышления‏ ‎об ‎истоках‏ ‎и ‎распространении ‎национализма» ‎(1983‏ ‎год)‏ ‎социолога ‎Бенедикта‏ ‎Андерсона.

Бенедикт ‎Ричард‏ ‎О’Горман ‎Андерсон ‎(1936-2015) ‎родился ‎в‏ ‎Китае‏ ‎в ‎британской‏ ‎семье. ‎Отец‏ ‎Андерсона ‎был ‎чиновником ‎Морской ‎таможенной‏ ‎службы‏ ‎Китая,‏ ‎которая ‎формально‏ ‎была ‎госорганом‏ ‎и ‎подчинялась‏ ‎Пекину,‏ ‎но ‎де-факто‏ ‎контролировалась ‎Великобританией.

Андерсон ‎закончил ‎Итонский ‎колледж,‏ ‎где ‎получил‏ ‎главную‏ ‎ученическую ‎стипендию ‎Ньюкасла.‏ ‎Затем ‎Андерсон‏ ‎закончил ‎Кембридж ‎и ‎получил‏ ‎степень‏ ‎PhD ‎в‏ ‎Корнелльском ‎университете‏ ‎(входит ‎в ‎Лигу ‎плюща, ‎Нью-Йорк).

Андерсон‏ ‎большую‏ ‎часть ‎жизни‏ ‎прожил ‎в‏ ‎США, ‎где ‎состоялся ‎как ‎академический‏ ‎ученый:‏ ‎был‏ ‎принят ‎в‏ ‎Американскую ‎академию‏ ‎искусств ‎и‏ ‎науки,‏ ‎стал ‎почетным‏ ‎профессором ‎международных ‎исследований ‎Корнелльского ‎университета.

Основной‏ ‎сферой ‎интересов‏ ‎Андерсона‏ ‎была ‎Юго-Восточная ‎Азия‏ ‎и, ‎в‏ ‎частности, ‎Индонезия. ‎Андерсон ‎был‏ ‎полиглотом,‏ ‎владеющим ‎индонезийским‏ ‎(говорил, ‎что‏ ‎часто ‎думает ‎на ‎индонезийском), ‎яванским,‏ ‎тагальским‏ ‎и ‎тайским‏ ‎языками, ‎а‏ ‎также ‎рядом ‎европейских ‎языков, ‎включая‏ ‎русский.‏ ‎Скончался‏ ‎Андерсон ‎в‏ ‎2015 ‎году‏ ‎в ‎Индонезии.

Еще‏ ‎будучи‏ ‎студентом ‎Кембриджа,‏ ‎Андерсон ‎в ‎1956 ‎году ‎принимал‏ ‎участие ‎в‏ ‎протестах‏ ‎против ‎британской ‎колониальной‏ ‎политики ‎во‏ ‎время ‎Суэцкого ‎кризиса. ‎Тогда‏ ‎Андерсон‏ ‎стал ‎марксистом,‏ ‎отвергшим ‎собственную‏ ‎британскую ‎империю. ‎Младший ‎брат ‎Бенедикта‏ ‎Андерсона‏ ‎— ‎Перри‏ ‎Андерсон, ‎марксистский‏ ‎философ, ‎оказавший ‎немалое ‎влияние ‎на‏ ‎становление‏ ‎«Новых‏ ‎левых» ‎и‏ ‎критикующий ‎постмодернистский‏ ‎извод ‎левой‏ ‎мысли.‏ ‎Но ‎это‏ ‎отдельный ‎разговор.

Существенно, ‎что, ‎будучи ‎марксистом,‏ ‎Андерсон ‎пишет‏ ‎о‏ ‎нации ‎с ‎позиции‏ ‎позитивного ‎принятия.‏ ‎Исследование ‎Андерсоном ‎сути ‎колониальной‏ ‎политики,‏ ‎формирования ‎и‏ ‎распада ‎колониальной‏ ‎политики ‎и ‎войн ‎между ‎социалистическими‏ ‎государствами‏ ‎в ‎Азии‏ ‎легли ‎в‏ ‎основу ‎работы ‎«Воображаемые ‎сообщества», ‎принесшей‏ ‎ему‏ ‎признание‏ ‎не ‎только‏ ‎крупного ‎специалиста‏ ‎по ‎Юго-Восточной‏ ‎Азии,‏ ‎но ‎и‏ ‎одного ‎из ‎наиболее ‎ярких ‎интеллектуалов,‏ ‎занимавшийся ‎вопросом‏ ‎нации‏ ‎и ‎национального ‎государства.

«Воображаемые‏ ‎сообщества: ‎размышления‏ ‎об ‎истоках ‎и ‎распространении‏ ‎национализма»‏ ‎— ‎блестящая‏ ‎книга, ‎обязательная‏ ‎к ‎прочтению ‎каждым, ‎кто ‎действительно‏ ‎заинтересован‏ ‎в ‎национальной‏ ‎политике. ‎Я‏ ‎рассматриваю ‎в ‎данном ‎тексте ‎лишь‏ ‎часть‏ ‎тезисов‏ ‎Андерсона.

«Воображаемые ‎сообщества»

Определение‏ ‎нации ‎по‏ ‎Андерсону ‎отражено‏ ‎в‏ ‎названии ‎книги.‏ ‎Но ‎я ‎предлагаю ‎начать ‎не‏ ‎с ‎определения,‏ ‎а‏ ‎с ‎истоков ‎нации.‏ ‎Что ‎сделало‏ ‎ее ‎возможной?

От ‎вертикали ‎к‏ ‎горизонтали

Андерсон‏ ‎выделяет ‎три‏ ‎«культурных ‎корня»,‏ ‎изменения ‎в ‎которых ‎сделали ‎нацию‏ ‎возможной‏ ‎— ‎это‏ ‎язык, ‎сакральность‏ ‎власти ‎и ‎время.

Цитата ‎(здесь ‎и‏ ‎далее‏ ‎перевод‏ ‎В. ‎Николаевой):‏ ‎«Удивительную ‎власть‏ ‎папского ‎престола‏ ‎в‏ ‎пору ‎его‏ ‎наивысшего ‎могущества ‎можно ‎понять ‎лишь‏ ‎через ‎существование‏ ‎трансъевропейского‏ ‎ученого ‎мира, ‎пишущего‏ ‎на ‎латыни,‏ ‎и ‎такого ‎представления ‎о‏ ‎мире,‏ ‎разделяемого ‎буквально‏ ‎каждым, ‎согласно‏ ‎которому ‎двуязычная ‎интеллигенция, ‎выполняющая ‎роль‏ ‎посредника‏ ‎между ‎разговорным‏ ‎языком ‎и‏ ‎латынью, ‎служила ‎также ‎посредником ‎между‏ ‎землей‏ ‎и‏ ‎небом. ‎(Ужасность‏ ‎отлучения ‎является‏ ‎отражением ‎этой‏ ‎космологии.)».

Единство‏ ‎католической ‎Европы‏ ‎скреплялось ‎единым ‎священным ‎языком ‎—‏ ‎латынью. ‎Именно‏ ‎высшая‏ ‎роль ‎латыни, ‎как‏ ‎языка, ‎обеспечивала‏ ‎«существование ‎трансъевропейского ‎ученого ‎мира»‏ ‎и‏ ‎доверяла ‎этому‏ ‎миру, ‎так‏ ‎или ‎иначе ‎подчиненному ‎папскому ‎престолу,‏ ‎роль‏ ‎посредника ‎между‏ ‎человеком ‎и‏ ‎Богом.

Цитата: ‎«Размышляя ‎о ‎средневековой ‎Западной‏ ‎Европе,‏ ‎[французский‏ ‎историк ‎Марк]‏ ‎Блок ‎писал,‏ ‎что ‎„латинский‏ ‎был‏ ‎не ‎только‏ ‎языком ‎— ‎носителем ‎образования, ‎он‏ ‎был ‎единственным‏ ‎языком,‏ ‎которому ‎только ‎и‏ ‎обучали“. ‎(Это‏ ‎второе ‎„только“ ‎совершенно ‎ясно‏ ‎показывает‏ ‎священность ‎латыни‏ ‎— ‎ни‏ ‎один ‎другой ‎язык ‎не ‎мыслился‏ ‎достойным‏ ‎того, ‎чтобы‏ ‎ему ‎обучали.)».

Могущество‏ ‎латыни ‎не ‎подрывалось ‎ее ‎отсутствием‏ ‎в‏ ‎разговорной‏ ‎среде ‎(помимо‏ ‎крайне ‎узкого‏ ‎образованного ‎слоя),‏ ‎а,‏ ‎наоборот, ‎—‏ ‎превращало ‎латынь ‎как ‎таковую ‎в‏ ‎священный ‎знак‏ ‎и‏ ‎тем ‎самым ‎усиливало‏ ‎ее.

Цитата: ‎«Все‏ ‎великие ‎сообщества ‎классической ‎древности‏ ‎воспринимали‏ ‎себя ‎как‏ ‎центр ‎мира‏ ‎посредством ‎священного ‎языка, ‎связанного ‎с‏ ‎небесным‏ ‎порядком ‎власти.‏ ‎Соответственно, ‎и‏ ‎дальность ‎распространения ‎письменной ‎латыни, ‎[языка‏ ‎буддизма,‏ ‎прим.‏ ‎АМ] ‎пали,‏ ‎арабского ‎или‏ ‎китайского ‎теоретически‏ ‎была‏ ‎неограниченной. ‎(На‏ ‎самом ‎деле, ‎чем ‎мертвее ‎письменный‏ ‎язык ‎—‏ ‎т.‏ ‎е. ‎чем ‎дальше‏ ‎он ‎от‏ ‎разговорной ‎речи, ‎— ‎тем‏ ‎лучше:‏ ‎в ‎принципе‏ ‎каждый ‎имеет‏ ‎доступ ‎к ‎чистому ‎миру ‎знаков.)».

Язык‏ ‎католичества,‏ ‎буддизма, ‎ислама‏ ‎и ‎китайский‏ ‎в ‎качестве ‎знака ‎указывал ‎на‏ ‎христианство,‏ ‎буддизм,‏ ‎ислам ‎и‏ ‎поднебесную ‎империю,‏ ‎и ‎потому‏ ‎был‏ ‎сакрален ‎и‏ ‎единственен, ‎поскольку ‎безусловно ‎единственна ‎и‏ ‎безусловно ‎сакральна‏ ‎религия.

Религиозный‏ ‎мир ‎— ‎это‏ ‎мир, ‎в‏ ‎котором ‎на ‎первом ‎месте‏ ‎стоит‏ ‎религиозная, ‎а‏ ‎не ‎этническая‏ ‎самоидентификация ‎человека. ‎Отсюда ‎общий ‎сакральный‏ ‎язык,‏ ‎разделяемый ‎всеми‏ ‎представителями ‎конфессии.

Цитата:‏ ‎«В ‎результате ‎онтологическая ‎реальность ‎постижима‏ ‎лишь‏ ‎через‏ ‎одну-единственную, ‎привилегированную‏ ‎систему ‎репрезентации:‏ ‎истину-язык ‎церковного‏ ‎латинского,‏ ‎коранического ‎арабского‏ ‎или ‎экзаменационного ‎китайского. ‎И ‎как‏ ‎такие ‎вот‏ ‎истины-языки,‏ ‎они ‎пропитаны ‎импульсом,‏ ‎в ‎значительной‏ ‎степени ‎чуждым ‎национализму: ‎импульсом‏ ‎к‏ ‎обращению. ‎Под‏ ‎обращением ‎я‏ ‎понимаю ‎не ‎столько ‎принятие ‎особых‏ ‎религиозных‏ ‎убеждений, ‎сколько‏ ‎алхимическую ‎абсорбцию.‏ ‎Варвар ‎становится ‎подданным ‎„Срединного ‎государства“,‏ ‎рифф‏ ‎—‏ ‎мусульманином, ‎а‏ ‎илонго ‎—‏ ‎христианином. ‎Вся‏ ‎природа‏ ‎человеческого ‎бытия‏ ‎поддается ‎сакральной ‎обработке. ‎(Сопоставьте ‎престиж‏ ‎этих ‎старых‏ ‎мировых‏ ‎языков, ‎горделиво ‎возвышающихся‏ ‎над ‎всеми‏ ‎простонародными ‎говорами, ‎с ‎эсперанто‏ ‎или‏ ‎волапюком, ‎которые‏ ‎лежат ‎среди‏ ‎них, ‎не ‎привлекая ‎внимания.) ‎В‏ ‎конце‏ ‎концов, ‎именно‏ ‎эта ‎возможность‏ ‎обращения ‎посредством ‎сакрального ‎языка ‎дала‏ ‎„англичанину“‏ ‎возможность‏ ‎стать ‎папой‏ ‎римским, ‎а‏ ‎„маньчжуру“ ‎—‏ ‎Сыном‏ ‎Неба».

Если ‎«вся‏ ‎природа ‎человеческого ‎бытия ‎поддается ‎сакральной‏ ‎обработке», ‎значит,‏ ‎вся‏ ‎природа ‎человеческого ‎бытия‏ ‎конституируется ‎через‏ ‎религию ‎посредством ‎единого ‎истины-языка,‏ ‎как‏ ‎системы ‎репрезентаций.

В‏ ‎этой ‎связи,‏ ‎возникает ‎вопрос ‎о ‎православии ‎(Андерсон‏ ‎не‏ ‎рассматривает ‎его).‏ ‎Греческий ‎не‏ ‎играл ‎у ‎нас ‎роль ‎латыни,‏ ‎сакральным‏ ‎языком‏ ‎православных ‎славян‏ ‎стал ‎церковнославянский,‏ ‎сформированный ‎на‏ ‎базе‏ ‎старославянского. ‎Наше‏ ‎бытие ‎до ‎эпохи ‎Просвещения ‎(а‏ ‎в ‎народной‏ ‎толще‏ ‎и ‎далее) ‎конституировалось‏ ‎другими ‎знаками.

Что‏ ‎выводит ‎нас, ‎прежде ‎всего,‏ ‎Россию‏ ‎(как ‎центр‏ ‎православия) ‎в‏ ‎фундаментально ‎отдельный ‎мир. ‎Сохранение ‎же‏ ‎богослужения‏ ‎на ‎церковнославянском‏ ‎говорит ‎о‏ ‎том, ‎что ‎РПЦ ‎верна ‎канону‏ ‎и‏ ‎не‏ ‎пошла ‎путем‏ ‎модернизации ‎в‏ ‎важнейшем ‎языковом‏ ‎вопросе.

Политическая‏ ‎организация ‎обществ‏ ‎и ‎государств ‎в ‎эпоху ‎единого‏ ‎сакрального ‎языка‏ ‎обеспечивалась‏ ‎сакральной ‎династической ‎властью.

Цитата:‏ ‎«В ‎наши‏ ‎дни, ‎наверное, ‎трудно ‎эмпатически‏ ‎перенестись‏ ‎в ‎тот‏ ‎мир, ‎в‏ ‎котором ‎династическое ‎государство ‎представлялось ‎большинству‏ ‎людей‏ ‎единственно ‎вообразимой‏ ‎„политической“ ‎системой.‏ ‎Ибо ‎„серьезная“ ‎монархия ‎в ‎некоторых‏ ‎основополагающих‏ ‎аспектах‏ ‎идет ‎вразрез‏ ‎со ‎всеми‏ ‎современными ‎представлениями‏ ‎о‏ ‎политической ‎жизни.‏ ‎В ‎королевстве ‎все ‎организуется ‎вокруг‏ ‎высшего ‎центра.‏ ‎Его‏ ‎легитимность ‎исходит ‎от‏ ‎божества, ‎а‏ ‎не ‎от ‎населений, ‎которые,‏ ‎в‏ ‎конце ‎концов,‏ ‎являются ‎подданными,‏ ‎а ‎не ‎гражданами».

Династическое ‎государство ‎эпохи‏ ‎премодерна‏ ‎строится ‎вокруг‏ ‎божественного ‎центра,‏ ‎воплощением ‎которого ‎на ‎земле ‎является‏ ‎помазанник‏ ‎Божий‏ ‎— ‎монарх.‏ ‎Такое ‎общество‏ ‎устремлено ‎к‏ ‎центру‏ ‎и ‎конституируется‏ ‎из ‎центра.

Цитата: «В ‎старом ‎же ‎воображении,‏ ‎в ‎котором‏ ‎государства‏ ‎определялись ‎центрами, ‎границы‏ ‎были ‎проницаемыми‏ ‎и ‎нечеткими, ‎а ‎суверенитеты‏ ‎неощутимо‏ ‎переходили ‎один‏ ‎в ‎другой.‏ ‎Довольно ‎парадоксально, ‎но ‎именно ‎отсюда‏ ‎вытекает‏ ‎та ‎легкость,‏ ‎с ‎которой‏ ‎досовременным ‎империям ‎и ‎королевствам ‎удавалось‏ ‎на‏ ‎протяжении‏ ‎длительных ‎периодов‏ ‎времени ‎удерживать‏ ‎под ‎своей‏ ‎властью‏ ‎чрезвычайно ‎разнородные‏ ‎и ‎часто ‎даже ‎территориально ‎не‏ ‎соприкасавшиеся ‎друг‏ ‎с‏ ‎другом ‎населения. ‎Также‏ ‎необходимо ‎помнить‏ ‎о ‎том, ‎что ‎расширение‏ ‎этих‏ ‎древних ‎монархических‏ ‎государств ‎происходило‏ ‎не ‎только ‎за ‎счет ‎войн,‏ ‎но‏ ‎и ‎благодаря‏ ‎проводимой ‎ими‏ ‎политике ‎брачных ‎отношений ‎— ‎очень‏ ‎отличной‏ ‎по‏ ‎типу ‎от‏ ‎той, ‎которая‏ ‎практикуется ‎сегодня.‏ ‎Через‏ ‎общий ‎принцип‏ ‎вертикальности ‎династические ‎браки ‎объединяли ‎разные‏ ‎населения ‎под‏ ‎новыми‏ ‎вершинами».

Монарх ‎суверен ‎постольку,‏ ‎поскольку ‎он‏ ‎является ‎посланцем ‎неба ‎(Бога),‏ ‎а‏ ‎не ‎потому,‏ ‎что ‎он‏ ‎хозяин ‎государства ‎в ‎определенных ‎границах.‏ ‎Государства‏ ‎конституируются ‎вертикалью,‏ ‎центром, ‎что‏ ‎делает ‎их ‎границы ‎текучими. ‎Население‏ ‎таких‏ ‎государств‏ ‎— ‎поданные,‏ ‎идентичность ‎которых‏ ‎также ‎строится‏ ‎вокруг‏ ‎центра, ‎текущие‏ ‎внешние ‎границы ‎не ‎имеют ‎для‏ ‎нее ‎принципиального‏ ‎значения.‏ ‎В ‎то ‎время,‏ ‎как ‎идентичность‏ ‎нации ‎строго ‎очерчивается ‎ее‏ ‎государственными‏ ‎границами.

Монархические ‎династии‏ ‎сами ‎по‏ ‎себе ‎не ‎имеют ‎этнической ‎принадлежности.‏ ‎Они‏ ‎именно ‎посланцы‏ ‎неба, ‎а‏ ‎не ‎представители ‎конкретного ‎этноса.

Цитата: «Характерно, ‎что‏ ‎с‏ ‎XI‏ ‎в. ‎в‏ ‎Лондоне ‎никогда‏ ‎не ‎было‏ ‎правящей‏ ‎„английской“ ‎династии‏ ‎(а ‎может, ‎не ‎было ‎и‏ ‎раньше). ‎А‏ ‎какую‏ ‎„национальность“ ‎приписать ‎Бурбонам?».

«Национализация»‏ ‎династий ‎начнется‏ ‎лишь ‎в ‎эпоху ‎Просвещения,‏ ‎когда‏ ‎монархии ‎будут‏ ‎адаптироваться ‎к‏ ‎новым ‎условиям ‎бытия, ‎чтобы ‎сохранить‏ ‎власть.‏ ‎Но ‎это‏ ‎уже ‎лишь‏ ‎иллюзия. ‎Сакральная ‎власть ‎монарха ‎уходит,‏ ‎даже‏ ‎если‏ ‎монархия ‎формально‏ ‎остается. ‎По‏ ‎существу, ‎судьба‏ ‎династий‏ ‎вне ‎божественной‏ ‎вертикали ‎— ‎это ‎почетная ‎периферия‏ ‎либо ‎забвение.

Важнейший‏ ‎и‏ ‎наименее ‎очевидный ‎вопрос‏ ‎перехода ‎от‏ ‎традиционного ‎династического ‎государства ‎к‏ ‎национальному,‏ ‎— ‎изменение‏ ‎восприятия ‎времени.

Цитата:‏ ‎«У ‎средневекового ‎христианского ‎разума ‎не‏ ‎было‏ ‎представления ‎ни‏ ‎об ‎истории‏ ‎как ‎бесконечной ‎цепочке ‎причин ‎и‏ ‎следствий,‏ ‎ни‏ ‎о ‎непреодолимой‏ ‎пропасти ‎между‏ ‎прошлым ‎и‏ ‎настоящим.‏ ‎Как ‎замечает‏ ‎Блок, ‎люди ‎полагали, ‎что ‎неотвратимо‏ ‎приближается ‎конец‏ ‎света,‏ ‎в ‎том ‎смысле,‏ ‎что ‎в‏ ‎любой ‎момент ‎могло ‎произойти‏ ‎второе‏ ‎пришествие ‎Христа:‏ ‎святой ‎Павел‏ ‎говорил, ‎что ‎„день ‎Господень ‎так‏ ‎придет,‏ ‎как ‎тать‏ ‎ночью“. ‎Так,‏ ‎для ‎великого ‎хрониста ‎XII ‎в.‏ ‎епископа‏ ‎Оттона‏ ‎Фрейзингенского ‎было‏ ‎естественно ‎постоянно‏ ‎обращаться ‎к‏ ‎„нам,‏ ‎поставленным ‎у‏ ‎конца ‎времен“. ‎Блок ‎приходит ‎к‏ ‎заключению, ‎что‏ ‎лишь‏ ‎только ‎средневековые ‎люди‏ ‎„пускались ‎размышлять,‏ ‎ничто ‎не ‎было ‎им‏ ‎более‏ ‎чуждо, ‎чем‏ ‎предчувствие ‎огромного‏ ‎будущего, ‎открывавшегося ‎перед ‎молодым ‎и‏ ‎дерзновенным‏ ‎родом ‎человеческим“.

Христианин‏ ‎эпохи ‎премодерна‏ ‎жил ‎в ‎вертикальном ‎времени ‎единовременности‏ ‎божественного‏ ‎замысла,‏ ‎а ‎не‏ ‎в ‎горизонтали‏ ‎взаимосвязанных ‎событий,‏ ‎пишет‏ ‎Андерсон.

Цитата: ‎«[Немецкий‏ ‎филолог ‎и ‎антрополог ‎Эрих] ‎Ауэрбах‏ ‎дарит ‎нам‏ ‎незабываемый‏ ‎очерк ‎этой ‎формы‏ ‎сознания: ‎<…>‏ ‎„Если ‎такое ‎событие, ‎как‏ ‎жертвоприношение‏ ‎Исаака, ‎воспринимать‏ ‎как ‎аллегорическую‏ ‎фигуру ‎[или ‎предзнаменование] ‎жертвенной ‎смерти‏ ‎Христа,‏ ‎так ‎что‏ ‎первое ‎событие‏ ‎как ‎бы ‎предвещает ‎и ‎обещает‏ ‎второе,‏ ‎а‏ ‎второе ‎„исполняет“‏ ‎первое… ‎то‏ ‎тем ‎самым‏ ‎устанавливается‏ ‎взаимозависимость ‎[или‏ ‎связь] ‎между ‎двумя ‎событиями, ‎которые‏ ‎не ‎соединены‏ ‎между‏ ‎собой ‎ни ‎причинными,‏ ‎ни ‎временными‏ ‎связями, ‎— ‎взаимозависимость ‎[или‏ ‎связь],‏ ‎которую ‎вообще‏ ‎нельзя ‎установить‏ ‎рациональным ‎путем ‎в ‎горизонтальном ‎срезе…‏ ‎Установить‏ ‎такую ‎взаимозависимость‏ ‎[связь] ‎можно,‏ ‎только ‎связав ‎[вертикально] ‎оба ‎события‏ ‎с‏ ‎божественным‏ ‎промыслом ‎—‏ ‎лишь ‎провидение‏ ‎может ‎замыслить‏ ‎подобным‏ ‎образом ‎[историю],‏ ‎и ‎оно ‎одно ‎может ‎дать‏ ‎ключ ‎к‏ ‎ее‏ ‎разумению… ‎Момент ‎„здесь‏ ‎и ‎теперь“‏ ‎— ‎уже ‎не ‎[просто]‏ ‎звено‏ ‎в ‎земном‏ ‎протекании ‎[событий],‏ ‎но ‎нечто ‎такое, ‎что ‎в‏ ‎одно‏ ‎и ‎то‏ ‎же ‎время‏ ‎[т. ‎е. ‎одновременно] ‎всегда ‎было‏ ‎и‏ ‎исполнится‏ ‎в ‎будущем.‏ ‎В ‎собственном‏ ‎смысле, ‎для‏ ‎взгляда‏ ‎Бога, ‎это‏ ‎нечто ‎вечное, ‎вневременное ‎[всевременное], ‎нечто‏ ‎уже ‎завершенное‏ ‎во‏ ‎фрагментарности ‎земного ‎совершения‏ ‎[т. ‎е.‏ ‎в ‎царстве ‎фрагментарного ‎земного‏ ‎события]».

Он‏ ‎справедливо ‎подчеркивает,‏ ‎что ‎такое‏ ‎представление ‎об ‎одновременности ‎совершенно ‎чуждо‏ ‎нашему.‏ ‎В ‎нем‏ ‎время ‎рассматривается‏ ‎как ‎что-то ‎близкое ‎к ‎тому,‏ ‎что‏ ‎[немецкий‏ ‎философ ‎Вальтер]‏ ‎Беньямин ‎называет‏ ‎мессианским ‎временем,‏ ‎т.‏ ‎е. ‎к‏ ‎одновременности ‎прошлого ‎и ‎будущего ‎в‏ ‎мимолетном ‎настоящем».

Вертикальное‏ ‎время‏ ‎в ‎конечном ‎итоге‏ ‎адресует ‎нас‏ ‎к ‎Платону, ‎по ‎котором‏ ‎время‏ ‎есть ‎движущийся‏ ‎образ ‎вечности.‏ ‎В ‎этом ‎времени ‎человек ‎устремлен‏ ‎не‏ ‎вперед ‎или‏ ‎назад, ‎а‏ ‎вверх ‎(к ‎Богу) ‎или ‎вниз‏ ‎(грехопадение).‏ ‎Это‏ ‎принципиально ‎иная‏ ‎траектория ‎движения‏ ‎человеческого ‎сознания.

Человек‏ ‎следует‏ ‎божественному ‎замыслу,‏ ‎но ‎не ‎может ‎развивать ‎его.‏ ‎Божественный ‎промысел‏ ‎(или‏ ‎платоновская ‎идеи) ‎лежит‏ ‎вне ‎времени,‏ ‎он ‎вечен ‎и ‎его‏ ‎проявление‏ ‎конституирует ‎время,‏ ‎в ‎котором‏ ‎«было» ‎и ‎«будет» ‎выступает ‎в‏ ‎неразрывном‏ ‎единстве ‎в‏ ‎силу ‎вечности‏ ‎и ‎незыблемости ‎божественного ‎промысла.

В ‎вертикальном‏ ‎времени‏ ‎субъект‏ ‎— ‎Бог.

Описывая‏ ‎язык, ‎сакральную‏ ‎власть ‎и‏ ‎время,‏ ‎предшествующие ‎эпохе‏ ‎национальных ‎государств, ‎Андерсон ‎последовательно ‎указывает‏ ‎нам ‎на‏ ‎религиозную‏ ‎вертикаль, ‎которая ‎конституировала‏ ‎единый ‎сакральный‏ ‎язык, ‎сакральный ‎центр ‎в‏ ‎лице‏ ‎правящих ‎династий‏ ‎и ‎вертикальное‏ ‎время.

Андерсон ‎приводит ‎наглядную ‎иллюстрацию ‎того,‏ ‎как‏ ‎было ‎устроено‏ ‎вертикальное ‎сознание.

Цитата:‏ ‎«До ‎восшествия ‎на ‎престол ‎в‏ ‎1851‏ ‎г.‏ ‎интеллигентного ‎Рамы‏ ‎IV ‎(Монкута‏ ‎из ‎книги‏ ‎„Король‏ ‎и ‎я“)‏ ‎в ‎Сиаме ‎[Таиланде, ‎прим. ‎АМ]‏ ‎существовали ‎две‏ ‎разновидности‏ ‎карты, ‎и ‎обе‏ ‎изготавливались ‎вручную:‏ ‎эпоха ‎механического ‎воспроизводства ‎в‏ ‎стране‏ ‎еще ‎не‏ ‎наступила. ‎Первой‏ ‎разновидностью ‎было ‎то, ‎что ‎можно‏ ‎было‏ ‎бы ‎назвать‏ ‎„космографией“: ‎строгое‏ ‎по ‎форме ‎символическое ‎представление ‎„трех‏ ‎миров“‏ ‎традиционной‏ ‎буддийской ‎космологии.‏ ‎Космография ‎была‏ ‎организована ‎не‏ ‎горизонтально,‏ ‎как ‎наши‏ ‎карты; ‎скорее, ‎несколько ‎надземных ‎небесных‏ ‎сводов ‎и‏ ‎подземных‏ ‎адов ‎вклинивались ‎в‏ ‎видимый ‎мир‏ ‎вдоль ‎единой ‎вертикальной ‎оси.‏ ‎Она‏ ‎была ‎бесполезна‏ ‎для ‎любых‏ ‎путешествий, ‎кроме ‎поисков ‎заслуг ‎и‏ ‎спасения.‏ ‎Карты ‎второго‏ ‎типа, ‎целиком‏ ‎посюсторонние, ‎содержали ‎в ‎себе ‎схематичные‏ ‎ориентиры‏ ‎для‏ ‎военных ‎кампаний‏ ‎и ‎прибрежного‏ ‎мореплавания. ‎Хотя‏ ‎они‏ ‎разбивались ‎на‏ ‎квадранты, ‎все-таки ‎главными ‎их ‎элементами‏ ‎были ‎вписанные‏ ‎от‏ ‎руки ‎примечания, ‎касавшиеся‏ ‎продолжительности ‎сухопутного‏ ‎и ‎морского ‎пути; ‎они‏ ‎были‏ ‎необходимы ‎ввиду‏ ‎того, ‎что‏ ‎у ‎картографов ‎не ‎было ‎представления‏ ‎о‏ ‎масштабе. ‎Охватывая‏ ‎исключительно ‎земное,‏ ‎профанное ‎пространство, ‎они ‎обычно ‎рисовались‏ ‎в‏ ‎причудливо‏ ‎смещенной ‎перспективе‏ ‎или ‎в‏ ‎смеси ‎нескольких‏ ‎перспектив,‏ ‎словно ‎на‏ ‎глаза ‎художников, ‎привыкшие ‎в ‎повседневной‏ ‎жизни ‎видеть‏ ‎ландшафт‏ ‎горизонтально, ‎т. ‎е.‏ ‎на ‎уровне‏ ‎обычного ‎взгляда, ‎все-таки ‎исподволь‏ ‎повлияла‏ ‎вертикальность ‎космографии.‏ ‎Тхонгчай ‎указывает,‏ ‎что ‎эти ‎путеводные ‎карты, ‎имевшие‏ ‎неизменно‏ ‎локальный ‎характер,‏ ‎никогда ‎не‏ ‎соотносились ‎с ‎более ‎широким, ‎стабильным‏ ‎географическим‏ ‎контекстом‏ ‎и ‎что‏ ‎условность ‎взгляда‏ ‎с ‎высоты‏ ‎птичьего‏ ‎полета, ‎принятая‏ ‎в ‎современных ‎картах, ‎была ‎им‏ ‎совершенно ‎чужда.‏ ‎На‏ ‎обеих ‎разновидностях ‎карт‏ ‎границы ‎не‏ ‎помечались».

Кто-то ‎скажет, ‎что ‎средневековые‏ ‎и‏ ‎более ‎древние‏ ‎европейские ‎карты‏ ‎были ‎точнее. ‎Это ‎так ‎постольку,‏ ‎поскольку‏ ‎европейское ‎традиционное‏ ‎общество ‎было‏ ‎устремлено ‎в ‎модернистское ‎европейское ‎общество.‏ ‎Если‏ ‎же‏ ‎мы ‎ищем‏ ‎условно ‎чистый‏ ‎образец ‎вертикального‏ ‎мышления,‏ ‎то ‎выше‏ ‎приведен ‎отличный ‎его ‎пример.

Переход ‎к‏ ‎национальному ‎государству‏ ‎представляет‏ ‎переход ‎человеческого ‎сознания‏ ‎от ‎вертикали‏ ‎к ‎горизонтали.

Пустое ‎время

Цитата: ‎«Наше‏ ‎представление‏ ‎об ‎одновременности‏ ‎складывалось ‎очень‏ ‎долго, ‎и ‎его ‎появление ‎определенно‏ ‎связано‏ ‎— ‎как‏ ‎именно, ‎еще‏ ‎предстоит ‎надлежащим ‎образом ‎выяснить, ‎—‏ ‎с‏ ‎развитием‏ ‎мирских ‎наук.‏ ‎Однако ‎это‏ ‎представление ‎имеет‏ ‎настолько‏ ‎основополагающее ‎значение,‏ ‎что ‎если ‎не ‎принять ‎его‏ ‎в ‎полной‏ ‎мере‏ ‎во ‎внимание, ‎то‏ ‎нам ‎будет‏ ‎трудно ‎проанализировать ‎темные ‎истоки‏ ‎национализма.‏ ‎Тем, ‎что‏ ‎явилось ‎на‏ ‎место ‎средневековой ‎концепции ‎одновременности-вдоль-времени, ‎было‏ ‎(позаимствуем‏ ‎у ‎Беньямина‏ ‎еще ‎один‏ ‎термин) ‎представление ‎о ‎„гомогенном, ‎пустом‏ ‎времени“,‏ ‎в‏ ‎котором ‎одновременность,‏ ‎так ‎сказать,‏ ‎поперечна, ‎перпендикулярна‏ ‎времени,‏ ‎отмечена ‎не‏ ‎предзнаменованием ‎события ‎и ‎его ‎исполнением,‏ ‎а ‎совпадением‏ ‎во‏ ‎времени, ‎и ‎измеряется‏ ‎с ‎помощь‏ ‎часов ‎и ‎календаря».

Одновременность-вдоль-времени ‎—‏ ‎это‏ ‎вертикальное ‎время,‏ ‎где ‎всё‏ ‎было, ‎есть ‎и ‎будет ‎одновременно‏ ‎(на‏ ‎вертикали).

Гомогенное, ‎пустое‏ ‎время ‎—‏ ‎это ‎горизонтальное ‎время, ‎в ‎котором‏ ‎события‏ ‎могут‏ ‎независимо ‎друг‏ ‎от ‎друга‏ ‎(без ‎единого‏ ‎замысла)‏ ‎происходить ‎одновременно‏ ‎и ‎образовывать ‎причинно-следственную ‎связь. ‎Горизонталь‏ ‎сама ‎по‏ ‎себе‏ ‎пуста, ‎в ‎ней‏ ‎нет ‎божественного,‏ ‎сакрального ‎замысла. ‎Заполняется ‎же‏ ‎пустота‏ ‎чередой ‎событий‏ ‎(также ‎лишенных‏ ‎божественного ‎промысла). ‎Именно ‎в ‎это‏ ‎время‏ ‎появление ‎нации‏ ‎становится ‎возможным.

Цитата: «Идея‏ ‎социологического ‎организма, ‎движущегося ‎по ‎расписанию‏ ‎сквозь‏ ‎гомогенное,‏ ‎пустое ‎время,‏ ‎— ‎точный‏ ‎аналог ‎идеи‏ ‎нации,‏ ‎которая ‎тоже‏ ‎понимается ‎как ‎монолитное ‎сообщество, ‎неуклонно‏ ‎движущееся ‎в‏ ‎глубь‏ ‎(или ‎из ‎глубины)‏ ‎истории. ‎Американец‏ ‎никогда ‎не ‎повстречает ‎и‏ ‎даже‏ ‎не ‎будет‏ ‎знать ‎по‏ ‎именам ‎больше ‎чем ‎небольшую ‎горстку‏ ‎из‏ ‎240 ‎с‏ ‎лишним ‎миллионов‏ ‎своих ‎собратьев-американцев. ‎У ‎него ‎нет‏ ‎ни‏ ‎малейшего‏ ‎представления ‎о‏ ‎том, ‎что‏ ‎они ‎в‏ ‎любой‏ ‎данный ‎момент‏ ‎времени ‎делают. ‎Однако ‎есть ‎полная‏ ‎уверенность ‎в‏ ‎их‏ ‎стабильной, ‎анонимной, ‎одновременной‏ ‎деятельности».

Время ‎как‏ ‎время ‎в ‎нашем ‎понимании‏ ‎—‏ ‎продукт ‎эпохи‏ ‎Просвещения.

Здесь ‎нельзя‏ ‎не ‎вернуться ‎к ‎тезису ‎Ницше‏ ‎об‏ ‎«убийстве ‎Бога».‏ ‎Человек ‎демонтировал‏ ‎божественную ‎вертикаль ‎и ‎оказался ‎в‏ ‎мире‏ ‎пустой‏ ‎горизонтали, ‎который‏ ‎он ‎заполнил‏ ‎собой. ‎Квазивертикалью‏ ‎горизонтального‏ ‎мира ‎человек‏ ‎провозгласил ‎самого ‎себя ‎(свой ‎разум)‏ ‎и ‎заполнил‏ ‎пустоту‏ ‎своим ‎разумом. ‎Прикрывается‏ ‎такое ‎положение‏ ‎дел ‎новой ‎мифологией ‎о‏ ‎научном‏ ‎и ‎гуманистическом‏ ‎прогрессе. ‎Движение‏ ‎вверх ‎заменено ‎движением ‎вперед.

Андерсон ‎в‏ ‎качестве‏ ‎иллюстрации ‎идеи‏ ‎прогресса ‎(движения‏ ‎вперед) ‎приводит ‎следующее ‎высказывание ‎Вальтера‏ ‎Беньямина‏ ‎об‏ ‎Ангеле ‎Истории:

Цитата: «Его‏ ‎лицо ‎обращено‏ ‎в ‎прошлое.‏ ‎Там,‏ ‎где ‎мы‏ ‎воспринимаем ‎цепь ‎событий, ‎он ‎видит‏ ‎одну ‎сплошную‏ ‎катастрофу,‏ ‎которая ‎складывает ‎в‏ ‎груду ‎крушения,‏ ‎одно ‎поверх ‎другого, ‎и‏ ‎бросает‏ ‎все ‎это‏ ‎к ‎его‏ ‎ногам. ‎Ангел ‎и ‎рад ‎бы‏ ‎остановиться,‏ ‎разбудить ‎мертвых‏ ‎и ‎воссоединить‏ ‎то, ‎что ‎было ‎разбито. ‎Но‏ ‎из‏ ‎Рая‏ ‎дует ‎штормовой‏ ‎ветер; ‎он‏ ‎бьет ‎в‏ ‎его‏ ‎крылья ‎с‏ ‎такой ‎силой, ‎что ‎Ангел ‎уже‏ ‎не ‎в‏ ‎состоянии‏ ‎их ‎сложить. ‎Этот‏ ‎ураган ‎неумолимо‏ ‎несет ‎его ‎в ‎будущее,‏ ‎к‏ ‎коему ‎он‏ ‎обращен ‎спиной,‏ ‎а ‎тем ‎временем ‎груда ‎обломков‏ ‎перед‏ ‎его ‎глазами‏ ‎вырастает ‎высотой‏ ‎до ‎неба. ‎Этот ‎ураган ‎и‏ ‎есть‏ ‎то,‏ ‎что ‎мы‏ ‎называем ‎прогрессом».

Далее‏ ‎следует ‎важнейший‏ ‎вывод‏ ‎Андерсона:

Цитата: «Но ‎Ангел‏ ‎бессмертен, ‎а ‎наши ‎лица ‎смотрят‏ ‎в ‎лежащую‏ ‎впереди‏ ‎темноту».

Люди ‎смотрят ‎на‏ ‎лежащую ‎впереди‏ ‎темноту ‎и ‎отчаянно ‎воображают‏ ‎свой‏ ‎мир, ‎чтобы‏ ‎заполнить ‎ее,‏ ‎в ‎том ‎числе, ‎отчаянно ‎воображают‏ ‎нацию.

Здесь‏ ‎мы ‎уже‏ ‎можем ‎дать‏ ‎определение ‎нации ‎по ‎Андерсону.

Цитата: ‎«Я‏ ‎предлагаю‏ ‎следующее‏ ‎определение ‎нации:‏ ‎это ‎воображенное‏ ‎политическое ‎сообщество,‏ ‎и‏ ‎воображается ‎оно‏ ‎как ‎что-то ‎неизбежно ‎ограниченное, ‎но‏ ‎в ‎то‏ ‎же‏ ‎время ‎суверенное. ‎Оно‏ ‎воображенное, ‎поскольку‏ ‎члены ‎даже ‎самой ‎маленькой‏ ‎нации‏ ‎никогда ‎не‏ ‎будут ‎знать‏ ‎большинства ‎своих ‎собратьев-по-нации, ‎встречаться ‎с‏ ‎ними‏ ‎или ‎даже‏ ‎слышать ‎о‏ ‎них, ‎в ‎то ‎время ‎как‏ ‎в‏ ‎умах‏ ‎каждого ‎из‏ ‎них ‎живет‏ ‎образ ‎их‏ ‎общности».

Нация‏ ‎порождена ‎в‏ ‎конечном ‎итоге ‎не ‎чередой ‎или‏ ‎суммой ‎объективных‏ ‎исторических‏ ‎закономерностей, ‎а ‎«воображением»,‏ ‎дает ‎понять‏ ‎Андерсон. ‎Нация ‎существует ‎постольку,‏ ‎поскольку‏ ‎входящие ‎в‏ ‎нее ‎индивиды‏ ‎верят ‎в ‎наличие ‎свой ‎общности,‏ ‎то‏ ‎есть ‎воображают‏ ‎свою ‎общность.‏ ‎По ‎существу, ‎это ‎шаг ‎в‏ ‎развитие‏ ‎основополагающего‏ ‎тезиса ‎Макса‏ ‎Вебера, ‎согласно‏ ‎которому ‎в‏ ‎основе‏ ‎этноса ‎лежит‏ ‎вера ‎его ‎членов ‎в ‎общее‏ ‎происхождение. ‎В‏ ‎основе‏ ‎нации, ‎по ‎Андерсону,‏ ‎лежит ‎воображение‏ ‎нации, ‎входящими ‎в ‎нее‏ ‎индивидами.

Может‏ ‎возникнуть ‎искушение‏ ‎противопоставить ‎воображаемой‏ ‎(то ‎есть ‎искусственной, ‎выдуманной) ‎нации‏ ‎исторически‏ ‎объективно ‎существующие‏ ‎или ‎существовавшие‏ ‎сообщества.

Цитата: «[Английский ‎философ ‎и ‎антрополог ‎Эрнест]‏ ‎Геллнер‏ ‎настолько‏ ‎озабочен ‎тем,‏ ‎чтобы ‎показать,‏ ‎что ‎национализм‏ ‎прикрывается‏ ‎маской ‎фальшивых‏ ‎претензий, ‎что ‎приравнивает ‎„изобретение“ ‎к‏ ‎„фабрикации“ ‎и‏ ‎„фальшивости“,‏ ‎а ‎не ‎к‏ ‎„воображению“ ‎и‏ ‎„творению“. ‎Тем ‎самым ‎он‏ ‎предполагает,‏ ‎что ‎существуют‏ ‎„подлинные“ ‎сообщества,‏ ‎которые ‎было ‎бы ‎полезно ‎сопоставить‏ ‎с‏ ‎нациями. ‎На‏ ‎самом ‎деле‏ ‎все ‎сообщества ‎крупнее ‎первобытных ‎деревень,‏ ‎объединенных‏ ‎контактом‏ ‎лицом-к-лицу ‎(а‏ ‎может ‎быть,‏ ‎даже ‎и‏ ‎они),‏ ‎— ‎воображаемые.‏ ‎Сообщества ‎следует ‎различать ‎не ‎по‏ ‎их ‎ложности/подлинности,‏ ‎а‏ ‎по ‎тому ‎стилю,‏ ‎в ‎котором‏ ‎они ‎воображаются. ‎Жители ‎яванских‏ ‎деревень‏ ‎всегда ‎знали,‏ ‎что ‎связаны‏ ‎с ‎людьми, ‎которых ‎они ‎никогда‏ ‎не‏ ‎видели, ‎однако‏ ‎эти ‎узы‏ ‎были ‎некогда ‎особенным ‎образом ‎воображены‏ ‎—‏ ‎как‏ ‎бесконечно ‎растяжимые‏ ‎сети ‎родства‏ ‎и ‎клиентуры.‏ ‎До‏ ‎совсем ‎недавнего‏ ‎времени ‎в ‎яванском ‎языке ‎не‏ ‎было ‎слова,‏ ‎обозначающего‏ ‎абстракцию ‎„общество“. ‎Сегодня‏ ‎мы ‎можем‏ ‎представить ‎французскую ‎аристократию ‎ancien‏ ‎régime‏ ‎[старого ‎режима]‏ ‎как ‎класс;‏ ‎но, ‎разумеется, ‎воображена ‎она ‎была‏ ‎в‏ ‎качестве ‎такового‏ ‎лишь ‎в‏ ‎очень ‎позднее ‎время. ‎На ‎вопрос:‏ ‎„Кто‏ ‎такой‏ ‎граф ‎де‏ ‎X?“ ‎—‏ ‎нормальным ‎был‏ ‎бы‏ ‎не ‎ответ‏ ‎„член ‎аристократии“, ‎а ‎ответ ‎„хозяин‏ ‎поместья ‎X“,‏ ‎„дядя‏ ‎барона ‎де ‎Y“‏ ‎или ‎„подопечный‏ ‎герцога ‎де ‎Z“.

На ‎самом‏ ‎деле‏ ‎все ‎сообщества‏ ‎— ‎воображаемые.‏ ‎Такой ‎вывод, ‎повторюсь, ‎можно ‎сделать‏ ‎уже‏ ‎из ‎Вебера.‏ ‎Если ‎в‏ ‎основе ‎этноса ‎лежит ‎вера ‎его‏ ‎членов‏ ‎в‏ ‎общее ‎происхождение,‏ ‎то ‎это‏ ‎воображаемое ‎сообщество.

Если‏ ‎всё‏ ‎вышесказанное ‎воспринято‏ ‎нашим ‎сознанием, ‎то ‎мы ‎можем‏ ‎перейти ‎к‏ ‎предметному‏ ‎разговору ‎о ‎строительстве‏ ‎нации. ‎Если‏ ‎сознание ‎сопротивляется, ‎выдвигая ‎что-то‏ ‎невнятное‏ ‎про ‎«сумасшествие»,‏ ‎то ‎мы‏ ‎пока ‎не ‎готовы.

Андерсон ‎выделяет ‎следующие‏ ‎осевые‏ ‎черты ‎нации.

Цитата:‏ ‎«Нация ‎воображается‏ ‎ограниченной, ‎потому ‎что ‎даже ‎самая‏ ‎крупная‏ ‎из‏ ‎них, ‎насчитывающая,‏ ‎скажем, ‎миллиард‏ ‎живущих ‎людей,‏ ‎имеет‏ ‎конечные, ‎хотя‏ ‎и ‎подвижные ‎границы, ‎за ‎пределами‏ ‎которых ‎находятся‏ ‎другие‏ ‎нации. ‎Ни ‎одна‏ ‎нация ‎не‏ ‎воображает ‎себя ‎соразмерной ‎со‏ ‎всем‏ ‎человечеством. ‎Даже‏ ‎наиболее ‎мессиански‏ ‎настроенные ‎националисты ‎не ‎грезят ‎о‏ ‎том‏ ‎дне, ‎когда‏ ‎все ‎члены‏ ‎рода ‎человеческого ‎вольются ‎в ‎их‏ ‎нацию,‏ ‎как‏ ‎это ‎было‏ ‎возможно ‎в‏ ‎некоторые ‎эпохи,‏ ‎когда,‏ ‎скажем, ‎христиане‏ ‎могли ‎мечтать ‎о ‎всецело ‎христианской‏ ‎планете».

Нация ‎меняет‏ ‎сакральный‏ ‎центр ‎на ‎сакральные‏ ‎границы, ‎на‏ ‎утверждении ‎которых ‎строится ‎национальная‏ ‎идентичность.‏ ‎Границы ‎же‏ ‎есть ‎там,‏ ‎где ‎есть ‎предел. ‎Нация ‎не‏ ‎может‏ ‎охватить ‎всё‏ ‎человечество, ‎для‏ ‎конституирования ‎одной ‎нации ‎нужна ‎другая.

Цитата:‏ ‎«Она‏ ‎воображается‏ ‎суверенной, ‎ибо‏ ‎данное ‎понятие‏ ‎родилось ‎в‏ ‎эпоху,‏ ‎когда ‎Просвещение‏ ‎и ‎Революция ‎разрушали ‎легитимность ‎установленного‏ ‎Богом ‎иерархического‏ ‎династического‏ ‎государства».

Суверенитет ‎в ‎своих‏ ‎предельных ‎основаниях‏ ‎означает ‎суверенность ‎национального ‎государства‏ ‎по‏ ‎отношению ‎к‏ ‎Богу. ‎В‏ ‎политическом ‎измерении ‎это ‎подразумевало ‎суверенность‏ ‎абсолютных‏ ‎монархов ‎по‏ ‎отношению ‎к‏ ‎Папе ‎Римском. ‎Монарх ‎становился ‎абсолютным,‏ ‎обретая‏ ‎абсолютную‏ ‎власть ‎над‏ ‎своим ‎государством,‏ ‎то ‎есть‏ ‎вытесняя‏ ‎из ‎него‏ ‎Бога.

Цитата: ‎«На ‎мой ‎взгляд, ‎все‏ ‎станет ‎намного‏ ‎проще,‏ ‎если ‎трактовать ‎его‏ ‎[национализм, ‎прим.‏ ‎АМ] ‎так, ‎как ‎если‏ ‎бы‏ ‎он ‎стоял‏ ‎в ‎одном‏ ‎ряду ‎с ‎„родством“ ‎и ‎„религией“,‏ ‎а‏ ‎не ‎„либерализмом“‏ ‎или ‎„фашизмом“.‏ ‎<…> ‎И ‎наконец, ‎она ‎воображается‏ ‎как‏ ‎сообщество,‏ ‎поскольку ‎независимо‏ ‎от ‎фактического‏ ‎неравенства ‎и‏ ‎эксплуатации,‏ ‎которые ‎в‏ ‎каждой ‎нации ‎могут ‎существовать, ‎нация‏ ‎всегда ‎понимается‏ ‎как‏ ‎глубокое, ‎горизонтальное ‎товарищество.‏ ‎В ‎конечном‏ ‎счете ‎именно ‎это ‎братство‏ ‎на‏ ‎протяжении ‎двух‏ ‎последних ‎столетий‏ ‎дает ‎многим ‎миллионам ‎людей ‎возможность‏ ‎не‏ ‎столько ‎убивать,‏ ‎сколько ‎добровольно‏ ‎умирать ‎за ‎такие ‎ограниченные ‎продукты‏ ‎воображения».

Далее‏ ‎Андерсон‏ ‎развернуто ‎описывает‏ ‎нацию ‎и‏ ‎национализм ‎как‏ ‎любовь‏ ‎к ‎своему‏ ‎воображаемому ‎сообществу. ‎Повторюсь, ‎для ‎марксиста‏ ‎Андерсона ‎нация‏ ‎—‏ ‎это ‎позитивное ‎явление.

Цитата: «В‏ ‎эпоху, ‎когда‏ ‎прогрессивные ‎интеллектуалы-космополиты ‎(не ‎в‏ ‎Европе‏ ‎ли ‎особенно?)‏ ‎привыкли ‎настаивать,‏ ‎что ‎национализм ‎— ‎чуть ‎ли‏ ‎не‏ ‎патология, ‎что‏ ‎он ‎коренится‏ ‎в ‎страхе ‎перед ‎Другим ‎и‏ ‎в‏ ‎ненависти‏ ‎к ‎нему,‏ ‎что ‎он‏ ‎сродни ‎расизму,‏ ‎полезно‏ ‎напомнить ‎себе‏ ‎о ‎том, ‎что ‎нации ‎внушают‏ ‎любовь, ‎причем‏ ‎нередко‏ ‎до ‎основания ‎пропитанную‏ ‎духом ‎самопожертвования.‏ ‎Культурные ‎продукты ‎национализма ‎—‏ ‎поэзия,‏ ‎художественная ‎проза,‏ ‎музыка, ‎пластические‏ ‎искусства ‎— ‎предельно ‎ясно ‎изображают‏ ‎эту‏ ‎любовь ‎в‏ ‎тысячах ‎всевозможных‏ ‎форм ‎и ‎стилей».

Но ‎тезис ‎о‏ ‎любви‏ ‎к‏ ‎воображаемому ‎тобой‏ ‎сообществу ‎требует‏ ‎уточнения. ‎Монарха‏ ‎и‏ ‎церковь ‎любят‏ ‎постольку, ‎поскольку ‎любят ‎Бога, ‎и‏ ‎эта ‎любовь‏ ‎переносится‏ ‎на ‎его ‎«представителей»‏ ‎на ‎земле‏ ‎(церковь ‎и ‎династическую ‎власть).‏ ‎В‏ ‎данном ‎случае‏ ‎нет ‎конфликта‏ ‎между ‎любовью ‎и ‎воображаемым ‎сообществом,‏ ‎так‏ ‎как ‎этот‏ ‎конфликт ‎снимается‏ ‎в ‎Боге. ‎В ‎случае ‎же‏ ‎социального‏ ‎тела,‏ ‎движущегося ‎в‏ ‎пустом ‎времени,‏ ‎такого ‎снятия‏ ‎нет.

Ответ‏ ‎на ‎противоречие‏ ‎между ‎любовью ‎и ‎воображаемой ‎нацией‏ ‎без ‎Бога,‏ ‎на‏ ‎мой ‎взгляд, ‎заключается‏ ‎в ‎тезисе‏ ‎Андерсона ‎«наши ‎лица ‎смотрят‏ ‎в‏ ‎лежащую ‎впереди‏ ‎темноту». ‎Оказавшись‏ ‎в ‎горизонтальном ‎мире, ‎человек ‎объявляет‏ ‎вертикалью‏ ‎себя ‎и‏ ‎отчаянно ‎заполняет‏ ‎пустоту ‎своим ‎воображением. ‎В ‎этом‏ ‎ключе,‏ ‎«дух‏ ‎самопожертвования» ‎оказывается‏ ‎актом ‎творения‏ ‎(воображения) ‎мира‏ ‎в‏ ‎пустоте. ‎Жертвенная‏ ‎смерть ‎за ‎нацию ‎утверждает ‎бытие,‏ ‎а ‎пустота‏ ‎подразумевает‏ ‎ничто, ‎— ‎что‏ ‎ничего ‎нет,‏ ‎не ‎будет ‎и ‎в‏ ‎определенном‏ ‎смысле ‎не‏ ‎было. ‎Повторюсь,‏ ‎этой ‎мой ‎вывод ‎из ‎Андерсона,‏ ‎сам‏ ‎он ‎напрямую‏ ‎такого ‎не‏ ‎пишет.

Границы ‎смыслов ‎и ‎паломничество

Возникновение ‎национальных‏ ‎государств‏ ‎в‏ ‎Европе ‎может‏ ‎быть ‎обосновано‏ ‎рядом ‎исторических‏ ‎аргументов‏ ‎— ‎единством‏ ‎языка, ‎длительной ‎историей ‎совместного ‎проживания‏ ‎на ‎данной‏ ‎территории‏ ‎и ‎так ‎далее.‏ ‎Наиболее ‎чистый‏ ‎образец ‎возникновения ‎нации ‎нам‏ ‎дают‏ ‎колонии, ‎где‏ ‎независимые ‎национальные‏ ‎государство ‎возникли ‎вопреки ‎вере ‎изначальной‏ ‎вере‏ ‎людей ‎(потомков‏ ‎колонистов) ‎в‏ ‎общее ‎происхождение ‎с ‎жителями ‎метрополии‏ ‎и‏ ‎вопреки‏ ‎наличия ‎общего‏ ‎языка ‎и‏ ‎общей ‎религии‏ ‎у‏ ‎колонии ‎и‏ ‎метрополии.

Цитата: ‎«Во-первых, ‎ведем ‎ли ‎мы‏ ‎речь ‎о‏ ‎Бразилии,‏ ‎США ‎или ‎бывших‏ ‎колониях ‎Испании,‏ ‎во ‎всех ‎этих ‎случаях‏ ‎язык‏ ‎не ‎был‏ ‎элементом, ‎дифференцирующим‏ ‎их ‎от ‎соответствующих ‎имперских ‎метрополий.‏ ‎Все‏ ‎они, ‎в‏ ‎том ‎числе‏ ‎США, ‎были ‎креольскими ‎[креолы ‎—‏ ‎потомки‏ ‎европейцев,‏ ‎родившиеся ‎в‏ ‎колониях, ‎прим.‏ ‎АМ] ‎государствами,‏ ‎которые‏ ‎создали ‎и‏ ‎возглавляли ‎люди, ‎имевшие ‎общий ‎язык‏ ‎и ‎общее‏ ‎происхождение‏ ‎с ‎теми, ‎против‏ ‎кого ‎они‏ ‎боролись. ‎На ‎самом ‎деле‏ ‎можно‏ ‎уверенно ‎сказать,‏ ‎что ‎в‏ ‎их ‎ранней ‎борьбе ‎за ‎национальное‏ ‎освобождение‏ ‎вопрос ‎о‏ ‎языке ‎никогда‏ ‎даже ‎не ‎ставился».

Таким ‎образом, ‎ни‏ ‎общий‏ ‎язык,‏ ‎ни ‎вера‏ ‎в ‎общее‏ ‎происхождение ‎с‏ ‎жителями‏ ‎метрополии ‎(соответствующих‏ ‎европейских ‎стран) ‎не ‎помешали ‎состояться‏ ‎независимым ‎национальным‏ ‎государствам‏ ‎в ‎Северной ‎и‏ ‎Латинской ‎Америке.

Цитата:‏ ‎«В ‎конце ‎XVIII ‎в.‏ ‎„средние‏ ‎классы“ ‎европейского‏ ‎стиля, ‎по‏ ‎крайней ‎мере ‎в ‎Южной ‎и‏ ‎Центральной‏ ‎Америке, ‎были‏ ‎все ‎еще‏ ‎незначительны. ‎Не ‎было ‎там ‎и‏ ‎того,‏ ‎что‏ ‎было ‎бы‏ ‎достаточно ‎похоже‏ ‎на ‎нашу‏ ‎интеллигенцию.‏ ‎Ибо ‎„в‏ ‎те ‎спокойные ‎колониальные ‎дни ‎чтение‏ ‎почти ‎не‏ ‎прерывало‏ ‎размеренный ‎и ‎снобистский‏ ‎ритм ‎человеческих‏ ‎жизней“. ‎Как ‎мы ‎уже‏ ‎увидели,‏ ‎первый ‎испано-американский‏ ‎роман ‎был‏ ‎опубликован ‎лишь ‎в ‎1816 ‎г.,‏ ‎много‏ ‎лет ‎спустя‏ ‎после ‎того,‏ ‎как ‎разразились ‎войны ‎за ‎независимость.‏ ‎Это‏ ‎свидетельство‏ ‎ясно ‎говорит‏ ‎о ‎том,‏ ‎что ‎лидерство‏ ‎в‏ ‎этих ‎войнах‏ ‎принадлежало ‎состоятельным ‎землевладельцам, ‎выступавшим ‎в‏ ‎союзе ‎с‏ ‎несколько‏ ‎меньшим ‎числом ‎торговцев‏ ‎и ‎разного‏ ‎рода ‎профессионалов ‎(юристов, ‎военных,‏ ‎местных‏ ‎и ‎провинциальных‏ ‎функционеров)».

У ‎борьбы‏ ‎за ‎независимость ‎национальных ‎государств ‎не‏ ‎было‏ ‎классовой ‎подноготной‏ ‎выступления ‎низов‏ ‎против ‎верхов ‎и ‎даже ‎не‏ ‎было‏ ‎собственной‏ ‎полноценной ‎национальной‏ ‎интеллигенции, ‎пишет‏ ‎Андерсон.

Для ‎объяснения‏ ‎данного‏ ‎феномена ‎Андерсон‏ ‎вводит ‎метафору ‎«паломничества».

Цитата: ‎«Чтобы ‎увидеть,‏ ‎как ‎административные‏ ‎единицы‏ ‎с ‎течением ‎времени‏ ‎могли ‎быть‏ ‎восприняты ‎как ‎отечества, ‎причем‏ ‎не‏ ‎только ‎в‏ ‎Америках, ‎но‏ ‎и ‎в ‎других ‎частях ‎земного‏ ‎шара,‏ ‎необходимо ‎обратиться‏ ‎к ‎тому,‏ ‎каким ‎образом ‎административные ‎организации ‎создают‏ ‎смысл».

Административные‏ ‎организации,‏ ‎создающие ‎смысл‏ ‎(нации), ‎—‏ ‎это ‎ведь‏ ‎еще‏ ‎и ‎про‏ ‎внутреннее ‎устройство ‎и ‎последующий ‎развал‏ ‎СССР.

Цитата: ‎«Антрополог‏ ‎Виктор‏ ‎Тернер ‎восхитительно ‎описал‏ ‎„путешествие“ ‎—‏ ‎между ‎временами, ‎статусами ‎и‏ ‎местами‏ ‎— ‎как‏ ‎смыслопорождающий ‎опыт.‏ ‎Все ‎такие ‎путешествия ‎требуют ‎интерпретации‏ ‎(например,‏ ‎путешествие ‎от‏ ‎рождения ‎к‏ ‎смерти ‎породило ‎различные ‎религиозные ‎представления).‏ ‎Для‏ ‎целей,‏ ‎которые ‎мы‏ ‎здесь ‎перед‏ ‎собой ‎ставим,‏ ‎моделью‏ ‎путешествия ‎служит‏ ‎паломничество. ‎Дело ‎не ‎просто ‎в‏ ‎том, ‎что‏ ‎в‏ ‎умах ‎христиан, ‎мусульман‏ ‎или ‎индусов‏ ‎такие ‎города, ‎как ‎Рим,‏ ‎Мекка‏ ‎или ‎Бенарес,‏ ‎были ‎центрами‏ ‎сакральных ‎географий, ‎но ‎и ‎в‏ ‎том,‏ ‎что ‎их‏ ‎центральность ‎переживалась‏ ‎и ‎„наглядно ‎воплощалась“ ‎(в ‎драматургическом‏ ‎смысле)‏ ‎постоянным‏ ‎потоком ‎паломников,‏ ‎движущихся ‎в‏ ‎их ‎сторону‏ ‎из‏ ‎отдаленных ‎и‏ ‎иным ‎образом ‎никак ‎не ‎связанных‏ ‎друг ‎с‏ ‎другом‏ ‎местностей. ‎В ‎сущности,‏ ‎внешние ‎пределы‏ ‎старых ‎религиозных ‎сообществ ‎воображения‏ ‎в‏ ‎некотором ‎смысле‏ ‎определялись ‎тем,‏ ‎какие ‎паломничества ‎совершали ‎люди».

Центр ‎паломничества‏ ‎—‏ ‎это ‎центр‏ ‎(исток) ‎бытия,‏ ‎к ‎которому ‎стремится ‎человек. ‎Затем‏ ‎на‏ ‎смену‏ ‎религиозным ‎центрам‏ ‎пришли ‎мирские‏ ‎вершины.

Цитата: «Внутренний ‎импульс‏ ‎абсолютизма‏ ‎был ‎направлен‏ ‎на ‎создание ‎унифицированного ‎аппарата ‎власти,‏ ‎непосредственно ‎подчиненного‏ ‎правителю‏ ‎и ‎преданного ‎правителю,‏ ‎в ‎противовес‏ ‎децентрализованному, ‎партикуляристскому ‎феодальному ‎дворянству.‏ ‎Унификация‏ ‎предполагала ‎внутреннюю‏ ‎взаимозаменяемость ‎людей‏ ‎и ‎документов. ‎Взаимозаменяемости ‎людей ‎способствовала‏ ‎вербовка‏ ‎(проводимая, ‎естественно,‏ ‎в ‎разных‏ ‎масштабах) ‎hominem ‎novi ‎[новых ‎людей],‏ ‎которые‏ ‎по‏ ‎этой ‎самой‏ ‎причине ‎не‏ ‎имели ‎собственной‏ ‎независимой‏ ‎власти, ‎а,‏ ‎следовательно, ‎могли ‎служить ‎эманациями ‎воль‏ ‎своих ‎господ.‏ ‎Абсолютистские‏ ‎функционеры ‎совершали, ‎стало‏ ‎быть, ‎путешествия,‏ ‎принципиально ‎отличные ‎от ‎путешествий‏ ‎феодальных‏ ‎дворян. ‎Это‏ ‎различие ‎можно‏ ‎схематично ‎описать ‎следующим ‎образом: ‎в‏ ‎образцовом‏ ‎феодальном ‎путешествии‏ ‎наследник ‎Дворянина‏ ‎А ‎после ‎смерти ‎своего ‎отца‏ ‎поднимается‏ ‎на‏ ‎одну ‎ступень‏ ‎вверх, ‎дабы‏ ‎занять ‎отцовское‏ ‎место.‏ ‎Это ‎восхождение‏ ‎требует ‎поездки ‎туда ‎и ‎обратно:‏ ‎в ‎центр,‏ ‎где‏ ‎его ‎вводят ‎во‏ ‎владение, ‎и‏ ‎обратно, ‎в ‎родовое ‎имение‏ ‎предков.‏ ‎Для ‎нового‏ ‎функционера, ‎однако,‏ ‎все ‎усложняется. ‎Талант, ‎а ‎не‏ ‎смерть,‏ ‎прокладывает ‎его‏ ‎курс. ‎Он‏ ‎видит ‎впереди ‎себя ‎вершину, ‎а‏ ‎не‏ ‎центр».

Человек‏ ‎времен ‎абсолютизма‏ ‎(зари ‎эпохи‏ ‎Просвещения) ‎был‏ ‎устремлен‏ ‎не ‎в‏ ‎свой ‎религиозный ‎центр, ‎а ‎на‏ ‎вершину ‎своего‏ ‎суверенного‏ ‎государств. ‎Что ‎принципиально‏ ‎меняет ‎горизонты‏ ‎человека.

Приоритет ‎паломничества ‎в ‎религиозный‏ ‎центр‏ ‎ставит ‎во‏ ‎главу ‎угла‏ ‎религиозную ‎идентичность ‎человека.

Приоритет ‎паломничества ‎на‏ ‎вершину‏ ‎своего ‎государства,‏ ‎ставит ‎во‏ ‎главу ‎угла ‎национальную ‎идентичности ‎(создает‏ ‎национальную‏ ‎идентичность,‏ ‎которой ‎ранее‏ ‎не ‎было).

С‏ ‎чем ‎столкнулись‏ ‎креолы‏ ‎(потомки ‎европейских‏ ‎переселенцев) ‎в ‎Америках.

Цитата: ‎«Первую ‎зацепку‏ ‎для ‎ответа‏ ‎на‏ ‎этот ‎вопрос ‎мы‏ ‎находим ‎в‏ ‎том ‎поразительном ‎факте, ‎что‏ ‎„каждая‏ ‎из ‎новообразованных‏ ‎южноамериканских ‎республик‏ ‎была ‎с ‎XVI ‎до ‎XVIII‏ ‎в.‏ ‎административной ‎единицей“.‏ ‎В ‎этом‏ ‎отношении ‎они ‎стали ‎предвестницами ‎новых‏ ‎государств,‏ ‎появившихся‏ ‎в ‎середине‏ ‎ХХ ‎в.‏ ‎в ‎Африке‏ ‎и‏ ‎разных ‎районах‏ ‎Азии, ‎и ‎разительно ‎отличаются ‎от‏ ‎новых ‎европейских‏ ‎государств‏ ‎конца ‎XIX ‎—‏ ‎начала ‎XX‏ ‎в. ‎Первоначальные ‎очертания ‎американских‏ ‎административных‏ ‎единиц ‎были‏ ‎в ‎какой-то‏ ‎степени ‎произвольными ‎и ‎случайными, ‎помечая‏ ‎пространственные‏ ‎пределы ‎отдельных‏ ‎военных ‎завоеваний.‏ ‎Но ‎под ‎влиянием ‎географических, ‎политических‏ ‎и‏ ‎экономических‏ ‎факторов ‎они‏ ‎обрели ‎со‏ ‎временем ‎более‏ ‎прочную‏ ‎реальность».

Произвольно ‎проведенные‏ ‎на ‎карте ‎административные ‎колониальные ‎границы‏ ‎внутри ‎некогда‏ ‎единой‏ ‎испанской ‎колониальной ‎империи‏ ‎со ‎временем‏ ‎обрели ‎собственный ‎смысл. ‎То‏ ‎есть‏ ‎разделенные ‎ими‏ ‎административные ‎единицы‏ ‎на ‎проверку ‎оказались ‎простонациональными ‎государствами,‏ ‎в‏ ‎конечном ‎итоге‏ ‎воплотившимися ‎в‏ ‎национальные ‎государства. ‎Административные ‎границы ‎создают‏ ‎смысл,‏ ‎пишет‏ ‎Андерсон. ‎Причем‏ ‎для ‎всех‏ ‎сторон.

Колонии ‎были‏ ‎превращены‏ ‎метрополией ‎в‏ ‎отдельные ‎экономические ‎зоны. ‎То ‎есть‏ ‎были ‎эксплуатируемыми‏ ‎метрополиями‏ ‎территориями.

Цитата: ‎«Вдобавок ‎к‏ ‎тому ‎торговая‏ ‎политика ‎Мадрида ‎привела ‎к‏ ‎превращению‏ ‎административных ‎единиц‏ ‎в ‎отдельные‏ ‎экономические ‎зоны».

Но, ‎строго ‎говоря, ‎такая‏ ‎эксплуатация‏ ‎не ‎носила‏ ‎бы ‎фатального‏ ‎для ‎империи ‎характера, ‎если ‎бы‏ ‎в‏ ‎нее‏ ‎не ‎было‏ ‎включено ‎ограничение‏ ‎горизонта ‎паломничества.

Цитата:‏ ‎«Нет‏ ‎необходимости ‎и‏ ‎говорить, ‎что ‎для ‎креола ‎было‏ ‎неслыханным ‎делом‏ ‎подняться‏ ‎на ‎высокий ‎официальный‏ ‎пост ‎в‏ ‎Испании. ‎Более ‎того, ‎препонами‏ ‎были‏ ‎обставлены ‎не‏ ‎только ‎вертикальные‏ ‎паломничества ‎креольских ‎функционеров. ‎Если ‎полуостровные‏ ‎чиновники‏ ‎могли ‎проделать‏ ‎путь ‎из‏ ‎Сарагосы ‎в ‎Картахену, ‎потом ‎в‏ ‎Мадрид,‏ ‎Лиму‏ ‎и ‎опять‏ ‎в ‎Мадрид,‏ ‎то ‎„мексиканский“‏ ‎или‏ ‎„чилийский“ ‎креол,‏ ‎как ‎правило, ‎служил ‎лишь ‎на‏ ‎территориях ‎колониальной‏ ‎Мексики‏ ‎или ‎Чили: ‎горизонтальное‏ ‎движение ‎было‏ ‎для ‎него ‎так ‎же‏ ‎ограничено,‏ ‎как ‎и‏ ‎вертикальное ‎восхождение.‏ ‎Таким ‎образом, ‎конечной ‎вершиной ‎его‏ ‎петляющего‏ ‎восхождения, ‎высшим‏ ‎административным ‎центром,‏ ‎куда ‎его ‎могли ‎назначить ‎на‏ ‎должность,‏ ‎была‏ ‎столица ‎той‏ ‎имперской ‎административной‏ ‎единицы, ‎в‏ ‎которой‏ ‎ему ‎довелось‏ ‎жить».

Ограничивая ‎горизонт ‎паломничества ‎креола ‎вершиной‏ ‎в ‎виде‏ ‎административного‏ ‎центра ‎колонии, ‎в‏ ‎которой ‎он‏ ‎родился, ‎метрополия ‎конституировала ‎национальную‏ ‎элиту‏ ‎и ‎госаппарат‏ ‎данной ‎колонии.

Цитата:‏ ‎«Между ‎тем ‎в ‎ходе ‎этого‏ ‎тернистого‏ ‎паломничества ‎он‏ ‎сталкивался ‎с‏ ‎компаньонами-по-путешествию, ‎и ‎у ‎них ‎стало‏ ‎складываться‏ ‎ощущение,‏ ‎что ‎их‏ ‎товарищество ‎базируется‏ ‎не ‎только‏ ‎на‏ ‎особых ‎пространственных‏ ‎границах ‎этого ‎паломничества, ‎но ‎и‏ ‎на ‎общей‏ ‎для‏ ‎них ‎фатальности ‎трансатлантического‏ ‎рождения. ‎Даже‏ ‎если ‎он ‎родился ‎в‏ ‎первую‏ ‎неделю ‎после‏ ‎миграции ‎своего‏ ‎отца, ‎случайность ‎рождения ‎в ‎Америках‏ ‎приговаривала‏ ‎его ‎быть‏ ‎в ‎подчинении‏ ‎у ‎урожденного ‎испанца, ‎пусть ‎даже‏ ‎по‏ ‎языку,‏ ‎религии, ‎происхождению‏ ‎или ‎манерам‏ ‎он ‎почти‏ ‎ничем‏ ‎от ‎него‏ ‎не ‎отличался. ‎И ‎с ‎этим‏ ‎ничего ‎нельзя‏ ‎было‏ ‎поделать: ‎он ‎непоправимо‏ ‎становился ‎креолом.‏ ‎Подумайте ‎только, ‎насколько ‎иррациональным‏ ‎должно‏ ‎было ‎выглядеть‏ ‎его ‎исключение!‏ ‎Тем ‎не ‎менее ‎в ‎глубине‏ ‎этой‏ ‎иррациональности ‎скрывалась‏ ‎следующая ‎логика:‏ ‎родившись ‎в ‎Америках, ‎он ‎не‏ ‎мог‏ ‎стать‏ ‎настоящим ‎испанцем;‏ ‎ergo ‎[как‏ ‎следствие, ‎прим.‏ ‎АМ],‏ ‎родившись ‎в‏ ‎Испании, ‎peninsular ‎[полуостровной, ‎прим. ‎АМ]‏ ‎не ‎мог‏ ‎стать‏ ‎настоящим ‎американцем».

Если ‎американский‏ ‎креол ‎(потомок‏ ‎выходцев ‎из ‎Испании) ‎по‏ ‎факту‏ ‎места ‎своего‏ ‎рождения ‎не‏ ‎получает ‎признания ‎в ‎качестве ‎испанца‏ ‎и‏ ‎ему ‎устанавливается‏ ‎горизонт ‎паломничества‏ ‎в ‎виде ‎административной ‎столицы ‎колонии,‏ ‎то‏ ‎рано‏ ‎или ‎поздно‏ ‎он ‎вообразит‏ ‎жителей ‎своей‏ ‎колонии‏ ‎нацией, ‎а‏ ‎самую ‎колонию ‎— ‎национальным ‎государством,‏ ‎независимым ‎от‏ ‎Испании.‏ ‎При ‎этом ‎он‏ ‎продолжит ‎говорить‏ ‎на ‎испанском, ‎исповедовать ‎католицизм‏ ‎и‏ ‎теоретически ‎не‏ ‎забудет, ‎что‏ ‎его ‎предки ‎когда-то ‎приплыли ‎из‏ ‎Испании.

С‏ ‎тем ‎как‏ ‎горизонт ‎паломничества‏ ‎определяет ‎сознание, ‎лично ‎я ‎столкнулся‏ ‎в‏ ‎2010‏ ‎году ‎в‏ ‎Крыму. ‎Мы‏ ‎ехали ‎на‏ ‎поезде‏ ‎из ‎Севастополя‏ ‎в ‎Киев, ‎где ‎стали ‎свидетелями‏ ‎показательного ‎диалога‏ ‎на‏ ‎чистом ‎русском ‎языке‏ ‎между ‎женщиной‏ ‎и ‎молодым ‎парнем, ‎севшими‏ ‎в‏ ‎поезд ‎на‏ ‎остановке ‎в‏ ‎Симферополе. ‎Рассказывая, ‎куда ‎он ‎едет,‏ ‎парень‏ ‎сказал, ‎что‏ ‎закончил ‎техникум‏ ‎в ‎Симферополе ‎и ‎едет ‎в‏ ‎Киев‏ ‎поступать‏ ‎в ‎институт.‏ ‎В ‎ответ‏ ‎на ‎уточняющий‏ ‎вопрос,‏ ‎почему ‎в‏ ‎Киев, ‎по ‎всему ‎русский ‎парень‏ ‎из ‎Крыма‏ ‎с‏ ‎придыханием ‎сказал: ‎«Это‏ ‎же ‎столица!».

Горизонт‏ ‎паломничества ‎данного ‎симферопольца ‎был‏ ‎ограничен‏ ‎вершиной ‎в‏ ‎лице ‎Киева,‏ ‎что ‎определяло ‎его ‎сознание ‎и‏ ‎вопреки‏ ‎тому, ‎что‏ ‎он ‎говорил‏ ‎только ‎на ‎русском ‎языке ‎и‏ ‎вырос‏ ‎в‏ ‎русском ‎Крыму,‏ ‎постепенно ‎включало‏ ‎его ‎в‏ ‎украинскую‏ ‎нацию.

Вернемся ‎к‏ ‎креолам. ‎Границы ‎создают ‎смысл ‎посредством‏ ‎массмедиа, ‎первым‏ ‎из‏ ‎которых ‎стала ‎газета.

Цитата:‏ ‎«Газета, ‎выходившая‏ ‎в ‎Каракасе, ‎вполне ‎естественно‏ ‎и‏ ‎даже ‎аполитично‏ ‎создавала ‎воображаемое‏ ‎сообщество ‎в ‎кругу ‎специфического ‎собрания‏ ‎со-читателей,‏ ‎которым ‎эти‏ ‎корабли, ‎невесты,‏ ‎епископы ‎и ‎цены ‎принадлежали. ‎Со‏ ‎временем,‏ ‎разумеется,‏ ‎оставалось ‎лишь‏ ‎ожидать ‎вхождения‏ ‎в ‎него‏ ‎политических‏ ‎элементов».

По ‎мнению‏ ‎Андерсона, ‎создателями ‎наций ‎в ‎Латинской‏ ‎Америке ‎стали‏ ‎креольские‏ ‎чиновники, ‎паломничество ‎которых‏ ‎было ‎ограничено‏ ‎местными ‎административными ‎столицами, ‎и‏ ‎креольские‏ ‎печатники, ‎посредством‏ ‎газет ‎ткавшие‏ ‎воображаемо ‎единое ‎пространство ‎нации ‎и‏ ‎национального‏ ‎государства.

Цитата: ‎«Как‏ ‎я ‎предполагаю,‏ ‎ни ‎экономический ‎интерес, ‎ни ‎либерализм,‏ ‎ни‏ ‎Просвещение‏ ‎не ‎могли‏ ‎сами ‎по‏ ‎себе ‎создать‏ ‎и‏ ‎не ‎создавали‏ ‎тот ‎тип, ‎или ‎форму, ‎воображаемого‏ ‎сообщества, ‎который‏ ‎необходимо‏ ‎было ‎защищать ‎от‏ ‎посягательств ‎этих‏ ‎режимов; ‎иначе ‎говоря, ‎ничто‏ ‎из‏ ‎них ‎не‏ ‎создавало ‎общую‏ ‎рамку ‎нового ‎сознания ‎— ‎т.‏ ‎е.‏ ‎едва ‎заметную‏ ‎периферию ‎его‏ ‎поля ‎зрения, ‎— ‎в ‎отличие‏ ‎от‏ ‎попадавших‏ ‎в ‎центр‏ ‎этого ‎поля‏ ‎объектов ‎восхищения‏ ‎или‏ ‎отвращения. ‎Решающую‏ ‎историческую ‎роль ‎в ‎осуществлении ‎этой‏ ‎особой ‎задачи‏ ‎сыграли‏ ‎креольские ‎паломники-функционеры ‎и‏ ‎провинциальные ‎креольские‏ ‎печатники».

Особую ‎роль ‎газеты ‎в‏ ‎формировании‏ ‎нации ‎Андерсон‏ ‎описывал ‎отдельно.

Цитата:‏ ‎«Газета ‎есть ‎всего ‎лишь ‎„крайняя‏ ‎форма“‏ ‎книги ‎—‏ ‎книга, ‎распродаваемая‏ ‎в ‎широчайших ‎масштабах, ‎но ‎имеющая‏ ‎эфемерную‏ ‎популярность.‏ ‎Нельзя ‎ли‏ ‎сказать ‎о‏ ‎газетах ‎так:‏ ‎бестселлеры-однодневки?‏ ‎Устаревание ‎газеты‏ ‎на ‎следующий ‎же ‎день ‎после‏ ‎выпуска ‎—‏ ‎курьезно,‏ ‎что ‎одному ‎из‏ ‎первых ‎товаров‏ ‎массового ‎производства ‎предстояло ‎в‏ ‎такой‏ ‎степени ‎предвосхитить‏ ‎закономерное ‎устаревание‏ ‎современных ‎товаров ‎длительного ‎пользования, ‎—‏ ‎создает‏ ‎тем ‎не‏ ‎менее ‎(и‏ ‎именно ‎по ‎этой ‎самой ‎причине)‏ ‎одну‏ ‎из‏ ‎ряда ‎вон‏ ‎выходящую ‎массовую‏ ‎церемонию: ‎почти‏ ‎идеально‏ ‎одновременное ‎потребление‏ ‎(„воображение“) ‎газеты-как-беллетристики. ‎Мы ‎знаем, ‎что‏ ‎те ‎или‏ ‎иные‏ ‎утренние ‎и ‎вечерние‏ ‎выпуски ‎будут‏ ‎потребляться ‎главным ‎образом ‎между‏ ‎таким-то‏ ‎и ‎таким-то‏ ‎часом ‎и‏ ‎только ‎в ‎этот ‎день, ‎а‏ ‎не‏ ‎в ‎другой.‏ ‎(Сравните ‎с‏ ‎сахаром, ‎потребление ‎которого ‎протекает ‎в‏ ‎неотмеряемом‏ ‎часами‏ ‎непрерывном ‎потоке;‏ ‎его ‎могут‏ ‎потреблять ‎неправильно,‏ ‎но‏ ‎никогда ‎не‏ ‎могут ‎употребить ‎не ‎вовремя.) ‎Эта‏ ‎массовая ‎церемония‏ ‎—‏ ‎а ‎еще ‎Гегель‏ ‎заметил, ‎что‏ ‎газеты ‎заменяют ‎современному ‎человеку‏ ‎утренние‏ ‎молитвы, ‎—‏ ‎имеет ‎парадоксальную‏ ‎значимость. ‎Она ‎совершается ‎в ‎молчаливой‏ ‎приватности,‏ ‎в ‎тихой‏ ‎берлоге ‎черепа.‏ ‎Тем ‎не ‎менее ‎каждый, ‎кто‏ ‎к‏ ‎ней‏ ‎причастен, ‎прекрасно‏ ‎знает, ‎что‏ ‎церемония, ‎которую‏ ‎он‏ ‎выполняет, ‎дублируется‏ ‎одновременно ‎тысячами ‎(или ‎миллионами) ‎других‏ ‎людей, ‎в‏ ‎чьем‏ ‎существовании ‎он ‎уверен,‏ ‎хотя ‎не‏ ‎имеет ‎ни ‎малейшего ‎представления‏ ‎об‏ ‎их ‎идентичности.‏ ‎Кроме ‎того,‏ ‎эта ‎церемония ‎непрестанно ‎повторяется ‎с‏ ‎интервалом‏ ‎в ‎день‏ ‎или ‎полдня‏ ‎в ‎потоке ‎календарного ‎времени. ‎Можно‏ ‎ли‏ ‎представить‏ ‎себе ‎более‏ ‎живой ‎образ‏ ‎секулярного, ‎исторически‏ ‎отмеряемого‏ ‎часами ‎воображаемого‏ ‎сообщества?».

Замена ‎молитвы ‎чтением ‎газеты ‎—‏ ‎наглядная ‎иллюстрация‏ ‎перехода‏ ‎к ‎светскому ‎обществу.

Газета‏ ‎сообщает ‎человеку,‏ ‎что ‎он ‎и ‎его‏ ‎сообщество‏ ‎существуют. ‎Массмедиа‏ ‎(газета ‎лишь‏ ‎хронологически ‎первое ‎из ‎них) ‎непрерывно‏ ‎конституируют‏ ‎сообщество, ‎то‏ ‎есть ‎способствуют‏ ‎его ‎воображению.

На ‎максимально ‎«чистом» ‎образце‏ ‎формирования‏ ‎национальных‏ ‎государство ‎на‏ ‎месте ‎бывших‏ ‎колоний, ‎мы‏ ‎видим,‏ ‎что ‎для‏ ‎формирования ‎нации ‎необходимы:

— четко ‎очерченные ‎административные‏ ‎границы ‎(переходящие‏ ‎в‏ ‎государственные ‎границы);

— ограничение ‎горизонта‏ ‎паломничества ‎местной‏ ‎столицей;

— развитие ‎местных ‎массмедиа.

Здесь ‎возникает‏ ‎вопрос,‏ ‎почему ‎метрополия‏ ‎отторгла ‎креолов?

Заклинательный‏ ‎трюк

Цитата: ‎«Причиной ‎тому ‎был ‎не‏ ‎только‏ ‎расизм, ‎но‏ ‎и ‎то,‏ ‎что ‎в ‎самом ‎сердце ‎империй‏ ‎тоже‏ ‎рождались‏ ‎нации: ‎венгерская,‏ ‎английская ‎и‏ ‎японская. ‎И‏ ‎эти‏ ‎нации ‎тоже‏ ‎инстинктивно ‎сопротивлялись ‎„чужому“ ‎правлению. ‎А‏ ‎стало ‎быть,‏ ‎в‏ ‎эпоху, ‎наступившую ‎после‏ ‎1850 ‎г.,‏ ‎империалистическая ‎идеология ‎обычно ‎имела‏ ‎характер‏ ‎заклинательного ‎трюка.‏ ‎О ‎том,‏ ‎до ‎какой ‎степени ‎она ‎была‏ ‎заклинательным‏ ‎трюком, ‎говорит‏ ‎то ‎равнодушие,‏ ‎с ‎которым ‎народные ‎классы ‎метрополий‏ ‎спустя‏ ‎какое-то‏ ‎время ‎пожимали‏ ‎плечами ‎по‏ ‎поводу ‎„утраты“‏ ‎колоний,‏ ‎причем ‎даже‏ ‎в ‎таких ‎случаях, ‎как ‎Алжир,‏ ‎когда ‎колония‏ ‎была‏ ‎законодательно ‎включена ‎в‏ ‎состав ‎метрополии.‏ ‎В ‎конце ‎концов, ‎всегда‏ ‎именно‏ ‎правящие ‎классы‏ ‎— ‎разумеется,‏ ‎буржуазные, ‎но ‎прежде ‎всего ‎аристократические,‏ ‎—‏ ‎долго ‎оплакивают‏ ‎империи, ‎но‏ ‎их ‎горе ‎неизменно ‎носит ‎черты‏ ‎театрального‏ ‎притворства».

Нации,‏ ‎рождавшиеся ‎в‏ ‎сердце ‎метрополии‏ ‎(в ‎Англии,‏ ‎Испании,‏ ‎Франции, ‎Голландии‏ ‎и ‎т. ‎д.), ‎отторгали ‎свои‏ ‎колонии ‎с‏ ‎позиции‏ ‎национального ‎государства. ‎То‏ ‎есть ‎английское‏ ‎национальное ‎государство, ‎формировавшееся ‎внутри‏ ‎британской‏ ‎империи, ‎воспринимало‏ ‎свои ‎колонии‏ ‎в ‎качестве ‎чужих ‎протонациональных ‎государств‏ ‎и‏ ‎конституировала ‎их‏ ‎в ‎таком‏ ‎качестве. ‎Административные ‎границы ‎определяют ‎смыслы‏ ‎для‏ ‎всех‏ ‎сторон: ‎и‏ ‎для ‎колоний,‏ ‎и ‎для‏ ‎метрополии.

Декларируемая‏ ‎же ‎тоска‏ ‎по ‎империи ‎действительно ‎напоминает ‎«заклинательный‏ ‎трюк». ‎Английская,‏ ‎испанская‏ ‎и ‎прочие ‎нации‏ ‎приняли ‎распад‏ ‎своих ‎империй. ‎И ‎их‏ ‎тоска‏ ‎по ‎ним‏ ‎может ‎быть‏ ‎прочитана ‎не ‎как ‎стремление ‎вернуть‏ ‎империю,‏ ‎а ‎как‏ ‎ворчливая ‎адаптация‏ ‎к ‎новым, ‎сущности ‎принятым, ‎реалиям.

Как‏ ‎разместить‏ ‎Россию‏ ‎в ‎этой‏ ‎сетке ‎координат?‏ ‎У ‎меня‏ ‎давно‏ ‎формируется ‎глубокое‏ ‎убеждение ‎в ‎том, ‎что ‎российская‏ ‎нация ‎(постсоветская‏ ‎Россия‏ ‎вне ‎всякого ‎сомнения‏ ‎является ‎национальным‏ ‎государством, ‎пусть ‎и ‎неоформленным‏ ‎/‏ ‎неотрефлексированным ‎в‏ ‎данном ‎качестве)‏ ‎приняла ‎распад ‎СССР ‎и ‎вполне‏ ‎органично‏ ‎восприняла ‎старые‏ ‎административные ‎границы‏ ‎как ‎новые ‎государственные. ‎Тоска ‎же‏ ‎по‏ ‎империи‏ ‎напоминала ‎тот‏ ‎самый ‎«заклинательный‏ ‎трюк». ‎Люди‏ ‎иногда‏ ‎предъявляли ‎тоску,‏ ‎но ‎зачастую ‎жили ‎так, ‎как‏ ‎будто ‎ее‏ ‎нет.‏ ‎Из ‎этой ‎инерции‏ ‎нас ‎частично‏ ‎вырвала ‎война.

Серийный ‎человек

Национальное ‎государство‏ ‎имеет‏ ‎в ‎своем‏ ‎арсенале ‎ряд‏ ‎жестких ‎и ‎эффективных ‎мер, ‎напоминающих‏ ‎неумолимый‏ ‎каток ‎или‏ ‎мощнейший ‎станок‏ ‎по ‎производству ‎идентичности ‎человека. ‎Рассмотрим‏ ‎как‏ ‎они‏ ‎работают ‎на‏ ‎примере ‎формирования‏ ‎наций ‎в‏ ‎Юго-Восточной‏ ‎Азии.

Цитата: ‎«Некоторые‏ ‎народы, ‎живущие ‎на ‎восточном ‎побережье‏ ‎Суматры, ‎не‏ ‎только‏ ‎близки ‎по ‎физическим‏ ‎характеристикам ‎к‏ ‎живущим ‎по ‎ту ‎сторону‏ ‎узкого‏ ‎Малаккского ‎пролива‏ ‎народностям ‎западного‏ ‎побережья ‎Малайского ‎полуострова, ‎но ‎и‏ ‎связаны‏ ‎с ‎ними‏ ‎этнически: ‎они‏ ‎понимают ‎речь ‎друг ‎друга, ‎имеют‏ ‎общую‏ ‎религию‏ ‎и ‎т.‏ ‎д. ‎Эти‏ ‎же ‎самые‏ ‎жители‏ ‎Суматры ‎не‏ ‎имеют ‎ни ‎общего ‎родного ‎языка,‏ ‎ни ‎общей‏ ‎этничности,‏ ‎ни ‎общей ‎религии‏ ‎с ‎амбонцами,‏ ‎живущими ‎на ‎островах, ‎расположенных‏ ‎в‏ ‎тысячах ‎миль‏ ‎восточнее. ‎Тем‏ ‎не ‎менее ‎в ‎течение ‎этого‏ ‎столетия‏ ‎они ‎стали‏ ‎воспринимать ‎амбонцев‏ ‎как ‎братьев-индонезийцев, ‎а ‎малайцев ‎—‏ ‎как‏ ‎иностранцев».

Индонезийская‏ ‎и ‎малайская‏ ‎нации ‎сформировались‏ ‎в ‎рамках‏ ‎всё‏ ‎тех ‎же‏ ‎колониальных ‎границ ‎и ‎по ‎живому‏ ‎разорвали ‎связи‏ ‎между‏ ‎проживавшими ‎на ‎данных‏ ‎территориях ‎этносами‏ ‎и ‎народами. ‎Индонезийская ‎нация‏ ‎являет‏ ‎собой ‎выпуклый‏ ‎пример ‎формирования‏ ‎нации ‎из ‎множества ‎этносов, ‎у‏ ‎которых‏ ‎не ‎было‏ ‎общей ‎исторической,‏ ‎этнической, ‎языковой ‎и ‎религиозной ‎судьбы‏ ‎до‏ ‎прихода‏ ‎европейских ‎колонизаторов.

Как‏ ‎это ‎стало‏ ‎возможным?

Цитата: ‎«Ничто‏ ‎так‏ ‎не ‎способствовало‏ ‎этому ‎связыванию, ‎как ‎школы, ‎которые‏ ‎с ‎начала‏ ‎нашего‏ ‎века ‎создавались ‎во‏ ‎все ‎большем‏ ‎числе ‎режимом ‎Батавии ‎[столица‏ ‎Голландской‏ ‎Ост-Индии, ‎сегодня‏ ‎столица ‎Индонезии‏ ‎Джакарта, ‎прим. ‎АМ]. ‎Чтобы ‎увидеть,‏ ‎почему‏ ‎это ‎произошло,‏ ‎необходимо ‎помнить,‏ ‎что ‎в ‎полную ‎противоположность ‎традиционным,‏ ‎туземным‏ ‎школам,‏ ‎которые ‎всегда‏ ‎были ‎локальными‏ ‎и ‎личными‏ ‎предприятиями‏ ‎(даже ‎если,‏ ‎в ‎добрых ‎мусульманских ‎традициях, ‎происходили‏ ‎массивные ‎горизонтальные‏ ‎перемещения‏ ‎учащихся ‎от ‎одного‏ ‎учителя-уламы, ‎пользующегося‏ ‎особенно ‎хорошей ‎репутацией, ‎к‏ ‎другому),‏ ‎государственные ‎школы‏ ‎формировали ‎огромную,‏ ‎в ‎высокой ‎степени ‎рационализированную ‎и‏ ‎крайне‏ ‎централизованную ‎иерархию,‏ ‎аналогичную ‎по‏ ‎своей ‎структуре ‎государственной ‎бюрократии. ‎Единообразные‏ ‎учебники,‏ ‎стандартизированные‏ ‎дипломы ‎и‏ ‎сертификаты ‎на‏ ‎право ‎преподавания,‏ ‎строго‏ ‎регламентированная ‎градация‏ ‎возрастных ‎групп, ‎классов ‎и ‎педагогических‏ ‎материалов ‎сами‏ ‎по‏ ‎себе ‎создавали ‎самодостаточный,‏ ‎внутренне ‎согласованный‏ ‎мир ‎опыта. ‎Однако ‎не‏ ‎менее‏ ‎важна ‎была‏ ‎география ‎этой‏ ‎иерархии. ‎Стандартизированные ‎начальные ‎школы ‎сосредоточились‏ ‎в‏ ‎деревнях ‎и‏ ‎небольших ‎городах‏ ‎колонии; ‎неполные ‎и ‎полные ‎средние‏ ‎школы‏ ‎—‏ ‎в ‎более‏ ‎крупных ‎городах‏ ‎и ‎провинциальных‏ ‎центрах,‏ ‎а ‎высшее‏ ‎образование ‎(вершина ‎пирамиды) ‎— ‎в‏ ‎границах ‎колониальной‏ ‎столицы‏ ‎Батавии ‎и ‎города‏ ‎Бандунга, ‎построенного‏ ‎голландцами ‎в ‎100 ‎милях‏ ‎к‏ ‎юго-западу ‎от‏ ‎нее ‎на‏ ‎прохладной ‎Прианганской ‎возвышенности. ‎Таким ‎образом,‏ ‎колониальная‏ ‎школьная ‎система‏ ‎ХХ ‎в.‏ ‎вызывала ‎к ‎жизни ‎паломничества, ‎аналогичные‏ ‎давно‏ ‎установившимся‏ ‎путешествиям ‎функционеров.‏ ‎Для ‎этих‏ ‎паломничеств ‎Римом,‏ ‎в‏ ‎который ‎вели‏ ‎все ‎дороги, ‎была ‎Батавия: ‎не‏ ‎Сингапур, ‎не‏ ‎Манила,‏ ‎не ‎Рангун ‎и‏ ‎даже ‎не‏ ‎старые ‎столицы ‎Яванского ‎королевства‏ ‎Джокьякарта‏ ‎и ‎Суракарта.‏ ‎Со ‎всех‏ ‎уголков ‎обширной ‎колонии ‎— ‎но‏ ‎ни‏ ‎в ‎коем‏ ‎случае ‎не‏ ‎извне ‎ее ‎— ‎совершали ‎свое‏ ‎внутреннее‏ ‎восхождение‏ ‎юные ‎пилигримы,‏ ‎встречая ‎на‏ ‎своем ‎пути‏ ‎в‏ ‎начальной ‎школе‏ ‎собратьев-паломников ‎из ‎разных ‎(возможно, ‎враждовавших‏ ‎в ‎прошлом)‏ ‎деревень,‏ ‎в ‎средней ‎школе‏ ‎— ‎из‏ ‎разных ‎этноязыковых ‎групп, ‎а‏ ‎в‏ ‎столичных ‎институтах‏ ‎высшего ‎образования‏ ‎— ‎из ‎всех ‎частей ‎государства.‏ ‎И‏ ‎они ‎знали,‏ ‎что ‎откуда‏ ‎бы ‎они ‎ни ‎были ‎родом,‏ ‎все‏ ‎они‏ ‎читали ‎одни‏ ‎и ‎те‏ ‎же ‎книги‏ ‎и‏ ‎решали ‎одни‏ ‎и ‎те ‎же ‎арифметические ‎задачи.‏ ‎Кроме ‎того,‏ ‎они‏ ‎знали, ‎пусть ‎даже‏ ‎не ‎добираясь‏ ‎до ‎конечного ‎пункта ‎—‏ ‎а‏ ‎большинство ‎до‏ ‎него ‎так‏ ‎и ‎не ‎добиралось, ‎— ‎что‏ ‎все‏ ‎дороги ‎ведут‏ ‎в ‎Батавию‏ ‎и ‎что ‎все ‎эти ‎путешествия‏ ‎черпают‏ ‎свой‏ ‎„смысл“ ‎в‏ ‎столице, ‎объясняющей‏ ‎в ‎конечном‏ ‎счете,‏ ‎почему ‎„мы“‏ ‎„здесь“ ‎„вместе“. ‎Иначе ‎говоря, ‎их‏ ‎общий ‎опыт‏ ‎и‏ ‎дружелюбно-состязательное ‎товарищество ‎в‏ ‎школьном ‎классе‏ ‎придавали ‎картам ‎колонии, ‎которые‏ ‎они‏ ‎изучали ‎(где‏ ‎она ‎всегда‏ ‎была ‎окрашена ‎иначе, ‎чем ‎британская‏ ‎Малайя‏ ‎или ‎американские‏ ‎Филиппины), ‎территориально‏ ‎конкретную ‎воображаемую ‎реальность, ‎ежедневно ‎подтверждаемую‏ ‎акцентами‏ ‎и‏ ‎физиономиями ‎их‏ ‎одноклассников».

Стандартизированная ‎система‏ ‎порождает ‎общие‏ ‎пути‏ ‎паломничества ‎для‏ ‎всех ‎индивидов, ‎что ‎позволяет ‎им‏ ‎вообразить ‎себя‏ ‎единым‏ ‎сообществом, ‎даже ‎если‏ ‎к ‎этому‏ ‎не ‎было ‎никаких ‎исторических‏ ‎предпосылок.

Стандартизированная‏ ‎школа, ‎включая‏ ‎единые ‎учебники,‏ ‎производит ‎серийного ‎человека, ‎который ‎замещает‏ ‎собой‏ ‎представителей ‎множества‏ ‎разрозненных ‎этносов.

Также‏ ‎стандартизировался ‎и ‎государственный ‎язык.

Цитата: «Взаимозаменяемости ‎документов,‏ ‎которая‏ ‎усиливала‏ ‎человеческую ‎взаимозаменяемость,‏ ‎содействовало ‎развитие‏ ‎стандартизированного ‎государственного‏ ‎языка».

Выходя‏ ‎за ‎рамки‏ ‎единого ‎сакрального ‎языка, ‎национальное ‎государство‏ ‎преодолевало ‎множество‏ ‎языков‏ ‎и ‎диалектов ‎этносов,‏ ‎проживающих ‎на‏ ‎его ‎территории, ‎спаивая ‎их‏ ‎единым‏ ‎государственным ‎языком.‏ ‎Иногда ‎этот‏ ‎язык ‎мог ‎быть ‎искусственно ‎сконструирован.

Цитата:‏ ‎«[Французской‏ ‎колониальной ‎администрацией]‏ ‎стало ‎сознательно‏ ‎поощряться ‎quôc ‎ngû ‎(куок-нгы), ‎романизированное‏ ‎фонетическое‏ ‎письмо,‏ ‎изобретенное ‎в‏ ‎XVII ‎в.‏ ‎иезуитскими ‎миссионерами23‏ ‎и‏ ‎уже ‎в‏ ‎60-е ‎годы ‎XIX ‎в. ‎принятое‏ ‎властями ‎для‏ ‎использования‏ ‎в ‎„Кохинхине“ ‎[южной‏ ‎части ‎Вьетнама,‏ ‎прим. ‎АМ]. ‎Оно ‎призвано‏ ‎было‏ ‎разрушить ‎связи‏ ‎с ‎Китаем,‏ ‎а ‎также, ‎возможно, ‎и ‎с‏ ‎коренным‏ ‎прошлым, ‎сделав‏ ‎недоступными ‎для‏ ‎нового ‎поколения ‎колонизированных ‎вьетнамцев ‎династические‏ ‎хроники‏ ‎и‏ ‎древнюю ‎литературу».

Современный‏ ‎вьетнамский ‎письменный‏ ‎язык ‎на‏ ‎латинице‏ ‎изобрели ‎португальские‏ ‎колонизаторы-миссионеры, ‎а ‎затем ‎окончательно ‎насадила‏ ‎французская ‎колониальная‏ ‎администрация.‏ ‎Куок-нгы ‎по ‎сей‏ ‎день ‎остается‏ ‎государственным ‎письменным ‎языком ‎Вьетнама.

В‏ ‎качестве‏ ‎заметки ‎на‏ ‎полях ‎отметим,‏ ‎что ‎даже ‎название ‎государства ‎«Вьет‏ ‎Нам»‏ ‎было ‎в‏ ‎уничижительно ‎ключе‏ ‎навязано ‎стране ‎китайцами.

Цитата: ‎«В ‎1802‏ ‎г.‏ ‎Зя‏ ‎Лонг ‎на‏ ‎церемонии ‎своей‏ ‎коронации ‎пожелал‏ ‎назвать‏ ‎свое ‎королевство‏ ‎„Нам ‎Вьет“ ‎и ‎послал ‎гонцов,‏ ‎чтобы ‎заручиться‏ ‎согласием‏ ‎Пекина. ‎Маньчжурский ‎Сын‏ ‎Неба ‎настоял,‏ ‎однако, ‎чтобы ‎оно ‎называлось‏ ‎„Вьет‏ ‎Нам“. ‎Причина‏ ‎этой ‎инверсии‏ ‎такова: ‎„Вьет ‎Нам“ ‎(или ‎по-китайски‏ ‎Юэнань)‏ ‎— ‎буквально‏ ‎„к ‎югу‏ ‎от ‎Вьета ‎(Юэ)“ ‎— ‎обозначает‏ ‎королевство,‏ ‎завоеванное‏ ‎семнадцать ‎веков‏ ‎назад ‎династией‏ ‎Хань ‎и‏ ‎охватывавшее,‏ ‎как ‎принято‏ ‎считать, ‎территории ‎нынешних ‎китайских ‎провинций‏ ‎Гуандун ‎и‏ ‎Гуанси,‏ ‎а ‎также ‎долину‏ ‎Красной ‎реки.‏ ‎„Нам ‎Вьет“ ‎Зя ‎Лонга‏ ‎означал,‏ ‎в ‎свою‏ ‎очередь, ‎„Южный‏ ‎Вьет/Юэ“ ‎и ‎тем ‎самым ‎содержал‏ ‎в‏ ‎себе ‎притязание‏ ‎на ‎это‏ ‎древнее ‎королевство. ‎Как ‎пишет ‎Александр‏ ‎Вудсайд,‏ ‎„название‏ ‎„Вьетнам“, ‎поскольку‏ ‎оно ‎исходило‏ ‎от ‎Пекина,‏ ‎в‏ ‎целом ‎вряд‏ ‎ли ‎ценилось ‎столетие ‎тому ‎назад‏ ‎вьетнамскими ‎правителями‏ ‎так‏ ‎высоко, ‎как ‎сегодня.‏ ‎Будучи ‎искусственным‏ ‎обозначением, ‎оно ‎не ‎получило‏ ‎широкого‏ ‎хождения ‎ни‏ ‎среди ‎китайцев,‏ ‎ни ‎среди ‎вьетнамцев. ‎<…> ‎То,‏ ‎что‏ ‎сегодня ‎вьетнамец‏ ‎гордо ‎защищает‏ ‎Вьет ‎Нам, ‎презрительно ‎изобретенный ‎маньчжурским‏ ‎императором‏ ‎XIX‏ ‎в., ‎заставляет‏ ‎нас ‎вспомнить‏ ‎правило ‎Ренана,‏ ‎что‏ ‎нации ‎должны‏ ‎„много ‎забыть“ ‎[„oublié ‎bien ‎des‏ ‎choses“], ‎но‏ ‎вместе‏ ‎с ‎тем, ‎что‏ ‎парадоксально, ‎напоминает‏ ‎нам ‎и ‎о ‎присущей‏ ‎национализму‏ ‎силе ‎воображения».

Навязанные‏ ‎извне ‎искусственное‏ ‎название ‎и ‎искусственный ‎письменный ‎язык‏ ‎не‏ ‎помешали ‎вьетнамской‏ ‎нации ‎по-своему‏ ‎героически ‎состояться.

Вернемся ‎к ‎вопросу ‎языка.‏ ‎При‏ ‎его‏ ‎строго ‎стандартизации,‏ ‎возможны ‎и‏ ‎многоязычные ‎нации‏ ‎(Андерсон‏ ‎показывает ‎это‏ ‎на ‎примере ‎Швейцарии). ‎Многоязычие ‎Швейцарии‏ ‎сложилось ‎на‏ ‎стыке‏ ‎стандартизированных ‎языков ‎других‏ ‎наций ‎(немецкого,‏ ‎французского ‎и ‎итальянского, ‎к‏ ‎котором‏ ‎позднее ‎добавился‏ ‎местный ‎романшский‏ ‎язык).

Наций ‎же, ‎говорящих ‎на ‎одном‏ ‎языке,‏ ‎великое ‎множество:‏ ‎от ‎Германии‏ ‎и ‎Австрии ‎до ‎широкого ‎распространения‏ ‎английского,‏ ‎французского,‏ ‎испанского ‎и‏ ‎португальского ‎языков‏ ‎в ‎качестве‏ ‎государственных‏ ‎в ‎ряде‏ ‎бывших ‎колоний.

Следующий ‎инструмент ‎стандартизации ‎—‏ ‎перепись.

Цитата: ‎«Пока‏ ‎продолжался‏ ‎колониальный ‎период, ‎категории‏ ‎переписей ‎становились‏ ‎все ‎более ‎зримо ‎и‏ ‎исключающе‏ ‎расовыми. ‎Религиозная‏ ‎идентичность, ‎в‏ ‎свою ‎очередь, ‎постепенно ‎утрачивала ‎роль‏ ‎первоочередной‏ ‎учетной ‎классификации».

Расизм‏ ‎— ‎порождение‏ ‎эпохи ‎Просвещения, ‎призванное ‎обосновать ‎претензии‏ ‎европейцев‏ ‎на‏ ‎мировое ‎господство‏ ‎и ‎оправдать‏ ‎восстановленное ‎ими‏ ‎(именно‏ ‎в ‎эпоху‏ ‎Просвещение) ‎рабство.

Цитата: «Можно ‎заметить ‎страсть ‎изготовителей‏ ‎переписи ‎к‏ ‎завершенности‏ ‎и ‎однозначности. ‎Отсюда‏ ‎их ‎нетерпимость‏ ‎к ‎множественным, ‎политически ‎„трансвеститным“,‏ ‎неясным‏ ‎и ‎изменчивым‏ ‎идентификациям. ‎Отсюда‏ ‎же ‎и ‎сопровождающая ‎каждую ‎расовую‏ ‎группу‏ ‎подкатегория ‎„другие“‏ ‎— ‎которых,‏ ‎однако, ‎ни ‎при ‎каких ‎обстоятельствах‏ ‎не‏ ‎следует‏ ‎путать ‎с‏ ‎другими ‎„другими“.‏ ‎Замысел ‎переписи‏ ‎состоит‏ ‎в ‎том,‏ ‎чтобы ‎каждый ‎в ‎нее ‎попал‏ ‎и ‎имел‏ ‎в‏ ‎ней ‎одно ‎—‏ ‎и ‎только‏ ‎одно ‎— ‎абсолютно ‎ясное‏ ‎место.‏ ‎И ‎никаких‏ ‎дробей».

Проводя ‎переписи‏ ‎населения, ‎европейские ‎колонизаторы ‎невольно ‎переносили‏ ‎на‏ ‎местное ‎население‏ ‎свои ‎коды‏ ‎мышления. ‎И ‎тем ‎самым ‎конституировали‏ ‎местные‏ ‎общества‏ ‎как ‎свое‏ ‎подобие.

Цитата: ‎«В‏ ‎прежние ‎времена‏ ‎подданные,‏ ‎подлежавшие ‎обложению‏ ‎налогами ‎и ‎обязательному ‎прохождению ‎военной‏ ‎службы, ‎обычно‏ ‎хорошо‏ ‎сознавали ‎свою ‎исчислимость;‏ ‎правитель ‎и‏ ‎подданные ‎прекрасно ‎понимали ‎друг‏ ‎друга‏ ‎в ‎этом‏ ‎вопросе, ‎пусть‏ ‎даже ‎с ‎непримиримых ‎точек ‎зрения.‏ ‎Однако‏ ‎до ‎1870‏ ‎г. ‎не‏ ‎облагаемая ‎налогами ‎и ‎не ‎подлежавшая‏ ‎призыву‏ ‎на‏ ‎военную ‎службу‏ ‎„кохинхинская“ ‎женщина‏ ‎могла ‎счастливо‏ ‎или‏ ‎несчастливо ‎прожить‏ ‎всю ‎свою ‎жизнь ‎в ‎британских‏ ‎владениях ‎на‏ ‎Малакке,‏ ‎так ‎и ‎не‏ ‎осознав, ‎что‏ ‎все ‎в ‎ее ‎жизни‏ ‎происходит‏ ‎так, ‎как‏ ‎спланировано ‎наверху.‏ ‎И ‎здесь ‎предстает ‎со ‎всей‏ ‎очевидностью‏ ‎специфичность ‎новой‏ ‎переписи. ‎Она‏ ‎пыталась ‎тщательно ‎пересчитать ‎объекты ‎своего‏ ‎воспаленного‏ ‎воображения.‏ ‎Учитывая ‎исключающий‏ ‎характер ‎системы‏ ‎классификации ‎и‏ ‎самой‏ ‎логики ‎квантификации,‏ ‎„кохинхинец“ ‎должен ‎был ‎быть ‎понят‏ ‎как ‎единичный‏ ‎экземпляр‏ ‎сводимого ‎в ‎сумму‏ ‎серийного ‎ряда‏ ‎повторимых ‎„кохинхинцев“ ‎— ‎разумеется,‏ ‎в‏ ‎территориальных ‎пределах‏ ‎государства. ‎По‏ ‎мере ‎роста ‎колониального ‎государства ‎и‏ ‎умножения‏ ‎числа ‎его‏ ‎функций ‎эта‏ ‎новая ‎демографическая ‎топография ‎все ‎глубже‏ ‎социально‏ ‎и‏ ‎институционально ‎укоренялась.‏ ‎Руководствуясь ‎собственной‏ ‎воображаемой ‎картой,‏ ‎государство‏ ‎организовывало ‎новые‏ ‎образовательные, ‎юридические, ‎здравоохранительные, ‎полицейские ‎и‏ ‎иммиграционные ‎бюрократии,‏ ‎и‏ ‎все ‎они ‎строились‏ ‎по ‎принципу‏ ‎этно-расовых ‎иерархий, ‎которые ‎между‏ ‎тем‏ ‎всегда ‎понимались‏ ‎в ‎терминах‏ ‎параллельных ‎серийных ‎рядов. ‎Прохождение ‎подчиненных‏ ‎населений‏ ‎через ‎сеть‏ ‎дифференцирующих ‎школ,‏ ‎судов, ‎клиник, ‎полицейских ‎участков ‎и‏ ‎иммиграционных‏ ‎служб‏ ‎создавало ‎те‏ ‎„привычки ‎перемещения“,‏ ‎которые ‎со‏ ‎временем‏ ‎дали ‎прежним‏ ‎фантазиям ‎государства ‎реальную ‎социальную ‎жизнь».

Перепись‏ ‎населения ‎представляет‏ ‎собой‏ ‎карту ‎того, ‎как‏ ‎ее ‎инициаторы‏ ‎воображают ‎население ‎страны. ‎Затем‏ ‎данный‏ ‎подсчет ‎населения‏ ‎на ‎базе‏ ‎воображенный ‎карты ‎порождает ‎государственную ‎политику,‏ ‎устроенную‏ ‎так, ‎как‏ ‎будто ‎полученный‏ ‎результат-карта ‎— ‎это ‎реальность. ‎И‏ ‎он‏ ‎в‏ ‎конечном ‎итоге‏ ‎становится ‎реальностью,‏ ‎потому ‎что‏ ‎госаппарат‏ ‎затачивается ‎на‏ ‎производство ‎именно ‎такого ‎(воображенного) ‎сообщества.

Основные‏ ‎этапы:

— «Она ‎пыталась‏ ‎тщательно‏ ‎пересчитать ‎объекты ‎своего‏ ‎воспаленного ‎воображения»;

— «Руководствуясь‏ ‎собственной ‎воображаемой ‎картой, ‎государство‏ ‎организовывало‏ ‎новые ‎образовательные,‏ ‎юридические, ‎здравоохранительные,‏ ‎полицейские ‎и ‎иммиграционные ‎бюрократии»;

— «Прохождение ‎подчиненных‏ ‎населений‏ ‎через ‎сеть‏ ‎дифференцирующих ‎школ,‏ ‎судов, ‎клиник, ‎полицейских ‎участков ‎и‏ ‎иммиграционных‏ ‎служб‏ ‎создавало ‎те‏ ‎„привычки ‎перемещения“,‏ ‎которые ‎со‏ ‎временем‏ ‎дали ‎прежним‏ ‎фантазиям ‎государства ‎реальную ‎социальную ‎жизнь».

Если‏ ‎в ‎случае‏ ‎колониальных‏ ‎государств ‎очевидно, ‎что‏ ‎перепись-карта ‎представляла‏ ‎собой ‎продукт ‎«воспаленного ‎воображения»‏ ‎колонизаторов,‏ ‎то ‎в‏ ‎случае ‎как‏ ‎бы ‎исторических ‎наций ‎это ‎менее‏ ‎заметно.‏ ‎Но ‎в‏ ‎конечном ‎итоге‏ ‎все ‎нации ‎построены ‎именно ‎по‏ ‎воображенной‏ ‎карте-переписи.

Серийный‏ ‎человек ‎производится‏ ‎стандартизированной ‎системой‏ ‎на ‎базе‏ ‎воображаемой‏ ‎карты-переписи.

Логотипизация

Важнейшая ‎черта‏ ‎карты ‎(уже ‎географической) ‎— ‎ее‏ ‎превращение ‎в‏ ‎знак.

Цитата:‏ ‎«Карта-как-логотип. ‎Источник ‎у‏ ‎нее ‎был‏ ‎вполне ‎невинный: ‎привычка ‎имперских‏ ‎государств‏ ‎окрашивать ‎свои‏ ‎колонии ‎на‏ ‎карте ‎в ‎имперский ‎цвет. ‎На‏ ‎имперских‏ ‎картах ‎Лондона‏ ‎для ‎британских‏ ‎колоний ‎обычно ‎использовались ‎розовый ‎и‏ ‎красный‏ ‎цвета,‏ ‎для ‎французских‏ ‎— ‎фиолетовый‏ ‎и ‎синий,‏ ‎для‏ ‎голландских ‎—‏ ‎желтый ‎и ‎коричневый ‎и ‎т.‏ ‎д. ‎Окрашенная‏ ‎таким‏ ‎образом ‎каждая ‎колония‏ ‎представала ‎как‏ ‎отдельный ‎кусочек ‎составной ‎картинки-загадки.‏ ‎Когда‏ ‎эффект ‎„картинки-загадки“‏ ‎вошел ‎в‏ ‎норму, ‎каждый ‎такой ‎„кусочек“ ‎мог‏ ‎быть‏ ‎полностью ‎отделен‏ ‎от ‎своего‏ ‎географического ‎контекста. ‎В ‎конечной ‎его‏ ‎форме‏ ‎могли‏ ‎быть ‎скопом‏ ‎удалены ‎все‏ ‎объяснительные ‎глоссы:‏ ‎линии‏ ‎долготы ‎и‏ ‎широты, ‎названия ‎мест, ‎условные ‎знаки,‏ ‎обозначающие ‎реки,‏ ‎моря‏ ‎и ‎горы, ‎и,‏ ‎наконец, ‎соседи.‏ ‎Чистый ‎знак, ‎уже ‎не‏ ‎путеводитель‏ ‎по ‎миру.‏ ‎В ‎этой‏ ‎своей ‎форме ‎карта ‎вошла ‎в‏ ‎бесконечно‏ ‎воспроизводимые ‎серии,‏ ‎став ‎пригодной‏ ‎для ‎переноса ‎на ‎плакаты, ‎официальные‏ ‎печати,‏ ‎фирменные‏ ‎бланки, ‎обложки‏ ‎журналов ‎и‏ ‎учебников, ‎скатерти‏ ‎и‏ ‎стены ‎отелей.‏ ‎Мгновенно ‎узнаваемый ‎и ‎повсюду ‎замечаемый‏ ‎логотип ‎карты‏ ‎глубоко‏ ‎внедрялся ‎в ‎массовое‏ ‎воображение, ‎формируя‏ ‎могущественный ‎символ ‎для ‎зарождающихся‏ ‎антиколониальных‏ ‎национализмов».

Карта, ‎будучи‏ ‎превращенной ‎в‏ ‎«чистый ‎знак» ‎— ‎в ‎логотип‏ ‎нации,‏ ‎лишенный ‎географических‏ ‎и ‎иных‏ ‎привязок, ‎формирует ‎сознание ‎человека.

Приведу ‎еще‏ ‎раз‏ ‎цитату‏ ‎из ‎книги,‏ ‎показывающую, ‎как‏ ‎карта-логотип ‎формирует‏ ‎сознание‏ ‎людей.

Цитата: ‎«Иначе‏ ‎говоря, ‎их ‎общий ‎опыт ‎и‏ ‎дружелюбно-состязательное ‎товарищество‏ ‎в‏ ‎школьном ‎классе ‎придавали‏ ‎картам ‎колонии,‏ ‎которые ‎они ‎изучали ‎(где‏ ‎она‏ ‎всегда ‎была‏ ‎окрашена ‎иначе,‏ ‎чем ‎британская ‎Малайя ‎или ‎американские‏ ‎Филиппины),‏ ‎территориально ‎конкретную‏ ‎воображаемую ‎реальность,‏ ‎ежедневно ‎подтверждаемую ‎акцентами ‎и ‎физиономиями‏ ‎их‏ ‎одноклассников».

Воображаемая‏ ‎история

Андерсон ‎развернуто‏ ‎показывает, ‎как‏ ‎нация ‎конструирует‏ ‎и‏ ‎легитимирует ‎себя‏ ‎путем ‎апелляции ‎к ‎древности.

Цитата: ‎«Бароны,‏ ‎навязавшие ‎Иоанну‏ ‎Плантагенету‏ ‎Великую ‎хартию, ‎не‏ ‎говорили ‎по-„английски“‏ ‎и ‎не ‎мыслили ‎себя‏ ‎„англичанами“,‏ ‎но ‎700‏ ‎лет ‎спустя‏ ‎в ‎школьных ‎классах ‎Соединенного ‎Королевства‏ ‎были‏ ‎незыблемо ‎определены‏ ‎как ‎первые‏ ‎патриоты».

Исторические ‎фигуры ‎и ‎даже ‎сообщества,‏ ‎которые‏ ‎не‏ ‎идентифицировали ‎себя‏ ‎как ‎представители‏ ‎этноса/народа/нации ‎Х‏ ‎и‏ ‎не ‎говорившие‏ ‎на ‎языке ‎Х ‎с ‎легкостью‏ ‎записываются ‎в‏ ‎великие‏ ‎герои ‎великого ‎прошлого‏ ‎нации ‎Х.

Цитата:‏ ‎«Учебники ‎английской ‎истории ‎предлагают‏ ‎вниманию‏ ‎сбивающее ‎с‏ ‎толку ‎зрелище‏ ‎великого ‎Отца-основателя, ‎которого ‎каждого ‎школьника‏ ‎учат‏ ‎называть ‎Вильгельмом‏ ‎Завоевателем. ‎Тому‏ ‎же ‎ребенку ‎не ‎сообщают, ‎что‏ ‎Вильгельм‏ ‎не‏ ‎говорил ‎по-английски‏ ‎и, ‎по‏ ‎правде ‎говоря,‏ ‎вообще‏ ‎не ‎мог‏ ‎на ‎нем ‎говорить, ‎поскольку ‎английского‏ ‎языка ‎в‏ ‎то‏ ‎время ‎еще ‎не‏ ‎было; ‎не‏ ‎говорят ‎ребенку ‎и ‎о‏ ‎том,‏ ‎„Завоевателем“ ‎чего‏ ‎он ‎был.‏ ‎Ибо ‎единственно ‎мыслимым ‎современным ‎ответом‏ ‎было‏ ‎бы: ‎„Завоевателем‏ ‎англичан“, ‎—‏ ‎что ‎превратило ‎бы ‎старого ‎норманнского‏ ‎хищника‏ ‎во‏ ‎всего ‎лишь‏ ‎более ‎удачливого‏ ‎предшественника ‎Наполеона‏ ‎и‏ ‎Гитлера».

Андерсон ‎приводит‏ ‎ряд ‎примеров ‎подобного ‎лицемерия ‎в‏ ‎формировании ‎национальной‏ ‎мифологии.‏ ‎Уверен, ‎любой ‎из‏ ‎нас ‎может‏ ‎дополнить ‎данный ‎перечень. ‎Но‏ ‎не‏ ‎только ‎исторические‏ ‎фигуры ‎прошлого‏ ‎«национализируются» ‎постфактум. ‎Охотно ‎записывались ‎в‏ ‎нации‏ ‎и ‎правящие‏ ‎династии, ‎ранее‏ ‎бывшие ‎помазанниками ‎Бога, ‎а ‎не‏ ‎членами‏ ‎того‏ ‎или ‎иного‏ ‎этноса.

Цитата: ‎«Романовы‏ ‎открыли, ‎что‏ ‎они‏ ‎великороссы, ‎Ганноверы‏ ‎— ‎что ‎они ‎англичане, ‎Гогенцоллерны‏ ‎— ‎что‏ ‎они‏ ‎немцы, ‎а ‎их‏ ‎кузены ‎с‏ ‎несколько ‎бόльшими ‎затруднениями ‎превращались‏ ‎в‏ ‎румын, ‎греков‏ ‎и ‎т.‏ ‎д. ‎С ‎одной ‎стороны, ‎эти‏ ‎новые‏ ‎идентификации ‎укрепляли‏ ‎легитимности, ‎которые‏ ‎в ‎эпоху ‎капитализма, ‎скептицизма ‎и‏ ‎науки‏ ‎все‏ ‎менее ‎и‏ ‎менее ‎могли‏ ‎опираться ‎на‏ ‎мнимую‏ ‎священность ‎и‏ ‎одну ‎только ‎древность. ‎С ‎другой‏ ‎стороны, ‎они‏ ‎создавали‏ ‎новые ‎опасности. ‎Когда‏ ‎кайзер ‎Вильгельм‏ ‎II ‎назвал ‎себя ‎„немцем‏ ‎номер‏ ‎один“, ‎он‏ ‎неявно ‎признал‏ ‎тем ‎самым, ‎что ‎является ‎одним‏ ‎из‏ ‎многих ‎ему‏ ‎подобных, ‎выполняет‏ ‎представительскую ‎функцию».

Это ‎уже ‎была ‎суета‏ ‎на‏ ‎обломках‏ ‎сакральной ‎монархической‏ ‎власти.

Важнейшую ‎роль‏ ‎в ‎формировании‏ ‎нации‏ ‎играет ‎превращение‏ ‎истории ‎в ‎национальный ‎музей.

Цитата: «Музеи ‎и‏ ‎музеизирующее ‎воображение‏ ‎в‏ ‎глубине ‎своей ‎политичны».

Политически‏ ‎воображаемый ‎музей‏ ‎конституирует ‎политическое ‎воображаемое ‎сообщество.

Цитата:‏ ‎«Множилось‏ ‎число ‎европейцев,‏ ‎родившихся ‎в‏ ‎Юго-Восточной ‎Азии ‎и ‎склонных ‎считать‏ ‎ее‏ ‎своей ‎родиной.‏ ‎Монументальная ‎археология,‏ ‎все ‎больше ‎связываясь ‎с ‎туризмом,‏ ‎позволяла‏ ‎государству‏ ‎предстать ‎в‏ ‎роли ‎защитника‏ ‎обобщенной, ‎но‏ ‎в‏ ‎то ‎же‏ ‎время ‎местной ‎Традиции. ‎Старые ‎священные‏ ‎места ‎должны‏ ‎были‏ ‎быть ‎инкорпорированы ‎в‏ ‎карту ‎колонии,‏ ‎а ‎их ‎древний ‎престиж‏ ‎(который‏ ‎в ‎случае‏ ‎его ‎исчезновения,‏ ‎как ‎часто ‎и ‎обстояло ‎дело,‏ ‎государство‏ ‎было ‎призвано‏ ‎возродить) ‎должен‏ ‎был ‎быть ‎перенесен ‎на ‎картографов.‏ ‎Эту‏ ‎парадоксальную‏ ‎ситуацию ‎прекрасно‏ ‎иллюстрирует ‎тот‏ ‎факт, ‎что‏ ‎восстановленные‏ ‎памятники ‎часто‏ ‎были ‎окружены ‎изящно ‎выложенными ‎газонами‏ ‎и ‎неизменно‏ ‎были‏ ‎оборудованы ‎расставленными ‎тут‏ ‎и ‎там‏ ‎пояснительными ‎табличками, ‎полными ‎всевозможных‏ ‎дат.‏ ‎Более ‎того,‏ ‎памятники ‎эти‏ ‎следовало ‎держать ‎безлюдными; ‎попасть ‎в‏ ‎них‏ ‎могли ‎только‏ ‎проезжие ‎туристы‏ ‎(и, ‎по ‎мере ‎возможности, ‎там‏ ‎не‏ ‎должно‏ ‎было ‎быть‏ ‎никаких ‎религиозных‏ ‎церемоний ‎или‏ ‎паломничеств).‏ ‎Превращенные ‎таким‏ ‎образом ‎в ‎музеи, ‎они ‎вернулись‏ ‎к ‎жизни‏ ‎в‏ ‎новом ‎качестве ‎—‏ ‎как ‎регалии‏ ‎светского ‎колониального ‎государства».

Религиозный ‎памятник‏ ‎в‏ ‎светском ‎музее‏ ‎является ‎знаком,‏ ‎указывающим ‎не ‎на ‎религию, ‎а‏ ‎на‏ ‎величие ‎светской‏ ‎нации. ‎В‏ ‎этом ‎парадоксе ‎заключается ‎сила ‎нации,‏ ‎которая‏ ‎подчиняет‏ ‎историю ‎своей‏ ‎интерпретации, ‎превращая‏ ‎исторические ‎памятники‏ ‎в‏ ‎знаки, ‎указывающие‏ ‎не ‎на ‎историю, ‎а ‎на‏ ‎себя ‎(на‏ ‎нацию).‏ ‎Нечто ‎подобное ‎сейчас‏ ‎пытаются ‎проделать‏ ‎в ‎Белоруссии ‎с ‎памятниками‏ ‎Великой‏ ‎Отечественной ‎войны.

Цитата:‏ ‎«Но, ‎как‏ ‎было ‎отмечено ‎выше, ‎характерной ‎особенностью‏ ‎инструментов‏ ‎этого ‎светского‏ ‎государства ‎была‏ ‎бесконечная ‎воспроизводимость, ‎ставшая ‎возможной ‎в‏ ‎техническом‏ ‎плане‏ ‎благодаря ‎печати‏ ‎и ‎фотографии,‏ ‎а ‎в‏ ‎политико-культурном‏ ‎плане ‎—‏ ‎благодаря ‎неверию ‎самих ‎правителей ‎в‏ ‎реальную ‎святость‏ ‎местных‏ ‎достопримечательностей».

Не ‎только ‎правители,‏ ‎но ‎и‏ ‎нация ‎в ‎целом, ‎на‏ ‎мой‏ ‎взгляд, ‎не‏ ‎верит ‎в‏ ‎сакральность ‎древности, ‎к ‎которой ‎она‏ ‎апеллирует.‏ ‎Потому ‎она‏ ‎с ‎такой‏ ‎легкостью ‎и ‎наглостью ‎интерпретирует ‎древние‏ ‎памятники‏ ‎как‏ ‎знаки, ‎призванные‏ ‎придать ‎сакральность/легитимность‏ ‎самой ‎нации.

Цитата:‏ ‎«Ярким‏ ‎примером ‎служит‏ ‎серия ‎живописных ‎полотен ‎с ‎изображением‏ ‎эпизодов ‎национальной‏ ‎истории,‏ ‎заказанная ‎в ‎50-е‏ ‎годы ‎Министерством‏ ‎образования ‎Индонезии. ‎Эти ‎картины‏ ‎должны‏ ‎были ‎быть‏ ‎запущены ‎в‏ ‎массовое ‎производство ‎и ‎разосланы ‎по‏ ‎всем‏ ‎начальным ‎школам;‏ ‎повсюду ‎на‏ ‎стенах ‎школьных ‎классов ‎юные ‎индонезийцы‏ ‎должны‏ ‎были‏ ‎видеть ‎визуальные‏ ‎репрезентации ‎прошлого‏ ‎своей ‎страны.‏ ‎Большинство‏ ‎задних ‎планов‏ ‎было ‎выполнено ‎в ‎предсказуемом ‎сентиментально-натуралистическом‏ ‎стиле ‎коммерческого‏ ‎искусства‏ ‎начала ‎ХХ ‎в.,‏ ‎человеческие ‎же‏ ‎фигуры ‎были ‎взяты ‎либо‏ ‎с‏ ‎музейных ‎диорам‏ ‎колониальной ‎эпохи,‏ ‎либо ‎из ‎псевдоисторических ‎представлений ‎народного‏ ‎театра‏ ‎ваянг ‎оранг.‏ ‎Наибольший ‎интерес‏ ‎из ‎всей ‎серии ‎представляла, ‎однако,‏ ‎картина,‏ ‎предлагавшая‏ ‎детям ‎репрезентацию‏ ‎Боробудура. ‎Этот‏ ‎колоссальный ‎памятник‏ ‎с‏ ‎его ‎504‏ ‎образами ‎Будды, ‎1460 ‎сюжетными ‎и‏ ‎1212 ‎декоративными‏ ‎каменными‏ ‎плитами ‎есть ‎поистине‏ ‎фантастическая ‎сокровищница‏ ‎древней ‎яванской ‎скульптуры. ‎Однако‏ ‎это‏ ‎чудо ‎в‏ ‎период ‎его‏ ‎величия ‎(IX ‎в.) ‎многоуважаемый ‎художник‏ ‎изображает‏ ‎поучительно ‎своевольно.‏ ‎Боробудур ‎предстает‏ ‎полностью ‎выкрашенным ‎в ‎белый ‎цвет;‏ ‎в‏ ‎нем‏ ‎нет ‎и‏ ‎следа ‎какой‏ ‎бы ‎то‏ ‎ни‏ ‎было ‎скульптуры.‏ ‎Он ‎окружен ‎ухоженными ‎лужайками ‎и‏ ‎тенистыми ‎аллеями‏ ‎—‏ ‎и ‎нигде ‎ни‏ ‎единой ‎души36.‏ ‎Кто-то, ‎возможно, ‎сказал ‎бы,‏ ‎что‏ ‎эта ‎пустынность‏ ‎отражает ‎неловкость‏ ‎современного ‎мусульманского ‎художника ‎перед ‎лицом‏ ‎древней‏ ‎буддийской ‎реальности.‏ ‎Однако ‎я‏ ‎предполагаю, ‎что ‎на ‎самом ‎деле‏ ‎мы‏ ‎видим‏ ‎здесь ‎прямое‏ ‎наследие ‎колониальной‏ ‎археологии: ‎Боробудур‏ ‎как‏ ‎государственную ‎регалию‏ ‎и ‎как ‎логотип ‎„ну, ‎конечно‏ ‎же, ‎это‏ ‎он“.‏ ‎Боробудур, ‎еще ‎более‏ ‎могущественный ‎в‏ ‎качестве ‎знака ‎национальной ‎идентичности‏ ‎в‏ ‎силу ‎осознания‏ ‎каждым ‎человеком‏ ‎его ‎местоположения ‎в ‎бесконечном ‎ряду‏ ‎идентичных‏ ‎Боробудуров».

Исторические ‎памятники‏ ‎с ‎нацией‏ ‎фактически ‎связывает ‎лишь ‎археология, ‎пишет‏ ‎Андерсон.‏ ‎Инкорпорирование‏ ‎же ‎памятников‏ ‎в ‎национальное‏ ‎сознание ‎подразумевает‏ ‎их‏ ‎превращение ‎в‏ ‎логотипы/знаки, ‎указывающие ‎на ‎нацию.

Цитата: ‎«Воспринимаясь‏ ‎в ‎рамках‏ ‎этого‏ ‎профанного ‎ряда, ‎каждая‏ ‎руина ‎становилась‏ ‎доступной ‎для ‎обследования ‎и‏ ‎бесконечного‏ ‎копирования. ‎В‏ ‎то ‎время‏ ‎как ‎археологическая ‎служба ‎колониального ‎государства‏ ‎создавала‏ ‎техническую ‎возможность‏ ‎монтировать ‎этот‏ ‎ряд ‎в ‎картографической ‎и ‎фотографической‏ ‎форме,‏ ‎само‏ ‎государство ‎смогло‏ ‎отнестись ‎к‏ ‎этому ‎ряду‏ ‎в‏ ‎перспективе ‎исторического‏ ‎времени ‎как ‎к ‎альбому ‎своих‏ ‎предков. ‎Ни‏ ‎конкретный‏ ‎Боробудур, ‎ни ‎конкретный‏ ‎Паган ‎никогда‏ ‎не ‎имели ‎при ‎этом‏ ‎ключевого‏ ‎значения: ‎государство‏ ‎не ‎проявляло‏ ‎к ‎ним ‎серьезного ‎интереса; ‎его‏ ‎связывала‏ ‎с ‎ними‏ ‎только ‎археология.‏ ‎Воспроизводимые ‎серийные ‎ряды, ‎однако, ‎создавали‏ ‎ту‏ ‎историческую‏ ‎глубину ‎поля,‏ ‎которую ‎с‏ ‎легкостью ‎унаследовали‏ ‎постколониальные‏ ‎правопреемники ‎колониальных‏ ‎государств. ‎Конечным ‎логическим ‎результатом ‎был‏ ‎логотип ‎(будь‏ ‎то‏ ‎„Пагана“ ‎или ‎„Филиппин“‏ ‎— ‎почти‏ ‎без ‎разницы), ‎который ‎самόй‏ ‎своей‏ ‎незаполненностью, ‎бесконтекстностью,‏ ‎визуальной ‎запоминаемостью‏ ‎и ‎бесконечной ‎воспроизводимостью ‎в ‎любом‏ ‎направлении‏ ‎свел ‎перепись‏ ‎и ‎карту‏ ‎в ‎едином ‎нерасторжимом ‎объятии».

Итого

Нация ‎представляет‏ ‎собой‏ ‎продукт‏ ‎эпохи ‎Просвещения,‏ ‎ее ‎появление‏ ‎стало ‎возможно‏ ‎только‏ ‎после ‎перехода‏ ‎из ‎мира ‎религиозной ‎вертикали ‎в‏ ‎мир ‎пустой‏ ‎горизонтали.‏ ‎То ‎есть ‎после‏ ‎перехода ‎от‏ ‎премодерна ‎к ‎модерну.

Нация ‎является‏ ‎воображаемым‏ ‎сообществом. ‎Что‏ ‎не ‎лишает‏ ‎ее ‎легитимности, ‎так ‎как, ‎делая‏ ‎следующий‏ ‎шаг, ‎мы‏ ‎обнаруживаем ‎любое‏ ‎сообщество ‎в ‎качестве ‎воображаемого.

Нация ‎конституируется‏ ‎при‏ ‎помощи:

— четко‏ ‎очерченных ‎границ‏ ‎и ‎суверенитета‏ ‎государства ‎в‏ ‎пределах‏ ‎этих ‎границ.‏ ‎Что ‎делает ‎нацию ‎строго ‎светским‏ ‎явлением, ‎так‏ ‎как‏ ‎суверенитет ‎в ‎конечном‏ ‎итоге ‎подразумевает‏ ‎суверенитет ‎национального ‎государства ‎по‏ ‎отношению‏ ‎к ‎Богу;

— производства‏ ‎серийного ‎индивида,‏ ‎спроектированного ‎на ‎базе ‎воображенной ‎карты-переписи;

— широкого‏ ‎проникновения‏ ‎массмедиа, ‎позволяющего‏ ‎постоянно, ‎каждое‏ ‎мгновение, ‎воображать ‎и ‎репрезентировать ‎нацию;

— общих‏ ‎ритуалах‏ ‎(от‏ ‎оставшегося ‎в‏ ‎прошлом ‎чтении‏ ‎газет ‎до‏ ‎пения‏ ‎гимна). ‎Цитата: «Возьмем‏ ‎для ‎примера ‎исполнение ‎национальных ‎гимнов‏ ‎по ‎случаю‏ ‎национальных‏ ‎праздников. ‎<…> ‎Насколько‏ ‎бескорыстным ‎выглядит‏ ‎это ‎пение ‎в ‎унисон!‏ ‎Когда‏ ‎мы ‎сознаем,‏ ‎что ‎другие‏ ‎поют ‎эти ‎песни ‎точно ‎тогда‏ ‎же,‏ ‎когда ‎и‏ ‎мы, ‎и‏ ‎точно ‎так ‎же, ‎как ‎мы,‏ ‎у‏ ‎нас‏ ‎нет ‎ни‏ ‎малейшего ‎представления‏ ‎о ‎том,‏ ‎кто‏ ‎такие ‎эти‏ ‎люди ‎и ‎даже ‎где ‎—‏ ‎за ‎пределами‏ ‎нашей‏ ‎слышимости ‎— ‎они‏ ‎поют. ‎Ничто‏ ‎не ‎связывает ‎всех ‎нас,‏ ‎кроме‏ ‎воображаемого ‎звука».

— воображение‏ ‎истории ‎нации,‏ ‎путем ‎вольного ‎(воображаемого) ‎включения ‎в‏ ‎нее‏ ‎любых ‎исторических‏ ‎персоналий, ‎сообществ‏ ‎и ‎деяний;

— логотипизация ‎сознания ‎серийного ‎человека,‏ ‎путем‏ ‎построения‏ ‎системы ‎знаков/логотипов,‏ ‎указывающих ‎не‏ ‎на ‎свое‏ ‎формальное‏ ‎содержание ‎(не‏ ‎на ‎историю ‎сакрального ‎памятника ‎или‏ ‎не ‎на‏ ‎географическую‏ ‎карту), ‎а ‎на‏ ‎нацию.

Границы, ‎серийное‏ ‎производство ‎и ‎знак ‎позволяют‏ ‎сознать‏ ‎нацию.

Нация ‎может‏ ‎быть ‎подчеркнуто‏ ‎выдуманной ‎(воображенной) ‎во ‎всех ‎своих‏ ‎элементах.‏ ‎Она ‎может‏ ‎иметь ‎выдуманный‏ ‎/ ‎искусственно ‎сконструированный ‎язык, ‎выдуманное‏ ‎/‏ ‎навязанное‏ ‎извне ‎название,‏ ‎выдуманную ‎историю‏ ‎(это ‎обязательно),‏ ‎выдуманные‏ ‎/ ‎навязанные‏ ‎извне ‎границы. ‎И ‎при ‎этом‏ ‎состояться.

Но ‎если‏ ‎мы‏ ‎сосредоточимся ‎не ‎на‏ ‎выпуклых ‎деталях,‏ ‎а ‎на ‎существе ‎вопроса,‏ ‎то‏ ‎обнаружим, ‎что‏ ‎нация ‎—‏ ‎это ‎воображаемое ‎сообщество, ‎призванное ‎сокрыть‏ ‎пустоту‏ ‎в ‎бытии.‏ ‎То ‎есть‏ ‎выдуманное ‎целиком.

Читать: 24+ мин
logo Андрей Малахов

Смерть. Барт

Ролан ‎Барт‏ ‎(1915-1980) ‎является ‎одним ‎из ‎наиболее‏ ‎известных ‎французских‏ ‎структуралистов‏ ‎и ‎постструктуралистов. ‎Барт‏ ‎закончил ‎филологический‏ ‎факультет ‎Сорбонны, ‎был ‎одним‏ ‎из‏ ‎основателей ‎Античной‏ ‎театральной ‎труппы‏ ‎университета. ‎Затем ‎увлечение ‎Барта ‎театром‏ ‎перерастет‏ ‎в ‎знакомство‏ ‎с ‎немецким‏ ‎коммунистическим ‎драматургом ‎Бертольтом ‎Брехтом, ‎оказавшем‏ ‎на‏ ‎него‏ ‎большое ‎влияние.‏ ‎«[Брехт] ‎продолжает‏ ‎и ‎поныне‏ ‎оставаться‏ ‎для ‎меня‏ ‎актуальным. ‎Это ‎был ‎марксист, ‎размышлявший‏ ‎об ‎эффектах‏ ‎знака:‏ ‎редкий ‎случай», — писал ‎Барт‏ ‎в ‎1971‏ ‎году.

Как ‎уже ‎видно ‎из‏ ‎представленной‏ ‎цитаты, ‎Барт‏ ‎с ‎молодых‏ ‎лет ‎был ‎марксистом. ‎Важно, ‎что‏ ‎марксизм‏ ‎не ‎просто‏ ‎факт ‎биографии‏ ‎Барта, ‎а ‎интенция ‎его ‎работ.‏ ‎Барт‏ ‎стремился‏ ‎«марксизировать ‎экзистенциализм»,‏ ‎освободив ‎письмо‏ ‎как ‎третье‏ ‎«измерение»‏ ‎текста. ‎Здесь‏ ‎явственно ‎ощущается ‎отсылка ‎к ‎третьему‏ ‎сословию. ‎Первые‏ ‎два‏ ‎— ‎это ‎язык‏ ‎и ‎стиль‏ ‎автора. ‎Письму ‎же ‎(что‏ ‎под‏ ‎ним ‎имеется‏ ‎в ‎виду‏ ‎см. ‎далее) ‎была ‎предписана ‎роль‏ ‎пролетариата,‏ ‎который ‎должен‏ ‎быть ‎освобожден.

Выражая‏ ‎данный ‎освободительный ‎посыл, ‎Ролан ‎Барт‏ ‎написал‏ ‎свое‏ ‎знаменитое ‎эссе‏ ‎«Смерть ‎автора»‏ ‎(1967 ‎год).‏ ‎По‏ ‎существу, ‎это‏ ‎манифест ‎постмодерна, ‎включающий ‎в ‎себя‏ ‎емкое ‎изложение‏ ‎истории‏ ‎европейской ‎философской ‎мысли.‏ ‎Я ‎предлагаю‏ ‎прочесть ‎этот ‎манифест ‎Барта‏ ‎именно‏ ‎как ‎манифест.‏ ‎Не ‎как‏ ‎развернутое ‎доказательство, ‎не ‎как ‎философский‏ ‎трактат,‏ ‎а ‎как‏ ‎манифест, ‎в‏ ‎котором ‎сжато ‎излагаются ‎основные ‎положения,‏ ‎уже‏ ‎имевшие‏ ‎место ‎быть‏ ‎в ‎дискурсе.

Смерть‏ ‎автора

Цитата ‎(здесь‏ ‎и‏ ‎далее ‎перевод‏ ‎С. ‎Н. ‎Зенкина): ‎«Бальзак ‎в‏ ‎новелле ‎„Сарразин“‏ ‎пишет‏ ‎такую ‎фразу, ‎говоря‏ ‎о ‎переодетом‏ ‎женщиной ‎кастрате: ‎„То ‎была‏ ‎истинная‏ ‎женщина, ‎со‏ ‎всеми ‎ее‏ ‎внезапными ‎страхами, ‎необъяснимыми ‎причудами, ‎инстинктивными‏ ‎тревогами,‏ ‎беспричинными ‎дерзостями,‏ ‎задорными ‎выходками‏ ‎и ‎пленительной ‎тонкостью ‎чувств“. ‎Кто‏ ‎говорит‏ ‎так?‏ ‎Может ‎быть,‏ ‎герой ‎новеллы,‏ ‎старающийся ‎не‏ ‎замечать‏ ‎под ‎обличьем‏ ‎женщины ‎кастрата? ‎Или ‎Бальзак-индивид, ‎рассуждающий‏ ‎о ‎женщине‏ ‎на‏ ‎основании ‎своего ‎личного‏ ‎опыта? ‎Или‏ ‎Бальзак-писатель, ‎исповедующий ‎„литературные“ ‎представления‏ ‎о‏ ‎женской ‎натуре?‏ ‎Или ‎же‏ ‎это ‎общечеловеческая ‎мудрость? ‎А ‎может‏ ‎быть,‏ ‎романтическая ‎психология?‏ ‎Узнать ‎это‏ ‎нам ‎никогда ‎не ‎удастся, ‎по‏ ‎той‏ ‎причине,‏ ‎что ‎в‏ ‎письме ‎как‏ ‎раз ‎и‏ ‎уничтожается‏ ‎всякое ‎понятие‏ ‎о ‎голосе, ‎об ‎источнике».

Барт ‎начинает‏ ‎свое ‎эссе‏ ‎с‏ ‎провокации, ‎отсылающей ‎к‏ ‎теме ‎гомосексуализма‏ ‎и ‎смены ‎гендерных ‎ролей‏ ‎(в‏ ‎1967 ‎году,‏ ‎когда ‎было‏ ‎опубликовано ‎эссе, ‎это ‎была ‎именно‏ ‎провокация,‏ ‎а ‎не‏ ‎обыденное ‎высказывание,‏ ‎как ‎сегодня). ‎Но ‎провокативный ‎заход‏ ‎лишь‏ ‎иллюстрация‏ ‎основной ‎темы,‏ ‎которая ‎заключается‏ ‎в ‎том,‏ ‎что‏ ‎«в ‎письме‏ ‎как ‎раз ‎и ‎уничтожается ‎всякое‏ ‎понятие ‎о‏ ‎голосе,‏ ‎об ‎источнике».

Цитата: ‎«Письмо‏ ‎— ‎та‏ ‎область ‎неопределенности, ‎неоднородности ‎и‏ ‎уклончивости,‏ ‎где ‎теряются‏ ‎следы ‎нашей‏ ‎субъективности, ‎черно-белый ‎лабиринт, ‎где ‎исчезает‏ ‎всякая‏ ‎самотождественность, ‎и‏ ‎в ‎первую‏ ‎очередь ‎телесная ‎тождественность ‎пишущего».

Письмо ‎—‏ ‎это‏ ‎область,‏ ‎в ‎которой‏ ‎нет ‎субъекта‏ ‎(и, ‎соответственно,‏ ‎объекта).‏ ‎Таким ‎образом,‏ ‎освобождение ‎«третьего ‎сословия» ‎в ‎лице‏ ‎письма ‎подразумевает‏ ‎обрушение‏ ‎субъекта ‎и ‎объекта.

Цитата:‏ ‎«Очевидно, ‎так‏ ‎было ‎всегда: ‎если ‎о‏ ‎чем-либо‏ ‎рассказывается ‎ради‏ ‎самого ‎рассказа,‏ ‎а ‎не ‎ради ‎прямого ‎воздействия‏ ‎на‏ ‎действительность, ‎то‏ ‎есть, ‎в‏ ‎конечном ‎счете, ‎вне ‎какой-либо ‎функции,‏ ‎кроме‏ ‎символической‏ ‎деятельности ‎как‏ ‎таковой, ‎—‏ ‎то ‎голос‏ ‎отрывается‏ ‎от ‎своего‏ ‎источника, ‎для ‎автора ‎наступает ‎смерть,‏ ‎и ‎здесь-то‏ ‎начинается‏ ‎письмо».

Письмо ‎без ‎субъекта‏ ‎и ‎объекта‏ ‎было ‎всегда. ‎То ‎есть‏ ‎субъекта‏ ‎и ‎объекта‏ ‎не ‎было‏ ‎никогда. ‎Любая ‎парадигма ‎подразумевает ‎тезисы‏ ‎«всегда»‏ ‎и ‎«никогда».‏ ‎Модерн, ‎приходя‏ ‎на ‎смену ‎премодерну, ‎сообщил ‎нам,‏ ‎что‏ ‎«Бога‏ ‎не ‎было‏ ‎никогда», ‎а‏ ‎были ‎лишь‏ ‎суеверия‏ ‎и ‎т.‏ ‎п. ‎Парадигма ‎перепрашивает ‎под ‎себя‏ ‎всю ‎историю‏ ‎человечества.

Цитата:‏ ‎«Однако ‎в ‎разное‏ ‎время ‎это‏ ‎явление ‎ощущалось ‎по-разному. ‎Так,‏ ‎в‏ ‎первобытных ‎обществах‏ ‎рассказыванием ‎занимается‏ ‎не ‎простой ‎человек, ‎а ‎специальный‏ ‎медиатор‏ ‎— ‎шаман‏ ‎или ‎сказитель;‏ ‎можно ‎восхищаться ‎разве ‎что ‎его‏ ‎„перформацией“‏ ‎(то‏ ‎есть ‎мастерством‏ ‎в ‎обращении‏ ‎с ‎повествовательным‏ ‎кодом),‏ ‎но ‎никак‏ ‎не ‎„гением"».

В ‎премодерне ‎«шаманы» ‎путем‏ ‎работы ‎с‏ ‎кодом‏ ‎определяли ‎сознание ‎подопечных‏ ‎им ‎людей.‏ ‎То ‎есть ‎создавали ‎миф,‏ ‎в‏ ‎котором ‎жило‏ ‎человечество. ‎«Шаман»‏ ‎— ‎это ‎автор.

Цитата: ‎«Фигура ‎автора‏ ‎принадлежит‏ ‎новому ‎времени;‏ ‎по-видимому, ‎она‏ ‎формировалась ‎нашим ‎обществом ‎по ‎мере‏ ‎того,‏ ‎как‏ ‎с ‎окончанием‏ ‎средних ‎веков‏ ‎это ‎общество‏ ‎стало‏ ‎открывать ‎для‏ ‎себя ‎(благодаря ‎английскому ‎эмпиризму, ‎французскому‏ ‎рационализму ‎и‏ ‎принципу‏ ‎личной ‎веры, ‎утвержденному‏ ‎Реформацией) ‎достоинство‏ ‎индивида, ‎или, ‎выражаясь ‎более‏ ‎высоким‏ ‎слогом, ‎„человеческой‏ ‎личности"».

Индивид ‎есть‏ ‎продукт ‎модерна. ‎То, ‎что ‎мы‏ ‎понимаем‏ ‎под ‎«человеческой‏ ‎личностью» ‎—‏ ‎продукт ‎модерна. ‎При ‎этом ‎индивид‏ ‎убежден,‏ ‎что‏ ‎он ‎был‏ ‎всегда ‎(см.‏ ‎про ‎перепрошивку‏ ‎модерном‏ ‎трактовки ‎всей‏ ‎человеческой ‎истории) ‎и ‎по ‎большому‏ ‎счету ‎убежден,‏ ‎что‏ ‎он ‎будет ‎всегда.

Цитата:‏ ‎«Логично ‎поэтому,‏ ‎что ‎в ‎области ‎литературы‏ ‎„личность“‏ ‎автора ‎получила‏ ‎наибольшее ‎признание‏ ‎в ‎позитивизме, ‎который ‎подытоживал ‎и‏ ‎доводил‏ ‎до ‎конца‏ ‎идеологию ‎капитализма».

Наибольшее‏ ‎признание ‎личности ‎представляет ‎собой ‎«доведенную‏ ‎до‏ ‎конца‏ ‎идеологию» ‎капитализма.‏ ‎То ‎есть‏ ‎финальное ‎воплощение‏ ‎индивида‏ ‎— ‎это‏ ‎буржуа.

Цитата: ‎«Автор ‎и ‎поныне ‎царит‏ ‎в ‎учебниках‏ ‎истории‏ ‎литературы, ‎в ‎биографиях‏ ‎писателей, ‎в‏ ‎журнальных ‎интервью ‎и ‎в‏ ‎сознании‏ ‎самих ‎литераторов,‏ ‎пытающихся ‎соединить‏ ‎свою ‎личность ‎и ‎творчество ‎в‏ ‎форме‏ ‎интимного ‎дневника.‏ ‎В ‎средостении‏ ‎того ‎образа ‎литературы, ‎что ‎бытует‏ ‎в‏ ‎нашей‏ ‎культуре, ‎безраздельно‏ ‎царит ‎автор,‏ ‎его ‎личность,‏ ‎история‏ ‎его ‎жизни,‏ ‎его ‎вкусы ‎и ‎страсти; ‎для‏ ‎критики ‎обычно‏ ‎и‏ ‎по ‎сей ‎день‏ ‎все ‎творчество‏ ‎Бодлера ‎— ‎в ‎его‏ ‎житейской‏ ‎несостоятельности, ‎все‏ ‎творчество ‎Ван‏ ‎Гога ‎— ‎в ‎его ‎душевной‏ ‎болезни,‏ ‎все ‎творчество‏ ‎Чайковского ‎—‏ ‎в ‎его ‎пороке; ‎объяснение ‎произведения‏ ‎всякий‏ ‎раз‏ ‎ищут ‎в‏ ‎создавшем ‎его‏ ‎человеке, ‎как‏ ‎будто‏ ‎в ‎конечном‏ ‎счете ‎сквозь ‎более ‎или ‎менее‏ ‎прозрачную ‎аллегоричность‏ ‎вымысла‏ ‎нам ‎всякий ‎раз‏ ‎„исповедуется“ ‎голос‏ ‎одного ‎и ‎того ‎же‏ ‎человека‏ ‎— ‎автора».

Барт‏ ‎пишет, ‎что‏ ‎в ‎восприятии ‎литературы ‎продолжает ‎царить‏ ‎автор,‏ ‎хотя ‎там‏ ‎его ‎нет.‏ ‎Автора ‎— ‎нет.

Цитата: ‎«Хотя ‎власть‏ ‎Автора‏ ‎все‏ ‎еще ‎очень‏ ‎сильна ‎(новая‏ ‎критика ‎зачастую‏ ‎лишь‏ ‎укрепляла ‎ее),‏ ‎несомненно ‎и ‎то, ‎что ‎некоторые‏ ‎писатели ‎уже‏ ‎давно‏ ‎пытались ‎ее ‎поколебать.‏ ‎Во ‎Франции‏ ‎первым ‎был, ‎вероятно, ‎[французский‏ ‎„проклятый‏ ‎поэт“ ‎Стефан]‏ ‎Малларме, ‎в‏ ‎полной ‎мере ‎увидевший ‎и ‎предвидевший‏ ‎необходимость‏ ‎поставить ‎сам‏ ‎язык ‎на‏ ‎место ‎того, ‎кто ‎считался ‎его‏ ‎владельцем.‏ ‎Малларме‏ ‎полагает ‎—‏ ‎и ‎это‏ ‎совпадает ‎с‏ ‎нашим‏ ‎нынешним ‎представлением,‏ ‎— ‎что ‎говорит ‎не ‎автор,‏ ‎а ‎язык‏ ‎как‏ ‎таковой; ‎письмо ‎есть‏ ‎изначально ‎обезличенная‏ ‎деятельность ‎(эту ‎обезличенность ‎ни‏ ‎в‏ ‎коем ‎случае‏ ‎нельзя ‎путать‏ ‎с ‎выхолащивающей ‎объективностью ‎писателя-реалиста), ‎позволяющая‏ ‎добиться‏ ‎того, ‎что‏ ‎уже ‎не‏ ‎„я“, ‎а ‎сам ‎язык ‎действует,‏ ‎„перформирует“;‏ ‎суть‏ ‎всей ‎поэтики‏ ‎Малларме ‎в‏ ‎том, ‎чтобы‏ ‎устранить‏ ‎автора, ‎заменив‏ ‎его ‎письмом, ‎— ‎а ‎это‏ ‎значит, ‎как‏ ‎мы‏ ‎увидим, ‎восстановить ‎в‏ ‎правах ‎читателя».

Освобождение‏ ‎письма ‎требует ‎смерти ‎автора,‏ ‎в‏ ‎условиях ‎которой‏ ‎«сам ‎язык‏ ‎действует». ‎То ‎есть ‎теперь ‎не‏ ‎«шаман»‏ ‎кодирует ‎своего‏ ‎«читателя», ‎а‏ ‎язык ‎как ‎таковой ‎становится ‎открытым‏ ‎источником‏ ‎кода,‏ ‎что ‎позволяет‏ ‎«восстановить ‎в‏ ‎правах ‎читателя».‏ ‎Таким‏ ‎образом, ‎мы‏ ‎получаем ‎формулу: ‎смерть ‎автора ‎=‏ ‎освобождение ‎читателя.

Далее‏ ‎Барт‏ ‎описывает ‎предуготовление ‎к‏ ‎смерти ‎автора‏ ‎усилиями ‎различных ‎авторов. ‎Данное‏ ‎противоречие‏ ‎обусловлено ‎тем,‏ ‎что ‎выход‏ ‎за ‎рамки ‎индивида ‎описывают ‎и‏ ‎предуготовляют‏ ‎индивиды ‎на‏ ‎языке ‎индивидов.‏ ‎Барт ‎пытается ‎отчасти ‎выйти ‎из‏ ‎положения,‏ ‎путем‏ ‎написания ‎слова‏ ‎«Автор» ‎с‏ ‎большой ‎буквы,‏ ‎давая‏ ‎понять, ‎что‏ ‎речь ‎идет ‎о ‎явлении. ‎Для‏ ‎обозначения ‎же‏ ‎автора‏ ‎Барт ‎вводит ‎термин‏ ‎«скриптор», ‎тем‏ ‎самым ‎подчеркивая, ‎что ‎автор‏ ‎—‏ ‎не ‎Автор.

Фундаментально‏ ‎в ‎данном‏ ‎тексте ‎говорится, ‎что ‎возможность ‎высказывания‏ ‎уже‏ ‎содержится ‎в‏ ‎языке, ‎т.‏ ‎е. ‎в ‎языке ‎всё ‎уже‏ ‎сказано,‏ ‎и‏ ‎потому ‎любое‏ ‎слово ‎лишь‏ ‎цитата.

Цитата: ‎«[Французский‏ ‎поэт‏ ‎и ‎философ‏ ‎Поль] ‎Валери, ‎связанный ‎по ‎рукам‏ ‎и ‎ногам‏ ‎психологической‏ ‎теорией ‎„я“, ‎немало‏ ‎смягчил ‎идеи‏ ‎Малларме; ‎однако ‎в ‎силу‏ ‎своего‏ ‎классического ‎вкуса‏ ‎он ‎обратился‏ ‎к ‎урокам ‎риторики, ‎и ‎потому‏ ‎беспрестанно‏ ‎подвергал ‎Автора‏ ‎сомнению ‎и‏ ‎осмеянию, ‎подчеркивал ‎чисто ‎языковой ‎и‏ ‎как‏ ‎бы‏ ‎„непреднамеренный“, ‎„нечаянный“‏ ‎характер ‎его‏ ‎деятельности ‎и‏ ‎во‏ ‎всех ‎своих‏ ‎прозаических ‎книгах ‎требовал ‎признать, ‎что‏ ‎суть ‎литературы‏ ‎—‏ ‎в ‎слове, ‎всякие‏ ‎же ‎ссылки‏ ‎на ‎душевную ‎жизнь ‎писателя‏ ‎—‏ ‎не ‎более‏ ‎чем ‎суеверие.‏ ‎Даже ‎[французский ‎писатель ‎Марсель] ‎Пруст,‏ ‎при‏ ‎всем ‎видимом‏ ‎психологизме ‎его‏ ‎так ‎называемого ‎анализа ‎души, ‎открыто‏ ‎ставил‏ ‎своей‏ ‎задачей ‎предельно‏ ‎усложнить ‎—‏ ‎за ‎счет‏ ‎бесконечного‏ ‎углубления ‎в‏ ‎подробности ‎— ‎отношения ‎между ‎писателем‏ ‎и ‎его‏ ‎персонажами».

Барт‏ ‎подчеркивает, ‎что ‎возможность‏ ‎письма ‎(герой‏ ‎романа ‎берется ‎за ‎написание‏ ‎романа‏ ‎и ‎на‏ ‎этом ‎роман‏ ‎заканчивается) ‎включает ‎в ‎себя ‎всё,‏ ‎что‏ ‎может ‎быть‏ ‎написано.

Цитата: ‎«Избрав‏ ‎рассказчиком ‎не ‎того, ‎кто ‎нечто‏ ‎повидал‏ ‎и‏ ‎пережил, ‎даже‏ ‎не ‎того,‏ ‎кто ‎пишет,‏ ‎а‏ ‎того, ‎кто‏ ‎собирается ‎писать ‎(молодой ‎человек ‎в‏ ‎его ‎романе‏ ‎—‏ ‎а ‎впрочем, ‎сколько‏ ‎ему ‎лет‏ ‎и ‎кто ‎он, ‎собственно,‏ ‎такой?‏ ‎— ‎хочет‏ ‎писать, ‎но‏ ‎не ‎может ‎начать, ‎и ‎роман‏ ‎заканчивается‏ ‎как ‎раз‏ ‎тогда, ‎когда‏ ‎письмо ‎наконец ‎делается ‎возможным), ‎Пруст‏ ‎тем‏ ‎самым‏ ‎создал ‎эпопею‏ ‎современного ‎письма.‏ ‎Он ‎совершил‏ ‎коренной‏ ‎переворот: ‎вместо‏ ‎того ‎чтобы ‎описать ‎в ‎романе‏ ‎свою ‎жизнь,‏ ‎как‏ ‎это ‎часто ‎говорят,‏ ‎он ‎самую‏ ‎свою ‎жизнь ‎сделал ‎литературным‏ ‎произведением‏ ‎по ‎образцу‏ ‎своей ‎книги,‏ ‎и ‎нам ‎очевидно, ‎что ‎не‏ ‎[главный‏ ‎герой ‎романа‏ ‎„В ‎поисках‏ ‎утраченного ‎времени“, ‎прим. ‎АМ] ‎Шарлю‏ ‎списан‏ ‎с‏ ‎[французского ‎философа‏ ‎и ‎писателя‏ ‎первой ‎половины‏ ‎XVIII‏ ‎века] ‎Монтескью,‏ ‎а, ‎наоборот, ‎Монтескью ‎в ‎своих‏ ‎реально-исторических ‎поступках‏ ‎представляет‏ ‎собой ‎лишь ‎фрагмент,‏ ‎сколок, ‎нечто‏ ‎производное ‎от ‎Шарлю».

Герой ‎Пруста‏ ‎Шарлю‏ ‎писал ‎через‏ ‎столетия ‎после‏ ‎Монтескью. ‎Но ‎продемонстрированная ‎им ‎возможность‏ ‎письма‏ ‎(возможность ‎письма‏ ‎как ‎герой,‏ ‎как ‎акцент) ‎изначально ‎включает ‎в‏ ‎себя‏ ‎Монтескью‏ ‎и ‎потому‏ ‎предшествует ‎ему.

Барт‏ ‎описывает, ‎как‏ ‎философия‏ ‎и ‎лингвистика‏ ‎готовили ‎автора ‎к ‎смерти.

Цитата: ‎«Последним‏ ‎в ‎этом‏ ‎ряду‏ ‎наших ‎предшественников ‎стоит‏ ‎Сюрреализм; ‎он,‏ ‎конечно, ‎не ‎мог ‎признать‏ ‎за‏ ‎языком ‎суверенные‏ ‎права, ‎поскольку‏ ‎язык ‎есть ‎система, ‎меж ‎тем‏ ‎как‏ ‎целью ‎этого‏ ‎движения ‎было.‏ ‎в ‎духе ‎романтизма, ‎непосредственное ‎разрушение‏ ‎всяких‏ ‎кодов‏ ‎(цель ‎иллюзорная,‏ ‎ибо ‎разрушить‏ ‎код ‎невозможно,‏ ‎его‏ ‎можно ‎только‏ ‎„обыграть“); ‎зато ‎сюрреализм ‎постоянно ‎призывал‏ ‎к ‎резкому‏ ‎нарушению‏ ‎смысловых ‎ожиданий ‎(пресловутые‏ ‎„перебивы ‎смысла“),‏ ‎он ‎требовал, ‎чтобы ‎рука‏ ‎записывала‏ ‎как ‎можно‏ ‎скорее ‎то,‏ ‎о ‎чем ‎даже ‎не ‎подозревает‏ ‎голова‏ ‎(автоматическое ‎письмо),‏ ‎он ‎принимал‏ ‎в ‎принципе ‎и ‎реально ‎практиковал‏ ‎групповое‏ ‎письмо‏ ‎— ‎всем‏ ‎этим ‎он‏ ‎внес ‎свой‏ ‎вклад‏ ‎в ‎дело‏ ‎десакрализации ‎образа ‎Автора. ‎Наконец, ‎уже‏ ‎за ‎рамками‏ ‎литературы‏ ‎как ‎таковой ‎(впрочем,‏ ‎ныне ‎подобные‏ ‎разграничения ‎уже ‎изживают ‎себя)‏ ‎ценнейшее‏ ‎орудие ‎для‏ ‎анализа ‎и‏ ‎разрушения ‎фигуры ‎Автора ‎дала ‎современная‏ ‎лингвистика,‏ ‎показавшая, ‎что‏ ‎высказывание ‎как‏ ‎таковое ‎— ‎пустой ‎процесс ‎и‏ ‎превосходно‏ ‎совершается‏ ‎само ‎собой,‏ ‎так ‎что‏ ‎нет ‎нужды‏ ‎наполнять‏ ‎его ‎личностным‏ ‎содержанием ‎говорящих. ‎С ‎точки ‎зрения‏ ‎лингвистики, ‎автор‏ ‎есть‏ ‎всего ‎лишь ‎тот,‏ ‎кто ‎пишет,‏ ‎так ‎же ‎как ‎„я“‏ ‎всего‏ ‎лишь ‎тот,‏ ‎кто ‎говорит‏ ‎„я“; ‎язык ‎знает ‎„субъекта“, ‎но‏ ‎не‏ ‎„личность“, ‎и‏ ‎этого ‎субъекта,‏ ‎определяемого ‎внутри ‎речевого ‎акта ‎и‏ ‎ничего‏ ‎не‏ ‎содержащего ‎вне‏ ‎его, ‎хватает,‏ ‎чтобы ‎„вместить“‏ ‎в‏ ‎себя ‎весь‏ ‎язык, ‎чтобы ‎исчерпать ‎все ‎его‏ ‎возможности».

Если ‎субъект‏ ‎есть‏ ‎только ‎в ‎языке,‏ ‎то ‎вне‏ ‎языка ‎его ‎нет. ‎Соответственно,‏ ‎нет‏ ‎вне ‎языка‏ ‎и ‎объекта.‏ ‎А ‎что ‎есть ‎вне ‎языка?‏ ‎Как‏ ‎будто ‎бы‏ ‎ничего.

Цитата: ‎«Удаление‏ ‎Автора ‎(вслед ‎за ‎Брехтом ‎здесь‏ ‎можно‏ ‎говорить‏ ‎о ‎настоящем‏ ‎„очуждении“ ‎—‏ ‎Автор ‎делается‏ ‎меньше‏ ‎ростом, ‎как‏ ‎фигурка ‎в ‎самой ‎глубине ‎литературной‏ ‎„сцены“) ‎—‏ ‎это‏ ‎не ‎просто ‎исторический‏ ‎факт ‎или‏ ‎эффект ‎письма: ‎им ‎до‏ ‎основания‏ ‎преображается ‎весь‏ ‎современный ‎текст,‏ ‎или, ‎что ‎то ‎же ‎самое,‏ ‎ныне‏ ‎текст ‎создается‏ ‎и ‎читается‏ ‎таким ‎образом, ‎что ‎автор ‎на‏ ‎всех‏ ‎его‏ ‎уровнях ‎устраняется.‏ ‎Иной ‎стала,‏ ‎прежде ‎всего,‏ ‎временная‏ ‎перспектива. ‎Для‏ ‎тех, ‎кто ‎верит ‎в ‎Автора,‏ ‎он ‎всегда‏ ‎мыслится‏ ‎в ‎прошлом ‎по‏ ‎отношению ‎к‏ ‎его ‎книге; ‎книга ‎и‏ ‎автор‏ ‎сами ‎собой‏ ‎располагаются ‎на‏ ‎общей ‎оси, ‎ориентированной ‎между ‎до‏ ‎и‏ ‎после; ‎считается,‏ ‎что ‎Автор‏ ‎вынашивает ‎книгу, ‎то ‎есть ‎предшествует‏ ‎ей,‏ ‎мыслит,‏ ‎страдает, ‎живет‏ ‎для ‎нее,‏ ‎он ‎так‏ ‎же‏ ‎предшествует ‎своему‏ ‎произведению, ‎как ‎отец ‎сыну. ‎Что‏ ‎же ‎касается‏ ‎современного‏ ‎скриптора, ‎то ‎он‏ ‎рождается ‎одновременно‏ ‎с ‎текстом, ‎у ‎него‏ ‎нет‏ ‎никакого ‎бытия‏ ‎до ‎и‏ ‎вне ‎письма, ‎он ‎отнюдь ‎не‏ ‎тот‏ ‎субъект, ‎по‏ ‎отношению ‎к‏ ‎которому ‎его ‎книга ‎была ‎бы‏ ‎предикатом‏ ‎[указывающим‏ ‎на ‎субъект,‏ ‎прим. ‎АМ];‏ ‎остается ‎только‏ ‎одно‏ ‎время ‎—‏ ‎время ‎речевого ‎акта, ‎и ‎всякий‏ ‎текст ‎вечно‏ ‎пишется‏ ‎здесь ‎и ‎сейчас.‏ ‎Как ‎следствие‏ ‎(или ‎причина) ‎этого ‎смысл‏ ‎глагола‏ ‎писать ‎должен‏ ‎отныне ‎состоять‏ ‎не ‎в ‎том, ‎чтобы ‎нечто‏ ‎фиксировать,‏ ‎изображать, ‎„рисовать“‏ ‎(как ‎выражались‏ ‎Классики), ‎а ‎в ‎том, ‎что‏ ‎лингвисты‏ ‎вслед‏ ‎за ‎философами‏ ‎Оксфордской ‎школы‏ ‎именуют ‎перформативом‏ ‎—‏ ‎есть ‎такая‏ ‎редкая ‎глагольная ‎форма, ‎употребляемая ‎исключительно‏ ‎в ‎первом‏ ‎лице‏ ‎настоящего ‎времени, ‎в‏ ‎которой ‎акт‏ ‎высказывания ‎не ‎заключает ‎в‏ ‎себе‏ ‎иного ‎содержания‏ ‎(иного ‎высказывания),‏ ‎кроме ‎самого ‎этого ‎акта: ‎например,‏ ‎Сим‏ ‎объявляю ‎в‏ ‎устах ‎царя‏ ‎или ‎Пою ‎в ‎устах ‎древнейшего‏ ‎поэта.‏ ‎Следовательно,‏ ‎современный ‎скриптор,‏ ‎покончив ‎с‏ ‎Автором, ‎не‏ ‎может‏ ‎более ‎полагать,‏ ‎согласно ‎патетическим ‎воззрениям ‎своих ‎предшественников,‏ ‎что ‎рука‏ ‎его‏ ‎не ‎поспевает ‎за‏ ‎мыслью ‎или‏ ‎страстью ‎и ‎что ‎коли‏ ‎так,‏ ‎то ‎он,‏ ‎принимая ‎сей‏ ‎удел, ‎должен ‎сам ‎подчеркивать ‎это‏ ‎отставание‏ ‎и ‎без‏ ‎конца ‎„отделывать“‏ ‎форму ‎своего ‎произведения; ‎наоборот, ‎его‏ ‎рука,‏ ‎утратив‏ ‎всякую ‎связь‏ ‎с ‎голосом,‏ ‎совершает ‎чисто‏ ‎начертательный‏ ‎(а ‎не‏ ‎выразительный) ‎жест ‎и ‎очерчивает ‎некое‏ ‎знаковое ‎поле,‏ ‎не‏ ‎имеющее ‎исходной ‎точки,‏ ‎— ‎во‏ ‎всяком ‎случае, ‎оно ‎исходит‏ ‎только‏ ‎из ‎языка‏ ‎как ‎такового,‏ ‎а ‎он ‎неустанно ‎ставит ‎под‏ ‎сомнение‏ ‎всякое ‎представление‏ ‎об ‎исходной‏ ‎точке».

Субъекта, ‎стоящего ‎за ‎текстом ‎—‏ ‎нет.‏ ‎Исходной‏ ‎точки ‎—‏ ‎нет. ‎Всё‏ ‎конституируется ‎в‏ ‎пределах‏ ‎языка. ‎Вновь‏ ‎возникает ‎вопрос, ‎что ‎в ‎таком‏ ‎случае ‎есть‏ ‎за‏ ‎пределами ‎языка?

Цитата: ‎«Ныне‏ ‎мы ‎знаем,‏ ‎что ‎текст ‎представляет ‎собой‏ ‎не‏ ‎линейную ‎цепочку‏ ‎слов, ‎выражающих‏ ‎единственный, ‎как ‎бы ‎теологический ‎смысл‏ ‎(„сообщение“‏ ‎Автора-Бога), ‎но‏ ‎многомерное ‎пространство,‏ ‎где ‎сочетаются ‎и ‎спорят ‎друг‏ ‎с‏ ‎другом‏ ‎различные ‎виды‏ ‎письма, ‎ни‏ ‎один ‎из‏ ‎которых‏ ‎не ‎является‏ ‎исходным; ‎текст ‎соткан ‎из ‎цитат,‏ ‎отсылающих ‎к‏ ‎тысячам‏ ‎культурных ‎источников. ‎Писатель‏ ‎подобен ‎Бувару‏ ‎и ‎Пекюше ‎[героям ‎одноименного‏ ‎незавершенного‏ ‎романа ‎Флобера,‏ ‎прим. ‎АМ],‏ ‎этим ‎вечным ‎переписчикам, ‎великим ‎и‏ ‎смешным‏ ‎одновременно, ‎глубокая‏ ‎комичность ‎которых‏ ‎как ‎раз ‎и ‎знаменует ‎собой‏ ‎истину‏ ‎письма;‏ ‎он ‎может‏ ‎лишь ‎вечно‏ ‎подражать ‎тому,‏ ‎что‏ ‎написано ‎прежде‏ ‎и ‎само ‎писалось ‎не ‎впервые;‏ ‎в ‎его‏ ‎власти‏ ‎только ‎смешивать ‎их‏ ‎друг ‎с‏ ‎другом, ‎не ‎опираясь ‎всецело‏ ‎ни‏ ‎на ‎один‏ ‎из ‎них;‏ ‎если ‎бы ‎он ‎захотел ‎выразить‏ ‎себя,‏ ‎ему ‎все‏ ‎равно ‎следовало‏ ‎бы ‎знать, ‎что ‎внутренняя ‎„сущность“,‏ ‎которую‏ ‎он‏ ‎намерен ‎„передать“,‏ ‎есть ‎не‏ ‎что ‎иное,‏ ‎как‏ ‎уже ‎готовый‏ ‎словарь, ‎где ‎слова ‎объясняются ‎лишь‏ ‎с ‎помощью‏ ‎других‏ ‎слов, ‎и ‎так‏ ‎до ‎бесконечности.‏ ‎Так ‎случилось, ‎если ‎взять‏ ‎яркий‏ ‎пример, ‎с‏ ‎юным ‎[английским‏ ‎писателем] ‎Томасом ‎де ‎Квинси; ‎он,‏ ‎по‏ ‎словам ‎Бодлера,‏ ‎настолько ‎преуспел‏ ‎в ‎изучении ‎греческого, ‎что, ‎желая‏ ‎передать‏ ‎на‏ ‎этом ‎мертвом‏ ‎языке ‎сугубо‏ ‎современные ‎мысли‏ ‎и‏ ‎образы, ‎„создал‏ ‎себе ‎и ‎в ‎любой ‎момент‏ ‎держал ‎наготове‏ ‎собственный‏ ‎словарь, ‎намного ‎больше‏ ‎и ‎сложнее‏ ‎тех, ‎основой ‎которых ‎служит‏ ‎заурядное‏ ‎прилежание ‎в‏ ‎чисто ‎литературных‏ ‎переводах“ ‎(„Искусственный ‎рай“). ‎Скриптор, ‎пришедший‏ ‎на‏ ‎смену ‎Автору,‏ ‎несет ‎в‏ ‎себе ‎не ‎страсти, ‎настроения, ‎чувства‏ ‎или‏ ‎впечатления,‏ ‎а ‎только‏ ‎такой ‎необъятный‏ ‎словарь, ‎из‏ ‎которого‏ ‎он ‎черпает‏ ‎свое ‎письмо, ‎не ‎знающее ‎остановки».

Развернутое‏ ‎изгнание ‎теологии‏ ‎(Автора)‏ ‎из ‎текста ‎в‏ ‎том ‎же‏ ‎1967 ‎году ‎осуществит ‎Деррида‏ ‎(«О‏ ‎грамматологии»). ‎Барт‏ ‎лишь ‎обозначает‏ ‎суть ‎такого ‎изгнания. ‎Если ‎каждый‏ ‎«текст‏ ‎соткан ‎из‏ ‎цитат, ‎отсылающих‏ ‎к ‎тысячам ‎культурных ‎источников», ‎то‏ ‎он‏ ‎целиком‏ ‎состоит ‎из‏ ‎цитат ‎без‏ ‎первоисточника. ‎Каждая‏ ‎цитата‏ ‎и ‎каждый‏ ‎культурный ‎контекст ‎указывают ‎на ‎иную‏ ‎цитату ‎и‏ ‎иной‏ ‎культурный ‎контекст. ‎И‏ ‎так ‎без‏ ‎конца. ‎Нет ‎исходной ‎точки.‏ ‎Нет‏ ‎автора. ‎Нет‏ ‎Бога. ‎Всё‏ ‎есть ‎и ‎всё ‎уже ‎было‏ ‎только‏ ‎в ‎языке.

Цитата:‏ ‎«Жизнь ‎лишь‏ ‎подражает ‎книге, ‎а ‎книга ‎сама‏ ‎соткана‏ ‎из‏ ‎знаков, ‎сама‏ ‎подражает ‎чему-то‏ ‎уже ‎забытому,‏ ‎и‏ ‎так ‎до‏ ‎бесконечности».

Барт ‎подчеркивает ‎вторичность ‎того, ‎что‏ ‎мы ‎привычно‏ ‎называем‏ ‎реальностью, ‎по ‎отношению‏ ‎к ‎языку.‏ ‎Это ‎означает, ‎что ‎автономной‏ ‎реальности‏ ‎нет. ‎Есть‏ ‎только ‎вторичность,‏ ‎подражающая ‎книге, ‎то ‎есть ‎вытекающая‏ ‎из‏ ‎языка, ‎конституируемая‏ ‎языком.

Цитата: ‎«Коль‏ ‎скоро ‎Автор ‎устранен, ‎то ‎совершенно‏ ‎напрасным‏ ‎становятся‏ ‎и ‎всякие‏ ‎притязания ‎на‏ ‎„расшифровку“ ‎текста.‏ ‎Присвоить‏ ‎тексту ‎Автора‏ ‎— ‎это ‎значит ‎как ‎бы‏ ‎застопорить ‎текст,‏ ‎наделить‏ ‎его ‎окончательным ‎значением,‏ ‎замкнуть ‎письмо.‏ ‎Такой ‎взгляд ‎вполне ‎устраивает‏ ‎критику,‏ ‎которая ‎считает‏ ‎тогда ‎своей‏ ‎важнейшей ‎задачей ‎обнаружить ‎в ‎произведении‏ ‎Автора‏ ‎(или ‎же‏ ‎различные ‎его‏ ‎ипостаси, ‎такие ‎как ‎общество, ‎история,‏ ‎душа,‏ ‎свобода):‏ ‎если ‎Автор‏ ‎найден, ‎значит,‏ ‎текст, ‎„объяснен“,‏ ‎критик‏ ‎одержал ‎победу.‏ ‎Не ‎удивительно ‎поэтому, ‎что ‎царствование‏ ‎Автора ‎исторически‏ ‎было‏ ‎и ‎царствованием ‎Критика,‏ ‎а ‎также‏ ‎и ‎то, ‎что ‎ныне‏ ‎одновременно‏ ‎с ‎Автором‏ ‎оказалась ‎поколебленной‏ ‎и ‎критика ‎(хотя ‎бы ‎даже‏ ‎и‏ ‎новая). ‎Действительно,‏ ‎в ‎многомерном‏ ‎письме ‎все ‎приходится ‎распутывать, ‎но‏ ‎расшифровывать‏ ‎нечего;‏ ‎структуру ‎можно‏ ‎прослеживать, ‎„протягивать“‏ ‎(как ‎подтягивают‏ ‎спущенную‏ ‎петлю ‎на‏ ‎чулке) ‎[из ‎многих ‎значений ‎глагола‏ ‎filer ‎здесь‏ ‎обыгрывается‏ ‎по ‎крайней ‎мере‏ ‎три: ‎„следить“;‏ ‎„тянуть“, ‎„подтягивать“ ‎(о ‎петле‏ ‎на‏ ‎чулке); ‎„плести“,‏ ‎„вплетать“ ‎(в‏ ‎тексте: ‎une ‎metaphore ‎filee ‎—‏ ‎сквозная‏ ‎метафора). ‎—‏ ‎Прим. ‎перев.]‏ ‎во ‎всех ‎ее ‎повторах ‎и‏ ‎на‏ ‎всех‏ ‎ее ‎уровнях,‏ ‎однако ‎невозможно‏ ‎достичь ‎дна;‏ ‎пространство‏ ‎письма ‎дано‏ ‎нам ‎для ‎пробега, ‎а ‎не‏ ‎для ‎прорыва;».

Текст‏ ‎можно‏ ‎бесконечно ‎распутывать, ‎но‏ ‎нельзя ‎расшифровать.‏ ‎Поскольку, ‎повторюсь, ‎у ‎него‏ ‎нет‏ ‎исходной ‎точки,‏ ‎нет ‎стоящего‏ ‎за ‎ним ‎высшего ‎смысла, ‎нет‏ ‎метафизической‏ ‎предопределенности. ‎Есть‏ ‎только ‎текст.

Цитата:‏ ‎«Письмо ‎постоянно ‎порождает ‎смысл, ‎но‏ ‎он‏ ‎тут‏ ‎же ‎и‏ ‎улетучивается, ‎происходит‏ ‎систематическое ‎высвобождение‏ ‎смысла.‏ ‎Тем ‎самым‏ ‎литература ‎(отныне ‎правильнее ‎было ‎бы‏ ‎говорить ‎письмо),‏ ‎отказываясь‏ ‎признавать ‎за ‎текстом‏ ‎(и ‎за‏ ‎всем ‎миром ‎как ‎текстом)‏ ‎какую-нибудь‏ ‎„тайну“, ‎то‏ ‎есть ‎окончательный‏ ‎смысл, ‎открывает ‎свободу ‎контртеологической, ‎революционной‏ ‎по‏ ‎сути ‎своей‏ ‎деятельности, ‎так‏ ‎как ‎не ‎останавливать ‎течение ‎смысла‏ ‎—‏ ‎значит‏ ‎в ‎конечном‏ ‎счете ‎отвергнуть‏ ‎самого ‎бога‏ ‎и‏ ‎все ‎его‏ ‎ипостаси ‎— ‎рациональный ‎порядок, ‎науку,‏ ‎закон».

Весь ‎мир‏ ‎как‏ ‎текст ‎означает, ‎что‏ ‎за ‎пределами‏ ‎текста ‎нет ‎мира. ‎За‏ ‎пределами‏ ‎текста ‎нет‏ ‎ничего ‎или‏ ‎как ‎будто ‎бы ‎ничего. ‎Констатация‏ ‎мира‏ ‎как ‎текста‏ ‎означает ‎низложение‏ ‎«самого ‎бога ‎и ‎все ‎его‏ ‎ипостаси‏ ‎—‏ ‎рациональный ‎порядок,‏ ‎науку, ‎закон».‏ ‎То ‎есть‏ ‎премодерн‏ ‎и ‎модерн‏ ‎ликвидируются ‎вместе, ‎как ‎репрессивный ‎аппарат.

Таким‏ ‎образом, ‎мы‏ ‎возвращаемся‏ ‎к ‎изначально ‎поставленному‏ ‎вопросу.

Смерть ‎Бога‏ ‎ведет ‎к ‎рождению ‎индивида.

Смерть‏ ‎субъекта‏ ‎(автора, ‎индивида)‏ ‎ведет ‎к‏ ‎рождению ‎читателя.

Цитата: ‎«Вернемся ‎к ‎бальзаковской‏ ‎фразе.‏ ‎Ее ‎не‏ ‎говорит ‎никто‏ ‎(то ‎есть ‎никакое ‎„лицо“): ‎если‏ ‎у‏ ‎нее‏ ‎есть ‎источник‏ ‎и ‎голос,‏ ‎то ‎не‏ ‎в‏ ‎письме, ‎а‏ ‎в ‎чтении. ‎Нам ‎поможет ‎это‏ ‎понять ‎одна‏ ‎весьма‏ ‎точная ‎аналогия. ‎В‏ ‎исследованиях ‎последнего‏ ‎времени ‎(Ж.-П. ‎Вернан) ‎демонстрируется‏ ‎основополагающая‏ ‎двусмысленность ‎греческой‏ ‎трагедии: ‎текст‏ ‎ее ‎соткан ‎из ‎двузначных ‎слов,‏ ‎которые‏ ‎каждое ‎из‏ ‎действующих ‎лиц‏ ‎понимает ‎односторонне ‎(в ‎этом ‎постоянном‏ ‎недоразумении‏ ‎и‏ ‎заключается ‎„трагическое“);‏ ‎однако ‎есть‏ ‎и ‎некто,‏ ‎слышащий‏ ‎каждое ‎слово‏ ‎во ‎всей ‎его ‎двойственности, ‎слышащий‏ ‎как ‎бы‏ ‎даже‏ ‎глухоту ‎действующих ‎лиц,‏ ‎что ‎говорят‏ ‎перед ‎ним; ‎этот ‎„некто“‏ ‎—‏ ‎читатель ‎(или,‏ ‎в ‎данном‏ ‎случае, ‎слушатель)».

Рождается ‎читатель. ‎Герой ‎эпохи‏ ‎постмодерна‏ ‎— ‎это‏ ‎читатель. ‎Есть‏ ‎искушение ‎приравнять ‎читателя ‎к ‎индивиду‏ ‎(я‏ ‎ведь‏ ‎читаю ‎текст,‏ ‎значит, ‎я‏ ‎— ‎читатель)‏ ‎и‏ ‎с ‎негодованием‏ ‎задаться ‎вопросам, ‎чем ‎нам ‎морочит‏ ‎голову ‎Барт.‏ ‎Но‏ ‎Барт ‎пишет ‎не‏ ‎про ‎привычный‏ ‎нам ‎акт ‎чтения, ‎а‏ ‎про‏ ‎перепрошивку ‎всего‏ ‎бытия.

Освобождение ‎письма‏ ‎путем ‎смерти ‎автора ‎означает, ‎что‏ ‎больше‏ ‎нет ‎Автора‏ ‎(Бога, ‎разума),‏ ‎задающего ‎обязательную ‎форму ‎и, ‎соответственно,‏ ‎нет‏ ‎метанарратива.‏ ‎Есть ‎полный‏ ‎доступ ‎читателя‏ ‎к ‎исходному‏ ‎коду‏ ‎и ‎полная‏ ‎свобода ‎читателя ‎выводить ‎из ‎текста‏ ‎любые ‎смыслы,‏ ‎стремительно‏ ‎и ‎произвольно ‎приходящие‏ ‎на ‎смену‏ ‎друг ‎другу. ‎Осталось ‎разобраться‏ ‎с‏ ‎тем, ‎что‏ ‎такое ‎читатель.

Цитата:‏ ‎«Так ‎обнаруживается ‎целостная ‎сущность ‎письма:‏ ‎текст‏ ‎сложен ‎из‏ ‎множества ‎разных‏ ‎видов ‎письма, ‎происходящих ‎из ‎различных‏ ‎культур‏ ‎и‏ ‎вступающих ‎друг‏ ‎с ‎другом‏ ‎в ‎отношения‏ ‎диалога,‏ ‎пародии, ‎спора,‏ ‎однако ‎вся ‎эта ‎множественность ‎фокусируется‏ ‎в ‎определенной‏ ‎точке,‏ ‎которой ‎является ‎не‏ ‎автор, ‎как‏ ‎утверждали ‎до ‎сих ‎пор,‏ ‎а‏ ‎читатель. ‎Читатель‏ ‎— ‎это‏ ‎то ‎пространство, ‎где ‎запечатлеваются ‎все‏ ‎до‏ ‎единой ‎цитаты,‏ ‎из ‎которых‏ ‎слагается ‎письмо; ‎текст ‎обретает ‎единство‏ ‎не‏ ‎в‏ ‎происхождении ‎своем,‏ ‎а ‎в‏ ‎предназначении, ‎только‏ ‎предназначение‏ ‎это ‎не‏ ‎личный ‎адрес; ‎читатель ‎— ‎это‏ ‎человек ‎без‏ ‎истории,‏ ‎без ‎биографии, ‎без‏ ‎психологии, ‎он‏ ‎всего ‎лишь ‎некто, ‎сводящий‏ ‎воедино‏ ‎все ‎те‏ ‎штрихи, ‎что‏ ‎образуют ‎письменный ‎текст».

«Читатель ‎— ‎это‏ ‎человек‏ ‎без ‎истории,‏ ‎без ‎биографии,‏ ‎без ‎психологии». ‎Совершенно ‎ясно, ‎что‏ ‎читатель‏ ‎—‏ ‎это ‎не‏ ‎человеческая ‎личность,‏ ‎читатель ‎—‏ ‎это‏ ‎не ‎индивид.‏ ‎Что ‎же ‎тогда? ‎На ‎мой‏ ‎взгляд, ‎ответ‏ ‎на‏ ‎этот ‎вопрос ‎дал‏ ‎основатель ‎социологии‏ ‎Дюркгейм.

Пределы ‎человека. ‎Дюркгейм https://sponsr.ru/friend_ru/81046/Predely_cheloveka_Durkgeim/

Напомню, ‎как‏ ‎Дюркгейм‏ ‎соотносил ‎социум‏ ‎и ‎природу‏ ‎человека.

Дюркгейм: ‎«Общие ‎свойства ‎человеческой ‎природы‏ ‎участвуют‏ ‎в ‎работе,‏ ‎итогом ‎которой‏ ‎становится ‎общественная ‎жизнь. ‎Но ‎не‏ ‎они‏ ‎ее‏ ‎порождают, ‎не‏ ‎они ‎придают‏ ‎ей ‎особую‏ ‎форму;‏ ‎они ‎лишь‏ ‎делают ‎ее ‎возможной. ‎Исходными ‎причинами‏ ‎коллективных ‎представлений,‏ ‎эмоций‏ ‎и ‎устремлений ‎являются‏ ‎не ‎конкретные‏ ‎состояния ‎индивидуальных ‎сознаний, ‎а‏ ‎условия,‏ ‎в ‎которых‏ ‎складывается ‎социальное‏ ‎тело ‎в ‎целом. ‎Конечно, ‎они‏ ‎могут‏ ‎реализоваться ‎лишь‏ ‎в ‎случае,‏ ‎если ‎индивидуальные ‎свойства ‎не ‎оказывают‏ ‎сопротивления.‏ ‎Но‏ ‎последние ‎суть‏ ‎лишь ‎бесформенное‏ ‎вещество, ‎которое‏ ‎социальный‏ ‎фактор ‎определяет‏ ‎и ‎преобразует. ‎Их ‎вклад ‎состоит‏ ‎исключительно ‎в‏ ‎порождении‏ ‎предельно ‎общих ‎состояний,‏ ‎расплывчатых ‎и‏ ‎потому ‎податливых ‎предрасположенностей, ‎которые‏ ‎сами‏ ‎по ‎себе,‏ ‎без ‎помощи‏ ‎иных ‎агентов, ‎не ‎могут ‎принять‏ ‎конкретных‏ ‎и ‎сложных‏ ‎форм, ‎присущих‏ ‎социальным ‎явлениям».

Вне ‎социума ‎(который ‎по‏ ‎Барту‏ ‎является‏ ‎текстом) ‎есть‏ ‎«лишь ‎бесформенное‏ ‎вещество», ‎которое‏ ‎«делает‏ ‎возможным» ‎проявление‏ ‎формы ‎(в ‎пределе ‎метанарратива). ‎Читатель‏ ‎Барта ‎—‏ ‎это‏ ‎бесформенное ‎вещество, ‎представляющее‏ ‎собой ‎возможность‏ ‎проявления ‎бытия ‎(текста). ‎Это‏ ‎моя‏ ‎гипотеза, ‎я‏ ‎не ‎приписываю‏ ‎ее ‎ни ‎Барту, ‎ни ‎Дюркгейму.

«Бесформенное‏ ‎вещество»,‏ ‎представляющее ‎собой‏ ‎возможность ‎человека‏ ‎— ‎это ‎читатель. ‎Читатель ‎закабален‏ ‎формой,‏ ‎которую‏ ‎ему ‎придает‏ ‎Автор ‎(Бог,‏ ‎разум, ‎субъект).‏ ‎Только‏ ‎смерть ‎Автора‏ ‎освободит ‎читателя ‎от ‎этой ‎обусловленности.

Вместе‏ ‎со ‎смертью‏ ‎индивида‏ ‎рождается ‎читатель. ‎Вместо‏ ‎человеческой ‎личности‏ ‎на ‎сцену ‎выходит ‎возможность‏ ‎человека,‏ ‎освобожденная ‎от‏ ‎устойчивой ‎формы‏ ‎и ‎(внимание!) ‎обретшая ‎свободу ‎конституировать‏ ‎свой‏ ‎собственный ‎мир‏ ‎каждый ‎миг.‏ ‎Больше ‎нет ‎мира ‎как ‎целостного,‏ ‎навязанного‏ ‎всем‏ ‎нарратива. ‎Есть‏ ‎бесконечное ‎множество‏ ‎интерпретаций, ‎повторяемых‏ ‎бесконечное‏ ‎число ‎раз.‏ ‎Читатель ‎читает ‎исходный ‎код ‎самостоятельно,‏ ‎т. ‎е.‏ ‎самостоятельно‏ ‎и ‎хаотично ‎создает‏ ‎свои ‎миры.

Смерть‏ ‎автора ‎— ‎это ‎смерть‏ ‎индивида‏ ‎(отмена ‎директивно‏ ‎создающей ‎его‏ ‎формы).

Это ‎мир ‎ризомы, ‎хаотически ‎выбрасывающей‏ ‎из‏ ‎себя ‎ни‏ ‎к ‎чему‏ ‎не ‎обязывающие ‎и ‎ничего ‎не‏ ‎значащие‏ ‎стебли‏ ‎(вертикали) ‎смыслов,‏ ‎которые ‎тут‏ ‎же ‎исчезают.‏ ‎Барт:‏ ‎«Письмо ‎постоянно‏ ‎порождает ‎смысл, ‎но ‎он ‎тут‏ ‎же ‎и‏ ‎улетучивается,‏ ‎происходит ‎систематическое ‎высвобождение‏ ‎смысла».

Это ‎мир,‏ ‎в ‎котором ‎массы ‎по‏ ‎Бодрийяру‏ ‎вышли ‎на‏ ‎сцену, ‎освобожденные‏ ‎от ‎какого-либо ‎диктата ‎идей ‎и‏ ‎всё‏ ‎превратившие ‎в‏ ‎хаотичное ‎зрелище.

Это‏ ‎мир ‎читателя.

Цитата: «Смехотворны ‎поэтому ‎попытки ‎осуждать‏ ‎новейшее‏ ‎письмо‏ ‎во ‎имя‏ ‎некоего ‎гуманизма,‏ ‎лицемерно ‎выставляющего‏ ‎себя‏ ‎поборником ‎прав‏ ‎человека. ‎Критике ‎классического ‎толка ‎никогда‏ ‎не ‎было‏ ‎дела‏ ‎до ‎читателя; ‎для‏ ‎нее ‎в‏ ‎литературе ‎существует ‎лишь ‎тот,‏ ‎кто‏ ‎пишет. ‎Теперь‏ ‎нас ‎более‏ ‎не ‎обманут ‎такого ‎рода ‎антифразисы,‏ ‎посредством‏ ‎которых ‎почтенное‏ ‎общество ‎с‏ ‎благородным ‎негодованием ‎вступается ‎за ‎того,‏ ‎кого‏ ‎на‏ ‎деле ‎оно‏ ‎оттесняет, ‎игнорирует,‏ ‎подавляет ‎и‏ ‎уничтожает.‏ ‎Теперь ‎мы‏ ‎знаем: ‎чтобы ‎обеспечить ‎письму ‎будущность,‏ ‎нужно ‎опрокинуть‏ ‎[в‏ ‎подлиннике ‎обыгрывается ‎второе‏ ‎значение ‎глагола‏ ‎renverser ‎„выворачивать ‎наизнанку“. ‎—‏ ‎Прим.‏ ‎ред.] ‎миф‏ ‎о ‎нем‏ ‎— ‎рождение ‎читателя ‎приходится ‎оплачивать‏ ‎смертью‏ ‎Автора».

Смешно ‎осуждать‏ ‎смерть ‎индивида‏ ‎с ‎гуманистических ‎позиций, ‎пишет ‎Барт.‏ ‎Ваш‏ ‎гуманизм‏ ‎держал ‎возможность‏ ‎человека ‎в‏ ‎клетке ‎навязанных‏ ‎ей‏ ‎форм ‎и‏ ‎только ‎теперь ‎она ‎обретает ‎свободу,‏ ‎подчеркивает ‎Барт.

Во‏ ‎имя‏ ‎гуманизма ‎был ‎«убит‏ ‎Бог» ‎—‏ ‎так ‎свободу ‎получил ‎индивид.‏ ‎Но‏ ‎это ‎еще‏ ‎лишь ‎«некий‏ ‎гуманизм», ‎так ‎как ‎читатель ‎остается‏ ‎угнетенным‏ ‎формой, ‎задаваемой‏ ‎ему ‎Автором.

На‏ ‎следующем ‎шаге ‎во ‎имя ‎гуманизма‏ ‎должен‏ ‎быть‏ ‎«убит ‎индивид»,‏ ‎дает ‎понять‏ ‎Барт, ‎только‏ ‎так‏ ‎читатель ‎обретет‏ ‎свободу. ‎Такова ‎всемирная ‎революция ‎«третьего‏ ‎сословия».

Читать: 45+ мин
logo Андрей Малахов

Тотальный русский коммунизм. Бердяев

Николай ‎Александрович‏ ‎Бердяев ‎родился ‎в ‎1874 ‎году‏ ‎в ‎Киевской‏ ‎губернии‏ ‎Российской ‎империи. ‎Свою‏ ‎семью ‎Бердяев‏ ‎в ‎книге ‎«Самопознание» ‎описывает‏ ‎следующим‏ ‎образом.

Цитата: ‎«Мои‏ ‎родители ‎принадлежали‏ ‎к ‎„светскому“ ‎обществу, ‎а ‎не‏ ‎просто‏ ‎к ‎дворянскому‏ ‎обществу. ‎В‏ ‎доме ‎у ‎нас ‎говорили ‎главным‏ ‎образом‏ ‎по-французски.‏ ‎Родители ‎мои‏ ‎имели ‎большие‏ ‎аристократические ‎связи,‏ ‎особенно‏ ‎в ‎первую‏ ‎половину ‎жизни. ‎<…> ‎Со ‎стороны‏ ‎отца ‎я‏ ‎происходил‏ ‎из ‎военной ‎семьи.‏ ‎Все ‎мои‏ ‎предки ‎были ‎генералы ‎и‏ ‎георгиевские‏ ‎кавалеры. ‎<…>‏ ‎Отец ‎был‏ ‎кавалергардским ‎офицером, ‎но ‎рано ‎вышел‏ ‎в‏ ‎отставку, ‎поселился‏ ‎в ‎своем‏ ‎имении ‎Обухове, ‎на ‎берегу ‎Днепра,‏ ‎был‏ ‎одно‏ ‎время ‎предводителем‏ ‎[киевского, ‎прим.‏ ‎АМ] ‎дворянства,‏ ‎в‏ ‎Турецкую ‎войну‏ ‎опять ‎поступил ‎на ‎военную ‎службу,‏ ‎потом ‎в‏ ‎течение‏ ‎25 ‎лет ‎был‏ ‎председателем ‎правления‏ ‎Земельного ‎банка ‎Юго-Западного ‎края.‏ ‎<…>‏ ‎Мать ‎моя‏ ‎была ‎рожденная‏ ‎княжна ‎Кудашева. ‎<…> ‎Наша ‎семья,‏ ‎хотя‏ ‎и ‎московского‏ ‎происхождения, ‎принадлежала‏ ‎к ‎аристократии ‎Юго-Западного ‎края, ‎с‏ ‎очень‏ ‎западными‏ ‎влияниями, ‎которые‏ ‎всегда ‎были‏ ‎сильны ‎в‏ ‎Киеве».

Бердяев‏ ‎происходит ‎из‏ ‎аристократической ‎семьи, ‎занимавшей ‎высокое ‎положение‏ ‎в ‎Киеве‏ ‎и‏ ‎Малороссии ‎в ‎целом.‏ ‎В ‎то‏ ‎же ‎время, ‎это ‎аристократия‏ ‎эпохи‏ ‎Просвещения, ‎что‏ ‎сам ‎Бердяев‏ ‎отдельно ‎подчеркивает: ‎«родители ‎принадлежали ‎к‏ ‎„светскому“‏ ‎обществу». То ‎есть‏ ‎это ‎не‏ ‎консервативная ‎религиозная ‎аристократия, ‎а ‎прогрессивное‏ ‎крыло,‏ ‎впитавшее‏ ‎установки ‎Просвещения‏ ‎(представляющее ‎собой‏ ‎продукт ‎модернизации‏ ‎сверху).

Не‏ ‎приняв ‎судьбу‏ ‎военного ‎и, ‎согласно ‎собственным ‎воспоминаниям,‏ ‎промучившись ‎в‏ ‎кадетском‏ ‎корпусе, ‎Бердяев ‎в‏ ‎1894 ‎году‏ ‎поступает ‎на ‎естественный ‎факультет‏ ‎Киевского‏ ‎университета, ‎через‏ ‎год ‎переходит‏ ‎на ‎юридический ‎факультет.

В ‎первый ‎год‏ ‎учебы‏ ‎в ‎университете‏ ‎Бердяев ‎вступает‏ ‎в ‎марксистский ‎кружок, ‎в ‎котором‏ ‎знакомится‏ ‎с‏ ‎будущим ‎первым‏ ‎наркомом ‎просвещения‏ ‎РСФСР ‎Луначарским.

Цитата:‏ ‎«Это‏ ‎был ‎1894‏ ‎год. ‎Я ‎почувствовал, ‎что ‎подымается‏ ‎в ‎русской‏ ‎жизни‏ ‎что-то ‎новое ‎и‏ ‎что ‎необходимо‏ ‎определить ‎свое ‎отношение ‎к‏ ‎этому‏ ‎течению. ‎Я‏ ‎сразу ‎же‏ ‎начал ‎много ‎читать ‎и ‎очень‏ ‎быстро‏ ‎ориентироваться ‎в‏ ‎марксистской ‎литературе.‏ ‎<…> ‎я ‎вошел ‎в ‎общение‏ ‎с‏ ‎группой‏ ‎студентов, ‎близких‏ ‎к ‎марксизму.‏ ‎К ‎этой‏ ‎группе‏ ‎принадлежал ‎А.‏ ‎Луначарский. ‎Тогда ‎открылась ‎эра ‎бесконечных‏ ‎русских ‎интеллигентских‏ ‎споров.‏ ‎Вспоминаю ‎мое ‎первое‏ ‎впечатление ‎от‏ ‎соприкосновения ‎с ‎русским ‎марксизмом».

Бердяев‏ ‎описывает‏ ‎марксизм ‎как‏ ‎новое ‎течение‏ ‎русской ‎жизни ‎и ‎ставит ‎его‏ ‎на‏ ‎пьедестал.

Цитата: ‎«Марксизм‏ ‎обозначал ‎совершенно‏ ‎новую ‎формацию, ‎он ‎был ‎кризисом‏ ‎русской‏ ‎интеллигенции.‏ ‎В ‎конце‏ ‎90 ‎годов‏ ‎образовалось ‎марксистское‏ ‎течение,‏ ‎которое ‎стояло‏ ‎на ‎гораздо ‎более ‎высоком ‎культурном‏ ‎уровне, ‎чем‏ ‎другие‏ ‎течения ‎революционной ‎интеллигенции.‏ ‎Это ‎был‏ ‎тип, ‎мало ‎похожий ‎на‏ ‎тот,‏ ‎из ‎которого‏ ‎впоследствии ‎вышел‏ ‎большевизм. ‎Я ‎стал ‎критическим ‎марксистом,‏ ‎и‏ ‎это ‎дало‏ ‎мне ‎возможность‏ ‎остаться ‎идеалистом ‎в ‎философии. ‎<…>‏ ‎В‏ ‎марксизме‏ ‎меня ‎более‏ ‎всего ‎пленил‏ ‎историософический ‎размах,‏ ‎широта‏ ‎мировых ‎перспектив».

Бердяев‏ ‎быстро ‎становится ‎одним ‎из ‎идейных‏ ‎лидеров ‎киевских‏ ‎коммунистов.

Цитата:‏ ‎«Я ‎начал ‎читать‏ ‎лекции ‎и‏ ‎доклады ‎членам ‎Киевского ‎социал-демократического‏ ‎комитета,‏ ‎и ‎меня‏ ‎считали ‎идейным‏ ‎руководителем».

В ‎1897 ‎году ‎Бердяева ‎арестовывают‏ ‎за‏ ‎участие ‎в‏ ‎студенческой ‎демонстрации,‏ ‎в ‎1898 ‎году ‎— ‎за‏ ‎хранение‏ ‎и‏ ‎распространение ‎нелегальной‏ ‎литературы, ‎после‏ ‎чего ‎отчисляют‏ ‎из‏ ‎университета.

Цитата: ‎«В‏ ‎1898 ‎году ‎я ‎был ‎арестован‏ ‎по ‎первому‏ ‎в‏ ‎России ‎большому ‎социал-демократическому‏ ‎делу ‎и‏ ‎исключен ‎из ‎университета».

В ‎конечном‏ ‎итоге,‏ ‎Бердяева ‎в‏ ‎1900 ‎году‏ ‎на ‎два ‎года ‎ссылают ‎в‏ ‎Вологду.

В‏ ‎марксистский ‎период‏ ‎своей ‎жизни‏ ‎Бердяев ‎ведет ‎бурную ‎полемику ‎с‏ ‎Луначарским,‏ ‎Богдановым‏ ‎и ‎другими‏ ‎знаковыми ‎фигурами‏ ‎русского ‎большевизма.‏ ‎Во‏ ‎время ‎своих‏ ‎поездок ‎за ‎границу ‎встречается ‎и‏ ‎подолгу ‎дискутирует‏ ‎с‏ ‎Плехановым ‎и ‎другими‏ ‎марксистами, ‎находившимися‏ ‎на ‎тот ‎момент ‎в‏ ‎эмиграции‏ ‎(с ‎Лениным‏ ‎жизнь ‎Бердяева‏ ‎не ‎сводила). ‎Печатается ‎в ‎российской‏ ‎и‏ ‎немецкой ‎марксистской‏ ‎прессе, ‎вступает‏ ‎в ‎переписку ‎с ‎Каутским. ‎Разрабатывает‏ ‎собственную‏ ‎«идеалистическую‏ ‎теорию ‎мессианства‏ ‎пролетариата». ‎Предъявляет‏ ‎марксистское ‎прочтение‏ ‎Канта‏ ‎(синтез ‎марксизма‏ ‎и ‎идеализма).

Бердяев ‎сочетал ‎идеализм ‎с‏ ‎марксизмом, ‎как‏ ‎формулу‏ ‎отрицания ‎буржуазной ‎энтропии.

Цитата:‏ ‎«Я ‎был‏ ‎революционером ‎и ‎даже ‎университет‏ ‎представлялся‏ ‎мне ‎выражением‏ ‎буржуазного ‎духа.‏ ‎<…> ‎Отвращение ‎к ‎тому, ‎что‏ ‎называется‏ ‎„буржуазностью“, ‎не‏ ‎только ‎в‏ ‎социальном, ‎но ‎и ‎в ‎духовном‏ ‎смысле,‏ ‎всегда‏ ‎было ‎моим‏ ‎двигателем».

Отрицая ‎буржуазную‏ ‎энтропию, ‎Бердяев‏ ‎отрицал‏ ‎и ‎уходящий‏ ‎феодальный ‎уклад. ‎Он ‎был ‎устремлен‏ ‎в ‎небуржуазное‏ ‎будущее.

Цитата:‏ ‎«Я ‎рано ‎почувствовал‏ ‎разрыв ‎с‏ ‎дворянским ‎обществом, ‎из ‎которого‏ ‎вышел,‏ ‎мне ‎все‏ ‎в ‎нем‏ ‎было ‎не ‎мило ‎и ‎слишком‏ ‎многое‏ ‎возмущало. ‎Когда‏ ‎я ‎поступил‏ ‎в ‎университет, ‎это ‎у ‎меня‏ ‎доходило‏ ‎до‏ ‎того, ‎что‏ ‎я ‎более‏ ‎всего ‎любил‏ ‎общество‏ ‎евреев, ‎так‏ ‎как ‎имел, ‎по ‎крайней ‎мере,‏ ‎гарантию, ‎что‏ ‎они‏ ‎не ‎дворяне ‎и‏ ‎не ‎родственники».

Отсюда‏ ‎погружение ‎в ‎марксизм, ‎обещавшего‏ ‎небуржуазное‏ ‎будущее ‎человечества.

В‏ ‎то ‎же‏ ‎время, ‎Бердяев ‎прозорливо ‎отмечал, ‎что‏ ‎буржуазная‏ ‎энтропия ‎может‏ ‎поглотить ‎всё.

Цитата:‏ ‎«Социализм ‎и ‎коммунизм, ‎христианство ‎и‏ ‎православие‏ ‎также‏ ‎могут ‎быть‏ ‎буржуазными».

И ‎они‏ ‎стали ‎буржуазными,‏ ‎отмечу‏ ‎я ‎в‏ ‎качестве ‎заметки ‎на ‎полях.

В ‎начале‏ ‎ХХ ‎века‏ ‎Бердяев‏ ‎постепенно ‎отходит ‎от‏ ‎марксизма ‎на‏ ‎идеалистические ‎позиции, ‎но ‎никогда‏ ‎не‏ ‎порывает ‎с‏ ‎Марксом, ‎ведя‏ ‎с ‎ним ‎внутренний ‎диалог ‎до‏ ‎конца‏ ‎жизни.

Цитата: ‎«Я‏ ‎сознаю ‎себя‏ ‎мыслителем ‎аристократическим, ‎признавшим ‎правду ‎социализма.‏ ‎Меня‏ ‎даже‏ ‎называли ‎выразителем‏ ‎аристократизма ‎социализма.‏ ‎<…> ‎Маркса‏ ‎я‏ ‎считал ‎гениальным‏ ‎человеком ‎и ‎считаю ‎и ‎сейчас.‏ ‎Я ‎вполне‏ ‎принимал‏ ‎марксовскую ‎критику ‎капитализма.‏ ‎<…> ‎У‏ ‎меня ‎вытеснялась, ‎но ‎никогда‏ ‎не‏ ‎исчезала ‎вполне‏ ‎толстовская ‎и‏ ‎марксистская ‎закваска. ‎На ‎всю ‎жизнь‏ ‎у‏ ‎меня ‎осталась‏ ‎особенная ‎чувствительность‏ ‎к ‎марксизму. ‎Это ‎осталось ‎и‏ ‎доныне.‏ ‎Я‏ ‎марксизм ‎хорошо‏ ‎знаю, ‎потому‏ ‎что ‎знаю‏ ‎его‏ ‎не ‎только‏ ‎внешне, ‎но ‎и ‎внутренне».

Отойдя ‎от‏ ‎марксистских ‎кружков,‏ ‎Бердяев‏ ‎вступает ‎в ‎либеральный‏ ‎«Союз ‎освобождения»‏ ‎(ядро ‎будущей ‎партии ‎кадетов),‏ ‎где‏ ‎сближается ‎со‏ ‎Петром ‎Струве‏ ‎и ‎с ‎Сергием ‎Булгаковым. ‎Но‏ ‎в‏ ‎итоге ‎рвет‏ ‎с ‎организацией,‏ ‎не ‎выдержав ‎ее ‎буржуазности.

Цитата: ‎«Из‏ ‎деятелей‏ ‎Союза‏ ‎освобождения ‎вышли‏ ‎элементы, ‎составившие‏ ‎потом ‎главную‏ ‎основу‏ ‎кадетской ‎партии.‏ ‎В ‎кадетскую ‎партию ‎я ‎не‏ ‎вошел, ‎считая‏ ‎ее‏ ‎партией ‎„буржуазной“. ‎Я‏ ‎продолжал ‎считать‏ ‎себя ‎социалистом. ‎Я ‎принимал‏ ‎участие‏ ‎в ‎комитете‏ ‎Союза ‎освобождения‏ ‎сначала ‎в ‎Киеве, ‎потом ‎в‏ ‎Петербурге,‏ ‎но ‎особенно‏ ‎активной ‎роли‏ ‎по ‎своему ‎настроению ‎не ‎играл‏ ‎и‏ ‎чувствовал‏ ‎страшную ‎отчужденность‏ ‎от ‎либерально-радикальной‏ ‎среды, ‎большую‏ ‎отчужденность,‏ ‎чем ‎от‏ ‎среды ‎революционно-социалистической».

Покинув ‎«Союз ‎освобождения», ‎Бердяев‏ ‎отдалятся ‎от‏ ‎политики‏ ‎и ‎сосредотачивается ‎на‏ ‎философии. ‎Февральскую‏ ‎революцию ‎Бердяев ‎встречает ‎опустошенным‏ ‎и‏ ‎наполняется ‎жизнью‏ ‎после ‎Октября,‏ ‎который ‎он ‎так ‎и ‎не‏ ‎принял.

Цитата:‏ ‎«Самодержавная ‎монархия‏ ‎не ‎столько‏ ‎была ‎свергнута, ‎сколько ‎разложилась ‎и‏ ‎сама‏ ‎пала.‏ ‎<…> ‎К‏ ‎моменту ‎февральской‏ ‎революции ‎я‏ ‎не‏ ‎чувствовал ‎связи‏ ‎ни ‎с ‎какой ‎группировкой. ‎Когда‏ ‎разразилась ‎революция,‏ ‎я‏ ‎чувствовал ‎себя ‎чужим‏ ‎и ‎ненужным.‏ ‎Я ‎испытал ‎большое ‎одиночество‏ ‎в‏ ‎февральской ‎революции.‏ ‎Меня ‎очень‏ ‎отталкивало, ‎что ‎представители ‎революционной ‎интеллигенции‏ ‎стремились‏ ‎сделать ‎карьеру‏ ‎во ‎Временном‏ ‎правительстве ‎и ‎легко ‎превращались ‎в‏ ‎сановников.‏ ‎Трансформация‏ ‎людей ‎—‏ ‎одно ‎из‏ ‎самых ‎мучительных‏ ‎впечатлений‏ ‎моей ‎жизни.‏ ‎<…> ‎Многое ‎отталкивало ‎меня ‎уже‏ ‎в ‎февральской,‏ ‎свободолюбивой‏ ‎революции. ‎Хуже ‎всего‏ ‎я ‎себя‏ ‎внутренне ‎чувствовал ‎в ‎кошмарное‏ ‎лето‏ ‎17 ‎года.‏ ‎Я ‎посещал‏ ‎многочисленные ‎митинги ‎того ‎времени, ‎не‏ ‎участвуя‏ ‎в ‎них,‏ ‎всегда ‎чувствовал‏ ‎себя ‎на ‎них ‎несчастным ‎и‏ ‎остро‏ ‎ощущал‏ ‎нарастание ‎роковой‏ ‎силы ‎большевизма.‏ ‎Я ‎вполне‏ ‎сознавал,‏ ‎что ‎революция‏ ‎не ‎остановится ‎на ‎февральской ‎стадии,‏ ‎не ‎останется‏ ‎бескровной‏ ‎и ‎свободолюбивой. ‎Как‏ ‎это ‎ни‏ ‎странно, ‎но ‎я ‎себя‏ ‎внутренне‏ ‎лучше ‎почувствовал‏ ‎в ‎советский‏ ‎период, ‎после ‎октябрьского ‎переворота, ‎чем‏ ‎в‏ ‎лето ‎и‏ ‎осень ‎17‏ ‎года».

В ‎октябре ‎1917 ‎года ‎Бердяев‏ ‎становится‏ ‎членом‏ ‎Совета ‎Республики‏ ‎(предпарламента), ‎выдвинувшись‏ ‎туда ‎от‏ ‎общественных‏ ‎деятелей. ‎В‏ ‎1918 ‎году ‎— ‎вице-председателем ‎Всероссийского‏ ‎союза ‎писателей.‏ ‎В‏ ‎1919 ‎году ‎создает‏ ‎Вольную ‎академию‏ ‎духовной ‎культуры. ‎В ‎1920‏ ‎году‏ ‎Бердяев ‎избирается‏ ‎профессором ‎Московского‏ ‎университета.

Бердяев, ‎согласно ‎его ‎собственным ‎воспоминаниям,‏ ‎был‏ ‎признан ‎молодой‏ ‎советской ‎властью‏ ‎в ‎качестве ‎особо ‎ценного ‎члена‏ ‎общества‏ ‎и‏ ‎оказался ‎в‏ ‎особо ‎привилегированном‏ ‎положении.

Цитата: ‎«Я‏ ‎оставался‏ ‎жить ‎в‏ ‎нашей ‎квартире ‎с ‎фамильной ‎мебелью,‏ ‎с ‎портретами‏ ‎на‏ ‎стенах ‎моих ‎предков,‏ ‎генералов ‎в‏ ‎лентах, ‎в ‎звездах, ‎с‏ ‎георгиевскими‏ ‎крестами. ‎Мой‏ ‎кабинет ‎и‏ ‎моя ‎библиотека ‎оставались ‎нетронутыми, ‎что‏ ‎имело‏ ‎для ‎меня‏ ‎огромное ‎значение.‏ ‎Хотя ‎я ‎относился ‎довольно ‎непримиримо‏ ‎к‏ ‎советской‏ ‎власти ‎и‏ ‎не ‎хотел‏ ‎с ‎ней‏ ‎иметь‏ ‎никакого ‎дела,‏ ‎но ‎я ‎имел ‎охранные ‎грамоты,‏ ‎охранявшие ‎нашу‏ ‎квартиру‏ ‎и ‎мою ‎библиотеку.‏ ‎<…> ‎Прежде‏ ‎чем ‎был ‎учрежден ‎общий‏ ‎академический‏ ‎паек, ‎который‏ ‎очень ‎многие‏ ‎получили, ‎был ‎дан ‎паек ‎двенадцати‏ ‎наиболее‏ ‎известным ‎писателям,‏ ‎которых ‎в‏ ‎шутку ‎называли ‎бессмертными. ‎Я ‎был‏ ‎одним‏ ‎из‏ ‎этих ‎двенадцати‏ ‎бессмертных».

Бурно ‎живя‏ ‎в ‎советской‏ ‎России,‏ ‎Бердяев ‎не‏ ‎принимает ‎большевиков.

Цитата: ‎«Некоторое ‎время ‎я‏ ‎очень ‎страдал,‏ ‎готов‏ ‎был ‎даже ‎солидаризоваться‏ ‎с ‎генералами‏ ‎старой ‎армии, ‎что, ‎вообще‏ ‎говоря,‏ ‎мне ‎совершенно‏ ‎чуждо. ‎После‏ ‎этого ‎во ‎мне ‎произошел ‎процесс‏ ‎большого‏ ‎углубления, ‎я‏ ‎пережил ‎события‏ ‎более ‎духовно. ‎И ‎я ‎сознал‏ ‎совершенную‏ ‎неизбежность‏ ‎прохождения ‎России‏ ‎через ‎опыт‏ ‎большевизма. ‎Это‏ ‎момент‏ ‎внутренней ‎судьбы‏ ‎русского ‎народа, ‎экзистенциальная ‎ее ‎диалектика.‏ ‎Возврата ‎нет‏ ‎к‏ ‎тому, ‎что ‎было‏ ‎до ‎большевистской‏ ‎революции, ‎все ‎реставрационные ‎попытки‏ ‎бессильны‏ ‎и ‎вредны,‏ ‎хотя ‎бы‏ ‎то ‎была ‎реставрация ‎принципов ‎февральской‏ ‎революции.‏ ‎Возможно ‎только‏ ‎движение ‎вперед‏ ‎после ‎пережитого ‎катастрофического ‎опыта, ‎возможно‏ ‎лишь‏ ‎Aufhebung‏ ‎[снятием, ‎прим.‏ ‎АМ] ‎в‏ ‎гегелевском ‎смысле.‏ ‎Но‏ ‎это ‎углубление‏ ‎сознания ‎не ‎означало ‎для ‎меня‏ ‎примиренность ‎с‏ ‎большевистской‏ ‎властью».

Бердяев ‎резко ‎критикует‏ ‎Ленина ‎и‏ ‎большевиков ‎в ‎целом ‎после‏ ‎Октябрьской‏ ‎революции. ‎Чтобы‏ ‎не ‎быть‏ ‎голословным, ‎приведу ‎одну ‎из ‎многочисленных‏ ‎цитат.

Цитата:‏ ‎«Ленин ‎философски‏ ‎и ‎культурно‏ ‎был ‎реакционер, ‎человек ‎страшно ‎отсталый,‏ ‎он‏ ‎не‏ ‎был ‎даже‏ ‎на ‎высоте‏ ‎диалектики ‎Маркса,‏ ‎прошедшего‏ ‎через ‎германский‏ ‎идеализм. ‎Это ‎оказалось ‎роковым ‎для‏ ‎характера ‎русской‏ ‎революции‏ ‎— ‎революция ‎совершила‏ ‎настоящий ‎погром‏ ‎высокой ‎русской ‎культуры. ‎Интеллигенция‏ ‎совершила‏ ‎акт ‎самоубийства.‏ ‎<…> ‎Русская‏ ‎революция ‎идеологически ‎стала ‎под ‎знак‏ ‎нигилистического‏ ‎просвещения, ‎материализма,‏ ‎утилитаризма, ‎атеизма.‏ ‎„Чернышевский“ ‎совсем ‎заслонил ‎„Вл. ‎Соловьева“.‏ ‎Раскол,‏ ‎характерный‏ ‎для ‎русской‏ ‎истории, ‎раскол,‏ ‎нараставший ‎весь‏ ‎XIX‏ ‎век, ‎бездна,‏ ‎развернувшаяся ‎между ‎верхним ‎утонченным ‎культурным‏ ‎слоем ‎и‏ ‎широкими‏ ‎кругами, ‎народными ‎и‏ ‎интеллигентскими, ‎привели‏ ‎к ‎тому, ‎что ‎русский‏ ‎культурный‏ ‎ренессанс ‎провалился‏ ‎в ‎эту‏ ‎раскрывшуюся ‎бездну. ‎Революция ‎начала ‎уничтожать‏ ‎этот‏ ‎культурный ‎ренессанс‏ ‎и ‎преследовать‏ ‎творцов ‎культуры. ‎Русская ‎революция, ‎социально‏ ‎передовая,‏ ‎была‏ ‎культурно ‎реакционной,‏ ‎ее ‎идеология‏ ‎была ‎умственно‏ ‎отсталой».

Звучала‏ ‎критика ‎Бердяева‏ ‎в ‎адрес ‎большевиков ‎и ‎с‏ ‎университетской ‎кафедры.

Цитата:‏ ‎«В‏ ‎20 ‎году ‎я‏ ‎был ‎факультетом‏ ‎избран ‎профессором ‎Московского ‎университета‏ ‎и‏ ‎в ‎течение‏ ‎года ‎читал‏ ‎лекции. ‎На ‎своих ‎лекциях ‎я‏ ‎свободно‏ ‎критиковал ‎марксизм».

В‏ ‎конечном ‎итоге,‏ ‎это ‎приводит ‎к ‎его ‎эмиграции.‏ ‎29‏ ‎сентября‏ ‎1922 ‎года‏ ‎на ‎так‏ ‎называемом ‎«философском‏ ‎пароходе»‏ ‎Бердяев ‎покидает‏ ‎Россию. ‎Сначала ‎он ‎оказывается ‎в‏ ‎Берлине, ‎а‏ ‎затем‏ ‎в ‎1924 ‎году‏ ‎переезжает ‎в‏ ‎Париж, ‎где ‎и ‎проживет‏ ‎до‏ ‎конца ‎своих‏ ‎дней.

Бердяев ‎был‏ ‎одним ‎из ‎наиболее ‎востребованных ‎русских‏ ‎философов‏ ‎в ‎эмиграции.‏ ‎Написал ‎десятки‏ ‎работ. ‎Альф ‎Нюман, ‎профессор ‎теоретической‏ ‎философии‏ ‎Лундского‏ ‎университета ‎и‏ ‎член ‎Королевского‏ ‎гуманитарного ‎научного‏ ‎общества‏ ‎Швеции, ‎упорно,‏ ‎7 ‎лет ‎подряд ‎(с ‎1942‏ ‎по ‎1948‏ ‎год)‏ ‎выдвигал ‎Бердяева ‎на‏ ‎Нобелевскую ‎премию‏ ‎по ‎литературе ‎(за ‎философские‏ ‎тексты).‏ ‎В ‎1947‏ ‎году ‎Бердяев‏ ‎стал ‎почетным ‎доктором ‎Кембриджского ‎университета.‏ ‎Его‏ ‎жизнь ‎вне‏ ‎России ‎была‏ ‎творчески ‎активна. ‎Но ‎именно ‎годы‏ ‎в‏ ‎советской‏ ‎России, ‎несмотря‏ ‎на ‎всё‏ ‎неприятие ‎большевиков,‏ ‎Бердяев‏ ‎называл ‎самым‏ ‎ярким ‎и ‎духовно ‎активным ‎периодом‏ ‎своей ‎жизни.

Цитата:‏ ‎«Годы,‏ ‎проведенные ‎в ‎советской‏ ‎России, ‎в‏ ‎стихии ‎коммунистической ‎революции, ‎давали‏ ‎мне‏ ‎чувство ‎наибольшей‏ ‎остроты ‎и‏ ‎напряженности ‎жизни, ‎наибольших ‎контрастов. ‎Я‏ ‎совсем‏ ‎не ‎чувствовал‏ ‎подавленности. ‎Я‏ ‎не ‎был ‎пассивен, ‎как ‎в‏ ‎катастрофе,‏ ‎разразившейся‏ ‎над ‎Францией‏ ‎[оккупации ‎Франции‏ ‎немцами, ‎прим.‏ ‎АМ],‏ ‎я ‎был‏ ‎духовно ‎активен. ‎Даже ‎когда ‎была‏ ‎введена ‎обязательная‏ ‎трудовая‏ ‎повинность ‎и ‎пришлось‏ ‎чистить ‎снег‏ ‎и ‎ездить ‎за ‎город‏ ‎для‏ ‎физических ‎работ,‏ ‎я ‎совсем‏ ‎не ‎чувствовал ‎себя ‎подавленным ‎и‏ ‎несчастным,‏ ‎несмотря ‎на‏ ‎то, ‎что‏ ‎привык ‎лишь ‎к ‎умственному ‎труду‏ ‎и‏ ‎чувствовал‏ ‎физическую ‎усталость.‏ ‎Я ‎даже‏ ‎видел ‎в‏ ‎этом‏ ‎правду, ‎хотя‏ ‎и ‎дурно ‎осуществляемую. ‎Одно ‎время‏ ‎жизнь ‎была‏ ‎полуголодная,‏ ‎но ‎всякая ‎еда‏ ‎казалась ‎более‏ ‎вкусной, ‎чем ‎в ‎годы‏ ‎обилия».

Во‏ ‎время ‎Великой‏ ‎Отечественной ‎войны‏ ‎Бердяев ‎безоговорочно ‎встал ‎на ‎сторону‏ ‎советской‏ ‎России. ‎Проживая‏ ‎во ‎Франции,‏ ‎Бердяев ‎вступил ‎в ‎подпольную ‎организацию‏ ‎«Союз‏ ‎русских‏ ‎патриотов», ‎созданную‏ ‎под ‎руководством‏ ‎Коммунистической ‎партии‏ ‎Франции‏ ‎и ‎бывшей‏ ‎частью ‎французского ‎сопротивления.

Цитата: ‎«Вторжение ‎немцев‏ ‎в ‎русскую‏ ‎землю‏ ‎потрясло ‎глубины ‎моего‏ ‎существа. ‎Моя‏ ‎Россия ‎подверглась ‎смертельной ‎опасности,‏ ‎она‏ ‎могла ‎быть‏ ‎расчленена ‎и‏ ‎порабощена. ‎Немцы ‎заняли ‎Украину ‎и‏ ‎дошли‏ ‎до ‎Кавказа.‏ ‎Поведение ‎их‏ ‎в ‎оккупированных ‎частях ‎России ‎было‏ ‎зверское,‏ ‎они‏ ‎обращались ‎с‏ ‎русскими ‎как‏ ‎с ‎низшей‏ ‎расой.‏ ‎Это ‎слишком‏ ‎хорошо ‎известно. ‎Было ‎время, ‎когда‏ ‎можно ‎было‏ ‎думать,‏ ‎что ‎немцы ‎победят.‏ ‎Я ‎все‏ ‎время ‎верил ‎в ‎непобедимость‏ ‎России.‏ ‎Но ‎опасность‏ ‎для ‎России‏ ‎переживалась ‎очень ‎мучительно. ‎Естественно ‎присущий‏ ‎мне‏ ‎патриотизм ‎достиг‏ ‎предельного ‎напряжения.‏ ‎Я ‎чувствовал ‎себя ‎слитым ‎с‏ ‎успехами‏ ‎Красной‏ ‎армии. ‎Я‏ ‎делил ‎людей‏ ‎на ‎желающих‏ ‎победы‏ ‎России ‎и‏ ‎желающих ‎победы ‎Германии. ‎Со ‎второй‏ ‎категорией ‎людей‏ ‎я‏ ‎не ‎соглашался ‎встречаться,‏ ‎я ‎считал‏ ‎их ‎изменниками. ‎В ‎русской‏ ‎среде‏ ‎в ‎Париже‏ ‎были ‎элементы‏ ‎германофильские, ‎которые ‎ждали ‎от ‎Гитлера‏ ‎освобождения‏ ‎России ‎от‏ ‎большевизма. ‎Это‏ ‎вызывало ‎во ‎мне ‎глубокое ‎отвращение.‏ ‎Я‏ ‎всегда,‏ ‎еще ‎со‏ ‎времени ‎моей‏ ‎высылки ‎из‏ ‎России‏ ‎в ‎1922‏ ‎году, ‎имел ‎международную ‎ориентацию ‎советскую‏ ‎и ‎всякую‏ ‎интервенцию‏ ‎считал ‎преступной».

После ‎победы‏ ‎«Союз ‎русских‏ ‎патриотов» ‎получил ‎официальный ‎статус‏ ‎и‏ ‎был ‎переименован‏ ‎в ‎«Союз‏ ‎советских ‎патриотов». ‎Бердяев ‎остался ‎членом‏ ‎организации‏ ‎и ‎в‏ ‎1946 ‎году‏ ‎получил ‎советское ‎гражданство.

В ‎1948 ‎году‏ ‎Бердяев‏ ‎умер‏ ‎за ‎своим‏ ‎рабочим ‎столом‏ ‎от ‎разрыва‏ ‎сердца,‏ ‎работая ‎над‏ ‎новой ‎книгой.

Биография ‎русского ‎философа ‎Николая‏ ‎Бердяева ‎являет‏ ‎собой‏ ‎яркий ‎пример ‎неприятия‏ ‎русским ‎человеком‏ ‎буржуазной ‎фазы ‎и ‎стремление‏ ‎уклониться‏ ‎от ‎нее.‏ ‎В ‎данной‏ ‎публикации ‎я ‎не ‎стремился ‎раскрыть‏ ‎всю‏ ‎биографию ‎Бердяева‏ ‎или, ‎тем‏ ‎более, ‎его ‎философскую ‎позицию. ‎Моя‏ ‎цель‏ ‎—‏ ‎показать, ‎как‏ ‎Бердяев ‎соотносил‏ ‎Россию ‎и‏ ‎коммунизм.

Бердяев‏ ‎изначально ‎воспринял‏ ‎марксизм ‎как ‎русский ‎марксизм, ‎и‏ ‎сам ‎стал‏ ‎русским‏ ‎марксистом. ‎Отойдя ‎же‏ ‎от ‎марксистского‏ ‎движения, ‎Бердяев ‎не ‎нашел‏ ‎ничего‏ ‎соразмерного ‎ему‏ ‎и ‎воспринял‏ ‎Великую ‎Октябрьскую ‎социалистическую ‎революцию ‎именно‏ ‎как‏ ‎русскую ‎революцию.

Бердяев‏ ‎изначально ‎принял‏ ‎советскую ‎Россию ‎как ‎новую ‎ипостась‏ ‎исторической‏ ‎России.‏ ‎В ‎то‏ ‎же ‎время,‏ ‎Бердяев ‎не‏ ‎принимал‏ ‎власть ‎большевиков,‏ ‎считая ‎ее ‎неизбежной ‎катастрофой. ‎Далее‏ ‎же, ‎по‏ ‎мнению‏ ‎Бердяева, ‎должен ‎был‏ ‎последовать ‎не‏ ‎шаг ‎назад ‎(не ‎реставрация‏ ‎монархии‏ ‎или ‎февральской‏ ‎республики), ‎а‏ ‎шаг ‎вперед, ‎по ‎Гегелю ‎снимающий‏ ‎противоречие‏ ‎между ‎различными‏ ‎историческими ‎проявлениями‏ ‎России, ‎то ‎есть ‎включающий ‎все‏ ‎их‏ ‎в‏ ‎себя.

В ‎этой‏ ‎связи, ‎особенный‏ ‎интерес ‎представляет‏ ‎написанная‏ ‎Бердяевым ‎в‏ ‎1937 ‎году ‎книга ‎«Истоки ‎и‏ ‎смысл ‎русского‏ ‎коммунизма»,‏ ‎в ‎которой ‎он‏ ‎осмысливает ‎Октябрьскую‏ ‎революцию ‎и ‎советскую ‎Россию‏ ‎как‏ ‎новую ‎манифестацию‏ ‎исторической ‎России.

Истоки‏ ‎и ‎смысл ‎русского ‎коммунизма

Цитата: ‎«Русский‏ ‎коммунизм‏ ‎трудно ‎понять‏ ‎вследствие ‎двойного‏ ‎его ‎характера. ‎С ‎одной ‎стороны‏ ‎он‏ ‎есть‏ ‎явление ‎мировое‏ ‎и ‎интернациональное,‏ ‎с ‎другой‏ ‎стороны‏ ‎— ‎явление‏ ‎русское ‎и ‎национальное. ‎Особенно ‎важно‏ ‎для ‎западных‏ ‎людей‏ ‎понять ‎национальные ‎корни‏ ‎русского ‎коммунизма,‏ ‎его ‎детерминированность ‎русской ‎историей.‏ ‎Знание‏ ‎марксизма ‎этому‏ ‎не ‎поможет».

Бердяев‏ ‎адресует ‎свою ‎книгу ‎западному ‎читателю,‏ ‎стремясь‏ ‎объяснить ‎ему,‏ ‎что ‎СССР‏ ‎является ‎новым ‎выражением ‎исторической ‎России‏ ‎и‏ ‎потому‏ ‎не ‎может‏ ‎быть ‎понят‏ ‎только ‎на‏ ‎«языке‏ ‎марксизма».

Объясняя ‎иностранцам,‏ ‎как ‎устроены ‎русские, ‎Бердяев ‎вводит‏ ‎понятие ‎интеллигенции‏ ‎и‏ ‎указывает ‎на ‎ее‏ ‎крайнюю ‎внутреннюю‏ ‎религиозность ‎и ‎догматичность.

Цитата: ‎«Интеллигенция‏ ‎скорее‏ ‎напоминала ‎монашеский‏ ‎орден ‎или‏ ‎религиозную ‎секту ‎со ‎своей ‎особой‏ ‎моралью,‏ ‎очень ‎нетерпимой,‏ ‎со ‎своим‏ ‎обязательным ‎миросозерцанием ‎<…> ‎усвоение ‎западных‏ ‎идей‏ ‎и‏ ‎учений ‎русской‏ ‎интеллигенцией ‎было‏ ‎в ‎большинстве‏ ‎случаев‏ ‎догматическим. ‎То,‏ ‎что ‎на ‎Западе ‎было ‎научной‏ ‎теорией, ‎подлежащей‏ ‎критике,‏ ‎гипотезой ‎или ‎во‏ ‎всяком ‎случае‏ ‎истиной ‎относительной, ‎частичной, ‎не‏ ‎претендующей‏ ‎на ‎всеобщность,‏ ‎у ‎русских‏ ‎интеллигентов ‎превращалось ‎в ‎догматику, ‎во‏ ‎что-то‏ ‎вроде ‎религиозного‏ ‎откровения».

Бердяев ‎пишет,‏ ‎что ‎русская ‎интеллигенция, ‎усваивая ‎западную‏ ‎мысль,‏ ‎превращает‏ ‎ее ‎в‏ ‎догму. ‎То‏ ‎есть ‎обладает‏ ‎догматическим‏ ‎/ ‎сектантским‏ ‎/ ‎религиозным ‎сознанием.

В ‎этом ‎же‏ ‎ключе ‎Бердяев‏ ‎трактует‏ ‎русский ‎марксизм.

Цитата: ‎«Тоталитарно‏ ‎и ‎догматически‏ ‎были ‎восприняты ‎и ‎пережиты‏ ‎русской‏ ‎интеллигенцией ‎сен-симонизм,‏ ‎фурьеризм, ‎гегелианство,‏ ‎материализм, ‎марксизм ‎— ‎марксизм ‎в‏ ‎особенности.‏ ‎<…> ‎Русская‏ ‎душа ‎стремится‏ ‎к ‎целостности, ‎она ‎не ‎мирится‏ ‎с‏ ‎разделением‏ ‎всего ‎по‏ ‎категориям, ‎она‏ ‎стремится ‎к‏ ‎Абсолютному‏ ‎и ‎все‏ ‎хочет ‎подчинить ‎Абсолютному, ‎и ‎это‏ ‎религиозная ‎в‏ ‎ней‏ ‎черта. ‎Но ‎она‏ ‎легко ‎совершает‏ ‎смешение, ‎принимает ‎относительное ‎за‏ ‎абсолютное,‏ ‎частное ‎за‏ ‎универсальное, ‎и‏ ‎тогда ‎она ‎впадает ‎в ‎идолопоклонство.‏ ‎Именно‏ ‎русской ‎душе‏ ‎свойственно ‎переключение‏ ‎религиозной ‎энергии ‎на ‎нерелигиозные ‎предметы,‏ ‎на‏ ‎относительную‏ ‎и ‎частную‏ ‎сферу ‎науки‏ ‎или ‎социальной‏ ‎жизни.‏ ‎Этим ‎очень‏ ‎многое ‎объясняется».

Русский ‎марксизм, ‎по ‎мнению‏ ‎Бердяева, ‎являет‏ ‎собой‏ ‎прежде ‎всего ‎веру‏ ‎— ‎новую‏ ‎религию, ‎а ‎не ‎философскую‏ ‎мысль.‏ ‎Что ‎является‏ ‎не ‎сбоем,‏ ‎а ‎проявлением ‎русского ‎бытия. ‎«Этим‏ ‎очень‏ ‎многое ‎объясняется».

Бердяев‏ ‎емко ‎и‏ ‎весьма ‎интересно ‎описывает ‎марксизм, ‎выделяя‏ ‎в‏ ‎нем‏ ‎материалистическую ‎и‏ ‎идеалистическую ‎составляющие.

Материалистический‏ ‎марксизм: ‎«Марксизм‏ ‎дает,‏ ‎конечно, ‎очень‏ ‎большие ‎основания ‎истолковывать ‎марксистскую ‎доктрину‏ ‎как ‎последовательную‏ ‎систему‏ ‎социологического ‎детерминизма. ‎Экономика‏ ‎определяет ‎всю‏ ‎человеческую ‎жизнь, ‎от ‎нее‏ ‎зависит‏ ‎не ‎только‏ ‎все ‎строение‏ ‎общества, ‎но ‎и ‎вся ‎идеология,‏ ‎вся‏ ‎духовная ‎культура,‏ ‎религия, ‎философия,‏ ‎мораль, ‎искусство. ‎Экономика ‎есть ‎базис,‏ ‎идеология‏ ‎есть‏ ‎надстройка. ‎Существует‏ ‎неотвратимый ‎объективный‏ ‎общественно-экономический ‎процесс,‏ ‎которым‏ ‎все ‎определяется.‏ ‎Форма ‎производства ‎и ‎обмена ‎есть‏ ‎как ‎бы‏ ‎первородная‏ ‎жизнь, ‎и ‎от‏ ‎нее ‎все‏ ‎остальное ‎зависит. ‎В ‎человеке‏ ‎мыслит‏ ‎и ‎творит‏ ‎не ‎он‏ ‎сам, ‎а ‎социальный ‎класс, ‎к‏ ‎которому‏ ‎он ‎принадлежит,‏ ‎он ‎мыслит‏ ‎и ‎творит ‎как ‎дворянин, ‎крупный‏ ‎буржуа,‏ ‎мелкий‏ ‎буржуа ‎или‏ ‎пролетарий. ‎Человек‏ ‎не ‎может‏ ‎освободиться‏ ‎от ‎определяющей‏ ‎его ‎экономики, ‎он ‎ее ‎лишь‏ ‎отражает. ‎Такова‏ ‎одна‏ ‎сторона ‎марксизма».

Идеалистический ‎марксизм:‏ ‎«Марксизм ‎есть‏ ‎не ‎только ‎учение ‎исторического‏ ‎или‏ ‎экономического ‎материализма‏ ‎о ‎полной‏ ‎зависимости ‎человека ‎от ‎экономики, ‎марксизм‏ ‎есть‏ ‎также ‎учение‏ ‎об ‎избавлении,‏ ‎о ‎мессианском ‎призвании ‎пролетариата, ‎о‏ ‎грядущем‏ ‎совершенном‏ ‎обществе, ‎в‏ ‎котором ‎человек‏ ‎не ‎будет‏ ‎уже‏ ‎зависеть ‎от‏ ‎экономики, ‎о ‎мощи ‎и ‎победе‏ ‎человека ‎над‏ ‎иррациональными‏ ‎силами ‎природы ‎и‏ ‎общества. ‎Душа‏ ‎марксизма ‎тут, ‎а ‎не‏ ‎в‏ ‎экономическом ‎детерминизме.‏ ‎Человек ‎целиком‏ ‎детерминирован ‎экономикой ‎в ‎капиталистическом ‎обществе,‏ ‎это‏ ‎относится ‎к‏ ‎прошлому. ‎Определимость‏ ‎человека ‎экономикой ‎может ‎быть ‎истолкована‏ ‎как‏ ‎грех‏ ‎прошлого. ‎Но‏ ‎в ‎будущем‏ ‎может ‎быть‏ ‎иначе,‏ ‎человек ‎может‏ ‎быть ‎освобожден ‎от ‎рабства. ‎И‏ ‎активным ‎субъектом,‏ ‎который‏ ‎освободит ‎человека ‎от‏ ‎рабства ‎и‏ ‎создаст ‎лучшую ‎жизнь, ‎является‏ ‎пролетариат.‏ ‎Ему ‎приписываются‏ ‎мессианские ‎свойства,‏ ‎на ‎него ‎переносятся ‎свойства ‎избранного‏ ‎народа‏ ‎Божьего, ‎он‏ ‎новый ‎Израиль.‏ ‎Это ‎есть ‎секуляризация ‎древнееврейского ‎мессианского‏ ‎сознания.‏ ‎Рычаг,‏ ‎которым ‎можно‏ ‎будет ‎перевернуть‏ ‎мир, ‎найден.‏ ‎И‏ ‎тут ‎материализм‏ ‎Маркса ‎оборачивается ‎крайним ‎идеализмом».

Переходя ‎к‏ ‎русскому ‎коммунизму,‏ ‎Бердяев‏ ‎пишет ‎о ‎его‏ ‎изначальной ‎раздельности‏ ‎на ‎революционный ‎и ‎буржуазный.

Цитата:‏ ‎«Преимущественно‏ ‎для ‎легальных‏ ‎марксистов, ‎развитие‏ ‎капиталистической ‎промышленности ‎приобретало ‎самодовлеющее ‎значение‏ ‎и‏ ‎революционно-классовая ‎сторона‏ ‎марксизма ‎отходила‏ ‎на ‎второй ‎план. ‎Таков ‎был‏ ‎прежде‏ ‎всего‏ ‎П. ‎Струве,‏ ‎представитель ‎марксизма‏ ‎буржуазного».

Отмечу, ‎что‏ ‎Струве‏ ‎перешел ‎с‏ ‎марксистских ‎позиций ‎на ‎чисто ‎буржуазные,‏ ‎стал ‎одним‏ ‎из‏ ‎лидеров ‎кадетов, ‎в‏ ‎гражданскую ‎войну‏ ‎занял ‎сторону ‎белых. ‎Если‏ ‎был‏ ‎марксизм ‎имени‏ ‎Струве, ‎то‏ ‎он ‎стремительно ‎растворился ‎в ‎буржуазности.

Бердяев‏ ‎констатирует‏ ‎противоречие ‎между‏ ‎марксизмом, ‎нуждающемся‏ ‎в ‎пролетариате, ‎и ‎крестьянским ‎характером‏ ‎России.

Цитата:‏ ‎«Русский‏ ‎марксизм, ‎возникший‏ ‎в ‎стране‏ ‎еще ‎не‏ ‎индустриализированной,‏ ‎без ‎развитого‏ ‎пролетариата, ‎должен ‎был ‎раздираться ‎моральным‏ ‎противоречием, ‎которое‏ ‎давило‏ ‎на ‎совесть ‎многих‏ ‎русских ‎социалистов.‏ ‎Как ‎можно ‎желать ‎развития‏ ‎капитализма,‏ ‎приветствовать ‎это‏ ‎развитие ‎и‏ ‎вместе ‎с ‎тем ‎считать ‎капитализм‏ ‎злом‏ ‎и ‎несправедливостью,‏ ‎с ‎которой‏ ‎каждый ‎социалист ‎призван ‎вести ‎борьбу?‏ ‎Этот‏ ‎сложный‏ ‎диалектический ‎вопрос‏ ‎создает ‎моральный‏ ‎конфликт».

Данное ‎противоречие‏ ‎снял‏ ‎Ленин, ‎пишет‏ ‎Бердяев.

Цитата: «Мы ‎увидим, ‎что ‎этот ‎моральный‏ ‎конфликт ‎будет‏ ‎разрешен‏ ‎лишь ‎Лениным ‎и‏ ‎большевиками. ‎Именно‏ ‎марксист ‎Ленин ‎будет ‎утверждать,‏ ‎что‏ ‎социализм ‎может‏ ‎быть ‎осуществлен‏ ‎в ‎России ‎помимо ‎развития ‎капитализма‏ ‎и‏ ‎до ‎образования‏ ‎многочисленного ‎рабочего‏ ‎класса».

Ленин ‎и ‎большевики ‎в ‎целом‏ ‎вписали‏ ‎марксизм‏ ‎в ‎русскую‏ ‎революционную ‎традицию.‏ ‎Еще ‎точнее,‏ ‎нашли‏ ‎в ‎марксизме‏ ‎способ ‎выражения ‎русской ‎революционной ‎традиции,‏ ‎— ‎Стенька‏ ‎Разин‏ ‎нашел ‎Маркса, ‎подчеркивает‏ ‎Бердяев.

Цитата: ‎«В‏ ‎этом ‎крыле ‎русского ‎марксизма‏ ‎революционная‏ ‎воля ‎преобладала‏ ‎над ‎интеллектуальными‏ ‎теориями, ‎над ‎книжно-кабинетным ‎истолкованием ‎марксизма.‏ ‎Произошло‏ ‎незаметное ‎соединение‏ ‎традиций ‎революционного‏ ‎марксизма ‎с ‎традициями ‎старой ‎русской‏ ‎революционности,‏ ‎не‏ ‎желавшей ‎допустить‏ ‎капиталистической ‎стадии‏ ‎в ‎развитии‏ ‎России,‏ ‎с ‎Чернышевским,‏ ‎Бакуниным, ‎Нечаевым, ‎Ткачевым. ‎На ‎этот‏ ‎раз ‎не‏ ‎Фурье,‏ ‎а ‎Маркс ‎был‏ ‎соединен ‎со‏ ‎Стенькой ‎Разиным. ‎Марксисты-большевики ‎оказались‏ ‎гораздо‏ ‎более ‎в‏ ‎русской ‎традиции,‏ ‎чем ‎марксисты-меньшевики».

Сторонники ‎канонического ‎марксизма ‎во‏ ‎главе‏ ‎с ‎Плехановым‏ ‎оказались ‎на‏ ‎обочине ‎истории ‎постольку, ‎поскольку ‎«при‏ ‎таком‏ ‎понимании‏ ‎марксизма ‎приходилось‏ ‎рассчитывать ‎сначала‏ ‎на ‎буржуазную‏ ‎революцию,‏ ‎на ‎развитие‏ ‎капитализма ‎и ‎потом ‎уже ‎совершать‏ ‎социалистическую ‎революцию»,‏ ‎пишет‏ ‎Бердяев.

Далее ‎Бердяев ‎развернуто‏ ‎указывает ‎на‏ ‎целостность ‎и ‎религиозную ‎тотальность‏ ‎русских‏ ‎революционеров.

Цитата: ‎«Революционность‏ ‎есть ‎тотальность,‏ ‎целостность ‎в ‎отношении ‎ко ‎всякому‏ ‎акту‏ ‎жизни. ‎Революционер‏ ‎тот, ‎кто‏ ‎в ‎каждом ‎совершаемом ‎им ‎акте‏ ‎относит‏ ‎его‏ ‎к ‎целому,‏ ‎ко ‎всему‏ ‎обществу, ‎подчиняет‏ ‎его‏ ‎центральной ‎и‏ ‎целостной ‎идее. ‎Для ‎революционера ‎нет‏ ‎раздельных ‎сфер,‏ ‎он‏ ‎не ‎допускает ‎дробления,‏ ‎не ‎допускает‏ ‎автономии ‎мысли ‎по ‎отношению‏ ‎к‏ ‎действию ‎и‏ ‎автономии ‎действия‏ ‎по ‎отношению ‎к ‎мысли. ‎Революционер‏ ‎имеет‏ ‎интегральное ‎миросозерцание,‏ ‎в ‎котором‏ ‎теория ‎и ‎практика ‎органически ‎слиты.‏ ‎Тоталитарность‏ ‎во‏ ‎всем ‎—‏ ‎основной ‎признак‏ ‎революционного ‎отношения‏ ‎к‏ ‎жизни. ‎Критический‏ ‎марксизм ‎мог ‎иметь ‎те ‎же‏ ‎конечные ‎идеалы,‏ ‎что‏ ‎и ‎марксизм ‎революционный,‏ ‎считающий ‎себя‏ ‎ортодоксальным, ‎но ‎он ‎признавал‏ ‎раздельные,‏ ‎автономные ‎сферы,‏ ‎он ‎не‏ ‎утверждал ‎тотальность. ‎Можно, ‎например, ‎было‏ ‎быть‏ ‎марксистом ‎в‏ ‎сфере ‎социальной‏ ‎и ‎не ‎быть ‎материалистом, ‎быть‏ ‎даже‏ ‎идеалистом.‏ ‎Можно ‎было‏ ‎критиковать ‎те‏ ‎или ‎иные‏ ‎стороны‏ ‎марксистского ‎миросозерцания.‏ ‎Марксизм ‎переставал ‎быть ‎целостной, ‎тоталитарной‏ ‎доктриной, ‎он‏ ‎превращался‏ ‎в ‎метод ‎в‏ ‎социальном ‎познании‏ ‎и ‎социальной ‎борьбе. ‎Это‏ ‎противно‏ ‎тоталитарности ‎революционного‏ ‎типа. ‎Русские‏ ‎революционеры ‎и ‎в ‎прошлом ‎всегда‏ ‎были‏ ‎тотальны. ‎Революция‏ ‎была ‎для‏ ‎них ‎религией ‎и ‎философией, ‎а‏ ‎не‏ ‎только‏ ‎борьбой, ‎связанной‏ ‎с ‎социальной‏ ‎и ‎политической‏ ‎стороной‏ ‎жизни. ‎И‏ ‎должен ‎был ‎выработаться ‎русский ‎марксизм,‏ ‎соответствующий ‎этому‏ ‎революционному‏ ‎типу ‎и ‎этому‏ ‎революционному ‎тоталитарному‏ ‎инстинкту. ‎Это ‎— ‎Ленин‏ ‎и‏ ‎большевики. ‎Большевизм‏ ‎и ‎определил‏ ‎себя ‎единственным ‎ортодоксальным, ‎т. ‎е.‏ ‎тоталитарным,‏ ‎интегральным ‎марксизмом,‏ ‎не ‎допускающим‏ ‎дробления ‎марксистского ‎миросозерцания ‎и ‎принятия‏ ‎лишь‏ ‎его‏ ‎отдельных ‎частей».

В‏ ‎России ‎победил‏ ‎тотальный ‎русский‏ ‎марксизм.‏ ‎Не ‎будь‏ ‎этой ‎русской ‎тотальности, ‎не ‎было‏ ‎бы ‎и‏ ‎Великой‏ ‎Октябрьской ‎социалистической ‎революции,‏ ‎дает ‎понять‏ ‎Бердяев.

Здесь ‎я ‎хочу ‎задать‏ ‎вопрос,‏ ‎русский ‎марксизм‏ ‎по ‎Бердяеву‏ ‎был ‎проявлением ‎русского ‎революционного ‎духа.‏ ‎Но‏ ‎ведь ‎при‏ ‎этом ‎он‏ ‎был ‎и ‎марксизмом ‎тоже, ‎в‏ ‎который‏ ‎свято‏ ‎верили. ‎Таким‏ ‎образом, ‎следуя‏ ‎предложенной ‎Бердяевым‏ ‎трактовке‏ ‎марксизма, ‎мы‏ ‎можем ‎предположить, ‎что ‎большевики ‎совсем‏ ‎не ‎попадали‏ ‎в‏ ‎«экономизм», ‎в ‎то‏ ‎же ‎время‏ ‎тотально ‎выражая ‎мессианское ‎призвание‏ ‎марксизма.‏ ‎Значит, ‎большевики‏ ‎раскрывали ‎идеалистический‏ ‎потенциал ‎марксизма?

Возможно, ‎Бердяев ‎прав, ‎когда‏ ‎пишет,‏ ‎что ‎Маркс‏ ‎и ‎Энгельс‏ ‎вряд ‎ли ‎приняли ‎бы ‎большевистский‏ ‎русский‏ ‎марксизм.

Цитата:‏ ‎«Марксизм ‎„ортодоксальный“,‏ ‎который ‎делал‏ ‎из ‎марксизма‏ ‎совершенно‏ ‎оригинальные ‎по‏ ‎отношению ‎России ‎выводы, ‎которые ‎вряд‏ ‎ли ‎могли‏ ‎быть‏ ‎приняты ‎Марксом ‎и‏ ‎Энгельсом».

С ‎другой‏ ‎стороны, ‎какими ‎были ‎бы‏ ‎Маркс‏ ‎и ‎Энгельс‏ ‎в ‎1917‏ ‎году ‎и ‎как ‎бы ‎изменил‏ ‎их‏ ‎Октябрь ‎предполагать‏ ‎невозможно. ‎Важно,‏ ‎что ‎тем ‎не ‎менее, ‎большевики,‏ ‎согласно‏ ‎предложенной‏ ‎Бердяевым ‎логике,‏ ‎двинули ‎вперед‏ ‎мировую ‎историю,‏ ‎раскрывая‏ ‎потенциал ‎идеалистического‏ ‎марксизма. ‎Он ‎не ‎был ‎расшифрован‏ ‎в ‎Советском‏ ‎Союзе.

Ленин‏ ‎и ‎его ‎наследники‏ ‎по ‎понятным‏ ‎причинам ‎подчеркивали, ‎что ‎строго‏ ‎следуют‏ ‎марксистскому ‎канону.‏ ‎Если ‎бы‏ ‎большевики ‎начали ‎«на ‎ходу» ‎переосмысливать‏ ‎канон,‏ ‎то ‎была‏ ‎бы ‎потеряна‏ ‎тотальная ‎религиозная ‎вера ‎в ‎марксизм,‏ ‎как‏ ‎в‏ ‎нечто ‎абсолютно‏ ‎цельное. ‎А‏ ‎вместе ‎с‏ ‎верой‏ ‎была ‎потеряна‏ ‎революция. ‎Более ‎того, ‎они ‎и‏ ‎не ‎могли‏ ‎его‏ ‎переосмыслить, ‎так ‎как‏ ‎действительно ‎верили‏ ‎именно ‎таким ‎образом.

После ‎революции,‏ ‎по‏ ‎мере ‎оседания‏ ‎веры, ‎за‏ ‎канон ‎всё ‎равно ‎тотально ‎держались,‏ ‎как‏ ‎за ‎форму‏ ‎советского ‎государства.

Но‏ ‎почему ‎сегодня ‎мы ‎не ‎можем‏ ‎поставить‏ ‎вопрос‏ ‎об ‎идеалистическом‏ ‎марксизме?

Идеалистический ‎мессианский‏ ‎марксизм ‎лежит‏ ‎за‏ ‎рамкой ‎не‏ ‎сыгравшей ‎материалистической ‎трактовки ‎и ‎за‏ ‎рамкой ‎постмодерна,‏ ‎основы‏ ‎которого ‎во ‎многом‏ ‎были ‎заложены‏ ‎неомарксистами ‎и ‎постмарксистами.

Говоря ‎о‏ ‎соединении‏ ‎идеалистического ‎марксизма‏ ‎с ‎исторической‏ ‎Россией, ‎мы ‎вновь ‎не ‎можем‏ ‎не‏ ‎обратить ‎внимание‏ ‎на ‎то,‏ ‎что ‎принятие ‎марксизма ‎было ‎обусловлено‏ ‎устремлением‏ ‎России‏ ‎избежать ‎буржуазный‏ ‎фазы. ‎Бердяев‏ ‎пишет ‎об‏ ‎этом‏ ‎прямо, ‎цитирую‏ ‎еще ‎раз.

Цитата: ‎«Именно ‎марксист ‎Ленин‏ ‎будет ‎утверждать,‏ ‎что‏ ‎социализм ‎может ‎быть‏ ‎осуществлен ‎в‏ ‎России ‎помимо ‎развития ‎капитализма‏ ‎и‏ ‎до ‎образования‏ ‎многочисленного ‎рабочего‏ ‎класса. ‎<…> ‎ортодоксальному, ‎тоталитарному ‎марксизму‏ ‎удалось‏ ‎совершить ‎революцию,‏ ‎в ‎которой‏ ‎Россия ‎перескочила ‎через ‎стадию ‎капиталистического‏ ‎развития,‏ ‎которое‏ ‎представлялось ‎столь‏ ‎неизбежной ‎первым‏ ‎русским ‎марксистам.‏ ‎И‏ ‎это ‎оказалось‏ ‎согласным ‎с ‎русскими ‎традициями ‎и‏ ‎инстинктами ‎народа».

Ни‏ ‎одна‏ ‎другая ‎коммунистическая ‎революция‏ ‎не ‎была‏ ‎приоритетно ‎обусловлена ‎стремлением ‎избежать‏ ‎буржуазной‏ ‎фазы. ‎Повсюду‏ ‎вне ‎России‏ ‎марксизм ‎сочетался ‎с ‎национально-освободительной ‎борьбой.‏ ‎Но‏ ‎Россия ‎не‏ ‎была ‎колонией,‏ ‎Россия ‎была ‎одной ‎из ‎великих‏ ‎держав,‏ ‎пусть‏ ‎и ‎переживающей‏ ‎тяжелый ‎кризис‏ ‎накануне ‎революции.

В‏ ‎буржуазную‏ ‎эпоху ‎обоснованно‏ ‎утвердился ‎лозунг ‎«все ‎империи ‎распадаются».‏ ‎Имелся ‎в‏ ‎виду‏ ‎распад ‎империй ‎как‏ ‎форм ‎государственности‏ ‎традиционного ‎общества, ‎на ‎смену‏ ‎которым‏ ‎приходят ‎буржуазные‏ ‎национальные ‎государства‏ ‎эпохи ‎модерна. ‎Этот ‎лозунг ‎оказался‏ ‎верен‏ ‎по ‎отношению‏ ‎ко ‎всем‏ ‎империям, ‎кроме ‎России. ‎Российская ‎империя‏ ‎при‏ ‎помощи‏ ‎марксизма ‎перешла‏ ‎в ‎новую‏ ‎фазу, ‎снимая‏ ‎буржуазный‏ ‎этап ‎(отрицая‏ ‎и ‎включая ‎его). ‎Отсюда ‎феномен‏ ‎национальных ‎республик.

Марксизм‏ ‎как‏ ‎инструмент ‎уклонения ‎от‏ ‎буржуазной ‎фазы‏ ‎путем ‎ее ‎«заочного» ‎преодоления‏ ‎—‏ ‎это ‎русское‏ ‎изобретение.

Марксизм ‎как‏ ‎инструмент ‎пересборки ‎империи ‎— ‎это‏ ‎русское‏ ‎изобретение.

Затем ‎империя‏ ‎распалась, ‎обружуазившись.‏ ‎Не ‎сработала ‎главная ‎марксистская ‎ставка‏ ‎—‏ ‎пролетариат‏ ‎и ‎обозначаемая‏ ‎им ‎возможность‏ ‎коллективной ‎идентичности,‏ ‎снимающей‏ ‎эгоистичного ‎индивида.

Вернемся‏ ‎к ‎Бердяеву.

Цитата: ‎«Этот ‎„ортодоксальный“ ‎марксизм,‏ ‎который ‎в‏ ‎действительности‏ ‎был ‎по-русски ‎трансформированным‏ ‎марксизмом, ‎воспринял‏ ‎прежде ‎всего ‎не ‎детерминистическую,‏ ‎эволюционную,‏ ‎научную ‎сторону‏ ‎марксизма, ‎а‏ ‎его ‎мессианскую, ‎мифотворческую ‎религиозную ‎сторону,‏ ‎допускающую‏ ‎экзальтацию ‎революционной‏ ‎воли, ‎выдвигающую‏ ‎на ‎первый ‎план ‎революционную ‎борьбу‏ ‎пролетариата,‏ ‎руководимую‏ ‎организованным ‎меньшинством,‏ ‎вдохновленным ‎сознательной‏ ‎пролетарской ‎идеей.‏ ‎Этот‏ ‎ортодоксальный, ‎тоталитарный‏ ‎марксизм ‎всегда ‎требовал ‎исповедания ‎материалистической‏ ‎веры, ‎но‏ ‎в‏ ‎нем ‎были ‎и‏ ‎сильные ‎идеалистические‏ ‎элементы. ‎Он ‎показал, ‎как‏ ‎велика‏ ‎власть ‎идеи‏ ‎над ‎человеческой‏ ‎жизнью, ‎если ‎она ‎тотальна ‎и‏ ‎соответствует‏ ‎инстинктам ‎масс.‏ ‎В ‎марксизме-большевизме‏ ‎пролетариат ‎перестал ‎быть ‎эмпирической ‎[объективно‏ ‎данной‏ ‎в‏ ‎опыте, ‎прим.‏ ‎АМ] ‎реальностью,‏ ‎ибо ‎в‏ ‎качестве‏ ‎эмпирической ‎реальности‏ ‎пролетариат ‎был ‎ничтожен, ‎он ‎был‏ ‎прежде ‎всего‏ ‎идеей‏ ‎пролетариата, ‎носителем ‎же‏ ‎этой ‎идеи‏ ‎может ‎быть ‎незначительное ‎меньшинство.‏ ‎Если‏ ‎это ‎незначительное‏ ‎меньшинство ‎целиком‏ ‎одержимо ‎титанической ‎идеей ‎пролетариата, ‎если‏ ‎его‏ ‎революционная ‎воля экзальтирована,‏ ‎если ‎оно‏ ‎хорошо ‎организовано ‎и ‎дисциплинировано, ‎то‏ ‎оно‏ ‎может‏ ‎совершать ‎чудеса,‏ ‎может ‎преодолеть‏ ‎детерминизм ‎социальной‏ ‎закономерности.‏ ‎И ‎Ленин‏ ‎доказал ‎на ‎практике, ‎что ‎это‏ ‎возможно. ‎Он‏ ‎совершал‏ ‎революцию ‎во ‎имя‏ ‎Маркса, ‎но‏ ‎не ‎по ‎Марксу».

Бердяев ‎описывает‏ ‎феноменологический‏ ‎марксизм, ‎обусловленный‏ ‎«идеей ‎пролетариата»,‏ ‎а ‎не ‎его ‎объективной ‎данностью.‏ ‎Параллельно‏ ‎с ‎Бердяевым‏ ‎формулу ‎«он‏ ‎[Ленин] ‎совершал ‎революцию ‎во ‎имя‏ ‎Маркса,‏ ‎но‏ ‎не ‎по‏ ‎Марксу» ‎также‏ ‎утверждал ‎Грамши‏ ‎в‏ ‎своих ‎работах.

Революция‏ ‎против ‎«Капитала» ‎Карла ‎Маркса https://sponsr.ru/friend_ru/81021/Revoluciya_protiv_Kapitala_Karla_Marksa/

Идея ‎пролетариата,‏ ‎с ‎опорой‏ ‎на‏ ‎которую ‎малая ‎группа‏ ‎людей ‎способна‏ ‎«совершать ‎чудеса, ‎может ‎преодолеть‏ ‎детерминизм‏ ‎социальной ‎закономерности»,‏ ‎означает, ‎что‏ ‎идея ‎как ‎таковая ‎первична ‎относительно‏ ‎объективной‏ ‎данности ‎и‏ ‎творит ‎объективную‏ ‎данность. ‎Слово ‎же ‎«пролетариат» ‎здесь‏ ‎явно‏ ‎стоит‏ ‎на ‎втором‏ ‎месте.

Далее ‎Бердяев‏ ‎красочно ‎описывает‏ ‎сшивку‏ ‎русской ‎и‏ ‎марксистской ‎идеи.

Цитата: ‎«В ‎это ‎время‏ ‎иллюзии ‎революционного‏ ‎народничества‏ ‎были ‎изжиты, ‎миф‏ ‎о ‎народе-крестьянстве‏ ‎пал. ‎Народ ‎не ‎принял‏ ‎революционной‏ ‎интеллигенции. ‎Нужен‏ ‎был ‎новый‏ ‎революционный ‎миф. ‎И ‎миф ‎о‏ ‎народе‏ ‎был ‎заменен‏ ‎мифом ‎о‏ ‎пролетариате. ‎Марксизм ‎разложил ‎понятие ‎народа,‏ ‎как‏ ‎целостного‏ ‎организма, ‎разложил‏ ‎на ‎классы‏ ‎с ‎противоположными‏ ‎интересами.‏ ‎Но ‎в‏ ‎мифе ‎о ‎пролетариате ‎по ‎новому‏ ‎восстановился ‎миф‏ ‎о‏ ‎русском ‎народе. ‎Произошло‏ ‎как ‎бы‏ ‎отождествление ‎русского ‎народа ‎с‏ ‎пролетариатом,‏ ‎русского ‎мессианизма‏ ‎с ‎пролетарским‏ ‎мессианизмом. ‎Поднялась ‎рабоче-крестьянская, ‎советская ‎Россия.‏ ‎В‏ ‎ней ‎народ-крестьянство‏ ‎соединился ‎с‏ ‎народом-пролетариатом ‎вопреки ‎всему ‎тому, ‎что‏ ‎говорил‏ ‎Маркс,‏ ‎который ‎считал‏ ‎крестьянство ‎мелкобуржуазным,‏ ‎реакционным ‎классом.‏ ‎Ортодоксальный,‏ ‎тоталитарный ‎марксизм‏ ‎запретил ‎говорить ‎о ‎противоположности ‎интересов‏ ‎пролетариата ‎и‏ ‎крестьянства.‏ ‎На ‎этом ‎сорвался‏ ‎Троцкий, ‎который‏ ‎хотел ‎быть ‎верен ‎классическому‏ ‎марксизму.‏ ‎Крестьянство ‎было‏ ‎объявлено ‎революционным‏ ‎классом, ‎хотя ‎советскому ‎правительству ‎приходится‏ ‎с‏ ‎ним ‎постоянно‏ ‎бороться, ‎иногда‏ ‎очень ‎жестоко. ‎Ленин ‎вернулся ‎по‏ ‎новому‏ ‎к‏ ‎старой ‎традиции‏ ‎русской ‎революционной‏ ‎мысли. ‎<…>‏ ‎Большевизм‏ ‎гораздо ‎более‏ ‎традиционен, ‎чем ‎это ‎принято ‎думать,‏ ‎он ‎согласен‏ ‎со‏ ‎своеобразием ‎русского ‎исторического‏ ‎процесса. ‎Произошла‏ ‎руссификация ‎и ‎ориентализация ‎марксизма».

Чем‏ ‎дальше‏ ‎заходит ‎Бердяев‏ ‎в ‎описании‏ ‎русского ‎марксизма, ‎тем ‎более ‎он‏ ‎становится‏ ‎именно ‎русским‏ ‎в ‎его‏ ‎интерпретации ‎— ‎новым ‎проявлением ‎русского‏ ‎духа.

«Только‏ ‎в‏ ‎России ‎могла‏ ‎произойти ‎коммунистическая‏ ‎революция»

Цитата: ‎«Русская‏ ‎революция‏ ‎универсалистична ‎по‏ ‎своим ‎принципам, ‎как ‎и ‎всякая‏ ‎большая ‎революция,‏ ‎она‏ ‎совершалась ‎под ‎символикой‏ ‎интернационала, ‎но‏ ‎она ‎же ‎и ‎глубоко‏ ‎национальна‏ ‎и ‎национализуется‏ ‎все ‎более‏ ‎и ‎более ‎по ‎своим ‎результатам.‏ ‎Трудность‏ ‎суждений ‎о‏ ‎коммунизме ‎определяется‏ ‎именно ‎его ‎двойственным ‎характером, ‎русским‏ ‎и‏ ‎международным.‏ ‎Только ‎в‏ ‎России ‎могла‏ ‎произойти ‎коммунистическая‏ ‎революция.‏ ‎Русский ‎коммунизм‏ ‎должен ‎представляться ‎людям ‎Запада ‎коммунизмом‏ ‎азиатским. ‎И‏ ‎вряд‏ ‎ли ‎такого ‎рода‏ ‎коммунистическая ‎революция‏ ‎возможна ‎в ‎странах ‎Западной‏ ‎Европы,‏ ‎там, ‎конечно,‏ ‎все ‎будет‏ ‎по-иному. ‎Самый ‎интернационализм ‎русской ‎коммунистической‏ ‎революции‏ ‎— ‎чисто‏ ‎русский, ‎национальный.‏ ‎Я ‎склонен ‎думать, ‎что ‎даже‏ ‎активное‏ ‎участие‏ ‎евреев ‎в‏ ‎русском ‎коммунизме‏ ‎очень ‎характерно‏ ‎для‏ ‎России ‎и‏ ‎для ‎русского ‎народа. ‎Русский ‎мессианизм‏ ‎родствен ‎еврейскому‏ ‎мессианизму».

Бердяев‏ ‎пишет ‎свою ‎книгу‏ ‎для ‎западного‏ ‎читателя ‎и ‎на ‎языке‏ ‎высокомерной‏ ‎русофобии ‎западного‏ ‎читателя. ‎Думаю,‏ ‎это ‎не ‎только ‎литературный ‎прием.‏ ‎Долгие‏ ‎годы ‎проживания‏ ‎на ‎Западе‏ ‎в ‎противопоставленности ‎советской ‎России ‎не‏ ‎могли‏ ‎не‏ ‎сказаться ‎на‏ ‎сознании ‎автора.

Тем‏ ‎не ‎менее,‏ ‎Бердяев‏ ‎последовательно ‎настаивает‏ ‎на ‎том, ‎что ‎русская ‎коммунистическая‏ ‎революция ‎была‏ ‎именно‏ ‎русской ‎и ‎не‏ ‎может ‎быть‏ ‎повторена ‎в ‎Европе. ‎И‏ ‎по‏ ‎факту ‎оказывается‏ ‎прав ‎—‏ ‎повтора ‎не ‎случилось.

Но ‎в ‎иных‏ ‎деталях‏ ‎Бердяев ‎чувствует‏ ‎себя ‎не‏ ‎так ‎уверено. ‎Фиксируя ‎факт ‎активной‏ ‎роли‏ ‎российских‏ ‎евреев ‎в‏ ‎революции, ‎Бердяев‏ ‎не ‎дает‏ ‎внятного‏ ‎ответа ‎на‏ ‎вопрос, ‎как ‎это ‎стыкуется ‎с‏ ‎русским ‎характером‏ ‎революции.‏ ‎Ответ, ‎на ‎мой‏ ‎взгляд, ‎лежит‏ ‎за ‎рамкой ‎этнической ‎принадлежности‏ ‎человека.‏ ‎Первично, ‎каким‏ ‎духом ‎обусловлен‏ ‎человек ‎— ‎какая ‎идея ‎через‏ ‎него‏ ‎манифестируется. ‎Взяв‏ ‎это ‎за‏ ‎основу, ‎можно ‎согласиться ‎с ‎Бердяевым‏ ‎в‏ ‎том,‏ ‎что ‎в‏ ‎случае ‎еврейского‏ ‎фактора, ‎имел‏ ‎место‏ ‎стык ‎русского‏ ‎мессианства, ‎еврейского ‎мессианства ‎и ‎сшившей‏ ‎их ‎универсальной‏ ‎марксистской‏ ‎идеи. ‎При ‎всей‏ ‎очевидности ‎того,‏ ‎что ‎чем ‎дальше ‎и‏ ‎победительнее‏ ‎шли ‎большевики,‏ ‎тем ‎в‏ ‎большей ‎степени ‎через ‎них ‎проявлялась‏ ‎русская‏ ‎идея. ‎Иначе‏ ‎Россия ‎бы‏ ‎их ‎не ‎приняла.

Бердяев ‎описывает ‎Ленина‏ ‎как‏ ‎концентрированное‏ ‎воплощение ‎русского‏ ‎революционного ‎и‏ ‎русского ‎государственного‏ ‎духа.

Цитата:‏ ‎«Ленин ‎был‏ ‎типически ‎русский ‎человек. ‎В ‎его‏ ‎характерном, ‎выразительном‏ ‎лице‏ ‎было ‎что-то ‎русско-монгольское.‏ ‎В ‎характере‏ ‎Ленина ‎были ‎типически ‎русские‏ ‎черты‏ ‎и ‎не‏ ‎специально ‎интеллигенции,‏ ‎а ‎русского ‎народа: ‎простота, ‎цельность,‏ ‎грубоватость,‏ ‎нелюбовь ‎к‏ ‎прикрасам ‎и‏ ‎к ‎риторике, ‎практичность ‎мысли, ‎склонность‏ ‎к‏ ‎нигилистическому‏ ‎цинизму ‎на‏ ‎моральной ‎основе.‏ ‎По ‎некоторым‏ ‎чертам‏ ‎своим ‎он‏ ‎напоминает ‎тот ‎же ‎русский ‎тип,‏ ‎который ‎нашел‏ ‎себе‏ ‎гениальное ‎выражение ‎в‏ ‎Л. ‎Толстом,‏ ‎хотя ‎он ‎не ‎обладал‏ ‎сложностью‏ ‎внутренней ‎жизни‏ ‎Толстого. ‎Ленин‏ ‎сделан ‎из ‎одного ‎куска, ‎он‏ ‎монолитен.‏ ‎Роль ‎Ленина‏ ‎есть ‎замечательная‏ ‎демонстрация ‎роли ‎личности ‎в ‎исторических‏ ‎событиях.‏ ‎Ленин‏ ‎потому ‎мог‏ ‎стать ‎вождем‏ ‎революции ‎и‏ ‎реализовать‏ ‎свой ‎давно‏ ‎выработанный ‎план, ‎что ‎он ‎не‏ ‎был ‎типическим‏ ‎русским‏ ‎интеллигентом. ‎В ‎нем‏ ‎черты ‎русского‏ ‎интеллигента-сектанта ‎сочетались ‎с ‎чертами‏ ‎русских‏ ‎людей, ‎собиравших‏ ‎и ‎строивших‏ ‎русское ‎государство. ‎Он ‎соединял ‎в‏ ‎себе‏ ‎черты ‎Чернышевского,‏ ‎Нечаева, ‎Ткачева,‏ ‎Желябова ‎с ‎чертами ‎великих ‎князей‏ ‎московских,‏ ‎Петра‏ ‎Великого ‎и‏ ‎русских ‎государственных‏ ‎деятелей ‎деспотического‏ ‎типа.‏ ‎В ‎этом‏ ‎оригинальность ‎его ‎физиономии. ‎Ленин ‎был‏ ‎революционер-максималист ‎и‏ ‎государственный‏ ‎человек. ‎Он ‎соединял‏ ‎в ‎себе‏ ‎предельный ‎максимализм ‎революционной ‎идеи,‏ ‎тоталитарного‏ ‎революционного ‎миросозерцания‏ ‎с ‎гибкостью‏ ‎и ‎оппортунизмом ‎в ‎средствах ‎борьбы,‏ ‎в‏ ‎практической ‎политике.‏ ‎Только ‎такие‏ ‎люди ‎успевают ‎и ‎побеждают. ‎Он‏ ‎соединял‏ ‎в‏ ‎себе ‎простоту,‏ ‎прямоту ‎и‏ ‎нигилистический ‎аскетизм‏ ‎с‏ ‎хитростью, ‎почти‏ ‎с ‎коварством. ‎В ‎Ленине ‎не‏ ‎было ‎ничего‏ ‎от‏ ‎революционной ‎богемы, ‎которой‏ ‎он ‎терпеть‏ ‎не ‎мог. ‎В ‎этом‏ ‎он‏ ‎противоположен ‎таким‏ ‎людям, ‎как‏ ‎Троцкий ‎или ‎Мартов, ‎лидер ‎левого‏ ‎крыла‏ ‎меньшевиков.

<…> ‎В‏ ‎1918 ‎году,‏ ‎когда ‎России ‎грозил ‎хаос ‎и‏ ‎анархия,‏ ‎в‏ ‎речах ‎своих‏ ‎Ленин ‎делает‏ ‎нечеловеческие ‎усилия‏ ‎дисциплинировать‏ ‎русский ‎народ‏ ‎и ‎самих ‎коммунистов. ‎Он ‎призывает‏ ‎к ‎элементарным‏ ‎вещам,‏ ‎к ‎труду, ‎к‏ ‎дисциплине, ‎к‏ ‎ответственности, ‎к ‎знанию ‎и‏ ‎к‏ ‎учению, ‎к‏ ‎положительному ‎строительству,‏ ‎а ‎не ‎к ‎одному ‎разрушению,‏ ‎он‏ ‎громит ‎революционное‏ ‎фразерство, ‎обличает‏ ‎анархические ‎наклонности, ‎он ‎совершает ‎настоящие‏ ‎заклинания‏ ‎над‏ ‎бездной. ‎И‏ ‎он ‎остановил‏ ‎хаотический ‎распад‏ ‎России,‏ ‎остановил ‎деспотическим,‏ ‎тираническим ‎путем. ‎В ‎этом ‎есть‏ ‎черта ‎сходства‏ ‎с‏ ‎Петром. ‎Ленин ‎проповедовал‏ ‎жестокую ‎политику,‏ ‎но ‎лично ‎он ‎не‏ ‎был‏ ‎жестоким ‎человеком.‏ ‎<…> ‎В‏ ‎философии, ‎в ‎искусстве, ‎в ‎духовной‏ ‎культуре‏ ‎Ленин ‎был‏ ‎очень ‎отсталый‏ ‎и ‎элементарный ‎человек, ‎у ‎него‏ ‎были‏ ‎вкусы‏ ‎и ‎симпатии‏ ‎людей ‎60-х‏ ‎и ‎70-х‏ ‎годов‏ ‎прошлого ‎века.‏ ‎Он ‎соединял ‎социальную ‎революционность ‎с‏ ‎духовной ‎реакционностью».

Революционер,‏ ‎«заклинаниями‏ ‎над ‎бездной», ‎останавливающий‏ ‎распад ‎России.‏ ‎Здесь ‎нечего ‎добавить.

Цитата: ‎«Как‏ ‎это‏ ‎парадоксально ‎ни‏ ‎звучит, ‎но‏ ‎большевизм ‎есть ‎третье ‎явление ‎русской‏ ‎великодержавности,‏ ‎русского ‎империализма,‏ ‎— ‎первым‏ ‎явлением ‎было ‎московское ‎царство, ‎вторым‏ ‎явлением‏ ‎петровская‏ ‎империя. ‎Большевизм‏ ‎— ‎за‏ ‎сильное, ‎централизованное‏ ‎государство.‏ ‎Произошло ‎соединение‏ ‎воли ‎к ‎социальной ‎правде ‎с‏ ‎волей ‎к‏ ‎государственному‏ ‎могуществу, ‎и ‎вторая‏ ‎воля ‎оказалась‏ ‎сильнее. ‎Большевизм ‎вошел ‎в‏ ‎русскую‏ ‎жизнь ‎как‏ ‎в ‎высшей‏ ‎степени ‎милитаризованная ‎сила. ‎Но ‎старое‏ ‎русское‏ ‎государство ‎всегда‏ ‎было ‎милитаризованным.‏ ‎Проблема ‎власти ‎была ‎основной ‎у‏ ‎Ленина‏ ‎и‏ ‎у ‎всех‏ ‎следовавших ‎за‏ ‎ними. ‎Это‏ ‎отличало‏ ‎большевиков ‎от‏ ‎всех ‎других ‎революционеров. ‎И ‎они‏ ‎создали ‎полицейское‏ ‎государство,‏ ‎по ‎способам ‎управления‏ ‎очень ‎похожее‏ ‎на ‎старое ‎русское ‎государство.‏ ‎Но‏ ‎организовать ‎власть,‏ ‎подчинить ‎себе‏ ‎рабоче-крестьянские ‎массы ‎нельзя ‎одной ‎силой‏ ‎оружия,‏ ‎чистым ‎насилием.‏ ‎Нужна ‎целостная‏ ‎доктрина, ‎целостное ‎миросозерцание, ‎нужны ‎скрепляющие‏ ‎символы.‏ ‎В‏ ‎Московском ‎царстве‏ ‎и ‎в‏ ‎империи ‎народ‏ ‎держался‏ ‎единством ‎религиозных‏ ‎верований. ‎Новая ‎единая ‎вера ‎для‏ ‎народных ‎масс‏ ‎должна‏ ‎быть ‎выражена ‎в‏ ‎элементарных ‎символах.‏ ‎По-русски ‎трансформированный ‎марксизм ‎оказался‏ ‎для‏ ‎этого ‎вполне‏ ‎пригодным».

Бердяев ‎прямым‏ ‎текстом ‎пишет, ‎что ‎советская ‎Россия‏ ‎—‏ ‎это ‎именно‏ ‎Россия, ‎нашедшая‏ ‎свое ‎новое ‎воплощение ‎благодаря ‎Ленину‏ ‎и‏ ‎большевикам.‏ ‎Данная ‎мысль‏ ‎— ‎стержневой‏ ‎посыл ‎книги.

Цитата:‏ ‎«Русское‏ ‎коммунистическое ‎государство‏ ‎есть ‎единственный ‎сейчас ‎в ‎мире‏ ‎тип ‎тоталитарного‏ ‎государства,‏ ‎основанного ‎на ‎диктатуре‏ ‎миросозерцания, ‎на‏ ‎ортодоксальной ‎доктрине, ‎обязательной ‎для‏ ‎всего‏ ‎народа. ‎Коммунизм‏ ‎в ‎России‏ ‎принял ‎форму ‎крайнего ‎этатизма ‎[приоритет‏ ‎государства,‏ ‎государственное ‎регулирование‏ ‎всех ‎сфер‏ ‎жизни, ‎прим. ‎АМ], ‎охватывающего ‎железными‏ ‎тисками‏ ‎жизнь‏ ‎огромной ‎страны,‏ ‎и ‎это,‏ ‎к ‎сожалению,‏ ‎вполне‏ ‎согласно ‎со‏ ‎старыми ‎традициями ‎русской ‎государственности. ‎Старая‏ ‎русская ‎автократическая‏ ‎монархия‏ ‎имела ‎корни ‎в‏ ‎религиозных ‎верованиях‏ ‎народа, ‎она ‎себя ‎сознавала‏ ‎и‏ ‎оправдывала ‎как‏ ‎теократия, ‎как‏ ‎священное ‎царство. ‎Новое ‎русское ‎коммунистическое‏ ‎государство‏ ‎тоже ‎автократично‏ ‎и ‎тоже‏ ‎имеет ‎корни ‎в ‎верованиях ‎народа,‏ ‎в‏ ‎новых‏ ‎верованиях ‎рабоче-крестьянских‏ ‎масс, ‎оно‏ ‎тоже ‎сознает‏ ‎себя‏ ‎и ‎оправдывает‏ ‎как ‎священное ‎царство, ‎как ‎обратную‏ ‎теократию. ‎Старая‏ ‎русская‏ ‎монархия ‎покоилась ‎на‏ ‎ортодоксальном ‎миросозерцании,‏ ‎требовало ‎согласия ‎с ‎ним.‏ ‎Новое‏ ‎русское ‎коммунистическое‏ ‎государство ‎тоже‏ ‎покоится ‎на ‎ортодоксальном ‎миросозерцании ‎и‏ ‎требует‏ ‎еще ‎с‏ ‎большей ‎принудительностью‏ ‎согласия ‎с ‎ним. ‎Священное ‎царство‏ ‎всегда‏ ‎есть‏ ‎диктатура ‎миросозерцания,‏ ‎всегда ‎требует‏ ‎ортодоксии, ‎всегда‏ ‎извергает‏ ‎еретиков. ‎Тоталитарность,‏ ‎требование ‎целостной ‎веры ‎как ‎основы‏ ‎царства, ‎соответствует‏ ‎глубоким‏ ‎религиозно-социальным ‎инстинктам ‎народа.‏ ‎Советское ‎коммунистическое‏ ‎царство ‎имеет ‎большое ‎сходство‏ ‎по‏ ‎своей ‎духовной‏ ‎конструкции ‎с‏ ‎московским ‎православным ‎царством. ‎<…> ‎Русский‏ ‎этатизм‏ ‎имел ‎всегда‏ ‎обратной ‎стороной‏ ‎русский ‎анархизм. ‎Коммунистическая ‎революция ‎воспользовалась‏ ‎в‏ ‎свое‏ ‎время ‎анархическими‏ ‎инстинктами, ‎но‏ ‎она ‎пришла‏ ‎к‏ ‎крайнему ‎этатизму,‏ ‎подавляющему ‎всякое ‎проявление ‎русских ‎анархических‏ ‎инстинктов».

Бердяев ‎описывает‏ ‎глубинный‏ ‎код, ‎в ‎котором‏ ‎анархическая ‎русская‏ ‎революция ‎сбрасывает ‎русское ‎государство,‏ ‎чтобы‏ ‎учредить ‎следующее‏ ‎русское ‎государство.‏ ‎Анархизм ‎переход ‎в ‎этатизм.

В ‎этой‏ ‎связи‏ ‎возникает ‎вопрос,‏ ‎что ‎такое‏ ‎постсоветская ‎Россия? ‎Анархический ‎процесс ‎перестройки‏ ‎и‏ ‎90х‏ ‎постепенно ‎перерос‏ ‎и ‎продолжает‏ ‎перерастать ‎во‏ ‎всё‏ ‎более ‎жесткую‏ ‎государственную ‎форму. ‎При ‎этом ‎буржуазное‏ ‎содержание ‎не‏ ‎отменяется,‏ ‎оно ‎таким ‎образом‏ ‎утверждается ‎в‏ ‎виде ‎русского ‎буржуазного ‎государства.

Цитата:‏ ‎«Произошло‏ ‎изумительное ‎в‏ ‎судьбе ‎русского‏ ‎народа ‎событие. ‎Вместо ‎Третьего ‎Рима‏ ‎в‏ ‎России ‎удалось‏ ‎осуществить ‎Третий‏ ‎Интернационал, ‎и ‎на ‎Третий ‎Интернационал‏ ‎перешли‏ ‎многие‏ ‎черты ‎Третьего‏ ‎Рима. ‎Третий‏ ‎Интернационал ‎есть‏ ‎тоже‏ ‎священное ‎царство‏ ‎и ‎оно ‎тоже ‎основано ‎на‏ ‎ортодоксальной ‎вере.‏ ‎На‏ ‎Западе ‎очень ‎плохо‏ ‎понимают, ‎что‏ ‎Третий ‎Интернационал ‎есть ‎не‏ ‎Интернационал,‏ ‎а ‎русская‏ ‎национальная ‎идея.‏ ‎Это ‎есть ‎трансформация ‎русского ‎мессианизма.‏ ‎<…>‏ ‎Произошло ‎то,‏ ‎чего ‎Маркс‏ ‎и ‎западные ‎марксисты ‎не ‎могли‏ ‎предвидеть,‏ ‎произошло‏ ‎как ‎бы‏ ‎отождествление ‎двух‏ ‎мессианизмов, ‎мессианизма‏ ‎русского‏ ‎народа ‎и‏ ‎мессианизма ‎пролетариата. ‎Русский ‎рабоче-крестьянский ‎народ‏ ‎есть ‎пролетариат,‏ ‎и‏ ‎весь ‎мировой ‎пролетариат,‏ ‎от ‎французов‏ ‎до ‎китайцев, ‎делается ‎русским‏ ‎народом,‏ ‎единственным ‎в‏ ‎мире ‎народом.‏ ‎И ‎это ‎мессианское ‎сознание, ‎рабочее‏ ‎и‏ ‎пролетарское, ‎сопровождается‏ ‎почти ‎славянофильским‏ ‎отношением ‎к ‎Западу. ‎Запад ‎почти‏ ‎отождествляется‏ ‎с‏ ‎буржуазией ‎и‏ ‎капитализмом».

Форма, ‎воплощающая‏ ‎русскую ‎национальную‏ ‎идею‏ ‎(русское ‎мессианство),‏ ‎может ‎меняться. ‎Содержание ‎— ‎остается.

Третий‏ ‎Рим ‎(последнее‏ ‎православное‏ ‎царство), ‎удерживающий ‎мир‏ ‎от ‎падения‏ ‎в ‎пропасть ‎и ‎дающий‏ ‎отпор‏ ‎антихристу ‎в‏ ‎лице ‎католического‏ ‎Запада.

Третий ‎интернационал ‎(советская ‎Россия ‎как‏ ‎основа‏ ‎коммунистического ‎мира),‏ ‎удерживающий ‎мир‏ ‎от ‎падения ‎в ‎пропасть ‎и‏ ‎дающий‏ ‎отпор‏ ‎антихристу ‎в‏ ‎лице ‎буржуазного‏ ‎Запада.

Консервативная ‎буржуазная‏ ‎Россия,‏ ‎как ‎последний‏ ‎оплот ‎настоящей ‎просвещенной ‎Европы, ‎удерживающая‏ ‎мир ‎от‏ ‎падения‏ ‎в ‎пропасть ‎и‏ ‎дающая ‎отпор‏ ‎антихристу ‎в ‎лице ‎постмодернистского‏ ‎Запада.

Цитата: «Коммунистическая‏ ‎власть ‎нередко‏ ‎проявляет ‎большую‏ ‎гибкость ‎в ‎политике, ‎она ‎бывает‏ ‎очень‏ ‎оппортунистична ‎в‏ ‎международной ‎политике,‏ ‎идет ‎на ‎уступки ‎в ‎политике‏ ‎экономической,‏ ‎она‏ ‎готова ‎дать‏ ‎некоторую ‎свободу‏ ‎в ‎искусстве‏ ‎и‏ ‎литературе. ‎Коммунизм‏ ‎меняется, ‎эволюционирует, ‎он ‎национализируется, ‎делается‏ ‎более ‎культурным,‏ ‎коммунистический‏ ‎быт ‎обуржуазивается, ‎и‏ ‎это ‎обуржуазивание‏ ‎есть ‎большая ‎опасность ‎не‏ ‎для‏ ‎коммунизма ‎только,‏ ‎но ‎и‏ ‎для ‎русской ‎идеи ‎в ‎мире».

Главной‏ ‎опасностью‏ ‎для ‎коммунизма‏ ‎и ‎для‏ ‎русской ‎идеи ‎Бердяев ‎считает ‎наползание‏ ‎буржуазной‏ ‎энтропии.

Заключительная‏ ‎глава ‎книги‏ ‎«Истоки ‎и‏ ‎смысл ‎русского‏ ‎коммунизма»‏ ‎посвящена ‎конфликту‏ ‎между ‎советским ‎коммунизмом ‎и ‎религией.

Советские‏ ‎коммунисты ‎на‏ ‎раннем‏ ‎этапе ‎(напомню, ‎книга‏ ‎написана ‎в‏ ‎30е ‎годы) ‎бескомпромиссно ‎атаковали‏ ‎религию‏ ‎потому, ‎что‏ ‎сам ‎коммунизм‏ ‎был ‎их ‎религией. ‎Здесь ‎нужно‏ ‎оговорить,‏ ‎что ‎подобный‏ ‎процесс ‎имеет‏ ‎место ‎везде, ‎где ‎происходит ‎переход‏ ‎от‏ ‎одной‏ ‎веры ‎к‏ ‎другой. ‎Так‏ ‎наступление ‎эпохи‏ ‎Просвещения‏ ‎в ‎Европе‏ ‎сопровождалось ‎яростными ‎нападками ‎на ‎христианство,‏ ‎без ‎которого‏ ‎эпоха‏ ‎Просвещения ‎была ‎бы‏ ‎невозможна.

Описывая ‎конфликт‏ ‎между ‎коммунизмом ‎и ‎религией,‏ ‎Бердяев,‏ ‎на ‎мой‏ ‎взгляд, ‎косвенно‏ ‎указывает ‎на ‎переход ‎от ‎традиционного‏ ‎общества‏ ‎к ‎модернистскому.‏ ‎Корни ‎жертвенной‏ ‎готовности ‎поставить ‎общее ‎над ‎личным‏ ‎лежат‏ ‎в‏ ‎коллективной ‎идентичности,‏ ‎безоговорочно ‎признаваемой‏ ‎первостепенной. ‎Модернизация‏ ‎же‏ ‎преодолевает ‎приоритет‏ ‎коллективности, ‎создавая ‎индивида. ‎Этот ‎индивид‏ ‎и ‎есть‏ ‎«неизбежный‏ ‎буржуа», ‎как ‎продукт‏ ‎модернизации. ‎Предлагаю‏ ‎прочитать ‎нижеприведенную ‎цитату ‎из‏ ‎Бердяева‏ ‎под ‎этим‏ ‎углом.

Цитата: «Ненависть ‎русских‏ ‎коммунистов ‎к ‎христианству ‎заключает ‎в‏ ‎себе‏ ‎противоречие, ‎которого‏ ‎не ‎в‏ ‎состоянии ‎заметить ‎те, ‎чье ‎сознание‏ ‎подавлено‏ ‎коммунистической‏ ‎доктриной. ‎Лучший‏ ‎тип ‎коммуниста,‏ ‎т. ‎е.‏ ‎человека,‏ ‎целиком ‎захваченного‏ ‎служением ‎идее, ‎способного ‎на ‎огромные‏ ‎жертвы ‎и‏ ‎на‏ ‎бескорыстный ‎энтузиазм, ‎возможен‏ ‎только ‎вследствие‏ ‎христианского ‎воспитания ‎человеческих ‎душ,‏ ‎вследствие‏ ‎переработки ‎натурального‏ ‎человека ‎христианским‏ ‎духом. ‎Результаты ‎этого ‎христианского ‎влияния‏ ‎на‏ ‎человеческие ‎души,‏ ‎чисто ‎незримого‏ ‎и ‎надземного, ‎остаются ‎и ‎тогда,‏ ‎когда‏ ‎в‏ ‎своем ‎сознании‏ ‎люди ‎отказались‏ ‎от ‎христианства‏ ‎и‏ ‎даже ‎стали‏ ‎его ‎врагами. ‎Если ‎допустить, ‎что‏ ‎антирелигиозная ‎пропаганда‏ ‎окончательно‏ ‎истребит ‎следы ‎христианства‏ ‎в ‎душах‏ ‎русских ‎людей, ‎если ‎она‏ ‎уничтожит‏ ‎всякое ‎религиозное‏ ‎чувство, ‎то‏ ‎осуществление ‎коммунизма ‎сделается ‎невозможным, ‎ибо‏ ‎никто‏ ‎не ‎пожелает‏ ‎нести ‎жертвы,‏ ‎никто ‎не ‎будет ‎уже ‎понимать‏ ‎жизни‏ ‎как‏ ‎служение ‎сверхличной‏ ‎цели, ‎и‏ ‎окончательно ‎победит‏ ‎тип‏ ‎шкурника, ‎думающего‏ ‎только ‎о ‎своих ‎интересах. ‎Этот‏ ‎последний ‎тип‏ ‎и‏ ‎сейчас ‎уже ‎играет‏ ‎не ‎малую‏ ‎роль ‎и ‎от ‎него‏ ‎идет‏ ‎процесс ‎обуржуазивания.‏ ‎Коммунизм ‎по‏ ‎своей ‎идее ‎хотел ‎бы ‎осуществить‏ ‎не‏ ‎только ‎справедливость,‏ ‎но ‎и‏ ‎братство ‎в ‎человеческих ‎отношениях, ‎„коммунион“‏ ‎между‏ ‎людьми.‏ ‎Но ‎наивно‏ ‎и ‎смешно‏ ‎думать, ‎что‏ ‎братство‏ ‎между ‎людьми‏ ‎может ‎быть ‎осуществлено ‎путем ‎внешней‏ ‎принудительной ‎социальной‏ ‎муштровки,‏ ‎путем ‎привычки, ‎как‏ ‎говорил ‎Ленин.‏ ‎Для ‎этого ‎нужно ‎действие‏ ‎глубинных‏ ‎духовных ‎сил.‏ ‎Материалистический ‎и‏ ‎атеистический ‎коммунизм ‎или ‎обречен ‎на‏ ‎неудачу‏ ‎и ‎на‏ ‎гибель».

В ‎заключении‏ ‎Бердяев, ‎на ‎мой ‎взгляд, ‎попадает‏ ‎мимо‏ ‎всего,‏ ‎призывая ‎христиан‏ ‎Европы ‎бороться‏ ‎против ‎коммунизма‏ ‎и‏ ‎фашизма. ‎И‏ ‎при ‎этом ‎еще ‎раз ‎отмечает‏ ‎«отсутствие ‎буржуазности»‏ ‎как‏ ‎положительную ‎черту ‎советского‏ ‎коммунизма. ‎То‏ ‎есть ‎в ‎совокупности ‎Бердяев‏ ‎призывает‏ ‎европейскую ‎буржуазию,‏ ‎инерционно ‎идентифицирующую‏ ‎в ‎качестве ‎христианской, ‎бороться ‎с‏ ‎небуржуазным‏ ‎советским ‎коммунизмом‏ ‎и ‎пристегивает‏ ‎к ‎нему ‎фашизм. ‎Откровенно ‎слабое,‏ ‎спекулятивное‏ ‎окончание‏ ‎книги, ‎содержащей‏ ‎в ‎себе‏ ‎ряд ‎глубоких‏ ‎посылов.

Также‏ ‎здесь ‎весьма‏ ‎проблемна ‎моральная ‎позиция ‎Бердяева. ‎Развернуто‏ ‎доказывая, ‎что‏ ‎СССР‏ ‎— ‎новое ‎и‏ ‎неизбежное ‎проявление‏ ‎исторической ‎России, ‎Бердяев ‎призывает‏ ‎европейских‏ ‎христиан ‎бороться‏ ‎с ‎советским‏ ‎коммунизмом, ‎то ‎есть ‎бороться ‎с‏ ‎исторической‏ ‎Россией. ‎Бердяев‏ ‎примет ‎советскую‏ ‎Россию ‎только ‎во ‎время ‎войны‏ ‎и‏ ‎после‏ ‎войны.

Итого

Вопрос ‎соотношения‏ ‎исторической ‎России‏ ‎и ‎марксизма‏ ‎имеет‏ ‎решающее ‎значение.‏ ‎Если ‎русский ‎марксизм ‎был ‎только‏ ‎марксизмом, ‎пусть‏ ‎и‏ ‎весьма ‎оригинальным, ‎то‏ ‎сегодня ‎у‏ ‎нас, ‎помимо ‎истории, ‎нет‏ ‎предмета‏ ‎для ‎разговора.‏ ‎Без ‎пролетариата‏ ‎нет ‎марксизма. ‎Но ‎если ‎русский‏ ‎марксизм‏ ‎был ‎еще‏ ‎и ‎русским,‏ ‎то ‎есть ‎формой ‎манифестации ‎исторической‏ ‎России,‏ ‎значит,‏ ‎разговор ‎может‏ ‎быть ‎продолжен.

Показать еще

Обновления проекта

Метки

рэйки 49 рейки 47 ченнелер 45 ченнелинг 45 эзотерика 45 энерготерапевт 45 энерготерапия 45 контактер 43 биоэнергетика 38 контактерство 38 магия 38 проводник 38 цивилизации 38 экстрасенс 38 андрей кожевников 37 космохилинг 37 неоченнелинг 37 саморазвитие 31 управление реальностью 30 сверхспособности 29 духовный рост 27 космоэнергетика 25 новые энергии 25 энергетика 25 энергия 23 верные решения 22 видение 22 духовные практики 22 здоровье 21 тонкии материи 21 чакры 21 энергосеанс 21 кундалини 19 третий глаз 19 Всевышний 18 акаши 17 Ангелы 17 архангелы 17 боги 17 божества 17 внеземные цивилизации 17 высшее я 17 высшие силы 17 галактион 17 галактическая форма 17 галактический язык 17 галактическое звучание 17 Господь 17 защита 17 интуиция 17 Карма 17 медитация 17 медиум 17 плотность 17 послание 17 рейкист 17 рэйкист 17 святые 17 скрытые способности 17 христианство 17 целительство 17 ци 17 экстрасенсорика 17 ЯСНОВИДЕНИЕ 17 яснознание 17 новые_энергии 15 энергопрактики 8 натуропатия 7 Осознанность 7 долголетие 6 вкус жизни 2 желания 2 энергомассаж 2 Активация матрицы 1 актурианское 1 актурианцы 1 алтарная работа 1 алтарь 1 безопасность 1 бодхисаттва 1 взаимоотношения 1 выравнивание 1 духовное восхождение 1 знание 1 зов Cердца 1 зона комфорта 1 клуб 1 клубная система 1 конфликт 1 кутхуми 1 мозг 1 мосты 1 НООСФЕРА 1 объективность 1 Ограничение 1 окружение 1 подписки 1 подписчики 1 Порочный круг 1 потоки 1 права 1 привычные сценарии 1 признание 1 пробуждение 1 программы развития 1 просветление 1 психотерапия 1 риск 1 свобода 1 связи 1 семена жизни 1 ситуации 1 скрытые ресурсы 1 сознание 1 сон 1 суперсила 1 тарифы 1 тонкий мир 1 тревога 1 уровни подписок 1 хаос 1 энерговыравнивание 1 Больше тегов

Фильтры

Подарить подписку

Будет создан код, который позволит адресату получить бесплатный для него доступ на определённый уровень подписки.

Оплата за этого пользователя будет списываться с вашей карты вплоть до отмены подписки. Код может быть показан на экране или отправлен по почте вместе с инструкцией.

Будет создан код, который позволит адресату получить сумму на баланс.

Разово будет списана указанная сумма и зачислена на баланс пользователя, воспользовавшегося данным промокодом.

Добавить карту
0/2048