Наш способ взаимодействия с природой и познания мира сводится к трём вариантам: знать, верить или мистифицировать. Всё начинается с чувственного восприятия — того, что мы видим, слышим и чувствуем. В противовес Канту, до опыта в сознании нет никаких априорных представлений — ни о времени, ни о пространстве. Мир дан нам через чувствование, и прежде всего через видимость.
Видимость — ключевое понятие, потому что для человека зрение — главный инструмент восприятия. Но у других существ «видимость» устроена иначе: для летучей мыши это прежде всего слышимость, для собаки — обоняние, для червяка — осязание. Все они ощущают один и тот же мир, но через разные органы чувств. При этом только у человека над этим стоит рассудок и сознание.
Слова «видимость», «явление» и «сущность» — отглагольные существительные, и они отражают разные уровни отношения к миру. Мы способны чувствовать материальный мир именно потому, что он действует: он действует внутри себя, действует на нас, а мы, будучи его частью, действуем на него. Из этих взаимодействий и возникают наблюдаемые действия.
Видимость — это то, как мир дан органам чувств до всякого глубокого знания. Например, глядя вдаль, мы видим горизонт и интуитивно считаем Землю плоской; наблюдая небо, видим, как Солнце движется по нему, — и кажется, что оно вращается вокруг Земли. При этом видимость не всегда обманчива: мы вполне достоверно понимаем, что вода мокрая и течёт, а камень — твёрдый. Но сама по себе видимость не даёт определённости.
Исторически именно на основе видимости рождалась мифология: человек замечал повторяющиеся явления и связывал их между собой. Мифология могла верно фиксировать последовательность событий, но редко объясняла причину, а если и давала объяснение, то часто мистическое. Отчасти этот способ мышления сохраняется и сегодня — достаточно вспомнить сторонников идеи плоской Земли.
От видимости мы переходим к понятию «явление». Позитивисты (от старых до современных, включая Маха и Авенариуса) утверждают, что нам даны только явления: мир нам как-то явлен, а каков он «на самом деле» — неизвестно, но для практических целей достаточно самих явлений.
При этом видимость и явление — не одно и то же. Видимость сугубо субъективна: она зависит от индивидуальных особенностей органов чувств, поэтому у разных людей может различаться (например, восприятие цвета). Явление же пытается уловить взаимосвязи между отдельными видимостями и дать более упорядоченную картину: да, Солнце «движется» по небу, но на деле Земля вращается вокруг Солнца; Земля не плоская, а шарообразная. Однако даже сторонники подхода через явления признают: как мир устроен «на самом деле», мы не знаем — нам дано лишь то, как он явлен.
Так от чисто психического восприятия мы приходим к психофизическому: соединяем свою психику с описанием физических процессов. После Канта многие философы и учёные фактически «застревают» на уровне явлений: раз на нас что-то действует, значит, нечто существует, но какова его истинная природа — неизвестно. Отсюда возникает соблазн удовлетвориться изучением явлений и не стремиться к познанию сущности. Но такой подход оставляет огромное пространство неосязаемого, и именно в этой лакуне нередко рождается представление о Боге: если видимость порождает мифы, то движение от явлений к непознанному может приводить к религиозным или метафизическим объяснениям.
Более того, изучение мира через явления — это тоже форма субъективизма, даже субъективного идеализма: мы по-прежнему описываем мир через то, как он дан человеку. И видимость, и явленность остаются человекоцентричными — они «видны» и «явлены» именно человеку. Такой подход не даёт полной картины мира.
Поэтому с давних пор философов интересует вопрос о сущности — о том, что существует не просто как видимость или явление, а объективно, независимо от нашей психики: натуральное, физическое, материальное или даже общественное, но не зависящее от субъективного восприятия. Возникает ключевой вопрос: можем ли мы познать сущность? Дана ли она нам, или это недостижимая мечта?
Один из способов проверить, действительно ли мы поняли сущность, — это возможность что-то создать или собрать, способность делать верные предсказания и давать точное описание мира, позволяющее уверенно ориентироваться в нём. Если предсказания оказываются неверными, мы возвращаемся к теориям и пересматриваем своё понимание сущности.
Практика показывает, что во многих областях мы действительно способны познавать сущность. Например, в механике мы хорошо понимаем устройство созданных человеком предметов и зависимости внутри них. В химии мы не только объясняем, почему из двух атомов водорода и одного кислорода получается вода, но и умеем создавать новые вещества. Дальше мы продвигаемся и в более сложные области — в квантовую физику, в космологию, — где пока сталкиваемся с границами познания и опираемся на гипотезы и статистику. Но это не значит, что когда-нибудь мы не сможем объяснить и эти явления.
Таким образом, практический опыт и способность преобразовывать мир (создавать вещи, предсказывать события) опровергают кантовскую идею о принципиально непознаваемой «вещи в себе». Через понятия видимости, явления и сущности мы подходим к осмыслению самой категории «вещи».
Остаётся ещё один важный вопрос: как соотносятся наши органы чувств и объективный мир, и почему это соотношение вообще может считаться объективным. Поговорим об этом в другой раз.
Наш способ взаимодействия с природой и познания мира сводится к трём вариантам: знать, верить или мистифицировать. Всё начинается с чувственного восприятия — того, что мы видим, слышим и чувствуем. В противовес Канту, до опыта в сознании нет никаких априорных представлений — ни о времени, ни о пространстве. Мир дан нам через чувствование, и прежде всего через видимость.
Видимость — ключевое понятие, потому что для человека зрение — главный инструмент восприятия. Но у других существ «видимость» устроена иначе: для летучей мыши это прежде всего слышимость, для собаки — обоняние, для червяка — осязание. Все они ощущают один и тот же мир, но через разные органы чувств. При этом только у человека над этим стоит рассудок и сознание.
Слова «видимость», «явление» и «сущность» — отглагольные существительные, и они отражают разные уровни отношения к миру. Мы способны чувствовать материальный мир именно потому, что он действует: он действует внутри себя, действует на нас, а мы, будучи его частью, действуем на него. Из этих взаимодействий и возникают наблюдаемые действия.
Видимость — это то, как мир дан органам чувств до всякого глубокого знания. Например, глядя вдаль, мы видим горизонт и интуитивно считаем Землю плоской; наблюдая небо, видим, как Солнце движется по нему, — и кажется, что оно вращается вокруг Земли. При этом видимость не всегда обманчива: мы вполне достоверно понимаем, что вода мокрая и течёт, а камень — твёрдый. Но сама по себе видимость не даёт определённости.
Исторически именно на основе видимости рождалась мифология: человек замечал повторяющиеся явления и связывал их между собой. Мифология могла верно фиксировать последовательность событий, но редко объясняла причину, а если и давала объяснение, то часто мистическое. Отчасти этот способ мышления сохраняется и сегодня — достаточно вспомнить сторонников идеи плоской Земли.
От видимости мы переходим к понятию «явление». Позитивисты (от старых до современных, включая Маха и Авенариуса) утверждают, что нам даны только явления: мир нам как-то явлен, а каков он «на самом деле» — неизвестно, но для практических целей достаточно самих явлений.
При этом видимость и явление — не одно и то же. Видимость сугубо субъективна: она зависит от индивидуальных особенностей органов чувств, поэтому у разных людей может различаться (например, восприятие цвета). Явление же пытается уловить взаимосвязи между отдельными видимостями и дать более упорядоченную картину: да, Солнце «движется» по небу, но на деле Земля вращается вокруг Солнца; Земля не плоская, а шарообразная. Однако даже сторонники подхода через явления признают: как мир устроен «на самом деле», мы не знаем — нам дано лишь то, как он явлен.
Так от чисто психического восприятия мы приходим к психофизическому: соединяем свою психику с описанием физических процессов. После Канта многие философы и учёные фактически «застревают» на уровне явлений: раз на нас что-то действует, значит, нечто существует, но какова его истинная природа — неизвестно. Отсюда возникает соблазн удовлетвориться изучением явлений и не стремиться к познанию сущности. Но такой подход оставляет огромное пространство неосязаемого, и именно в этой лакуне нередко рождается представление о Боге: если видимость порождает мифы, то движение от явлений к непознанному может приводить к религиозным или метафизическим объяснениям.
Более того, изучение мира через явления — это тоже форма субъективизма, даже субъективного идеализма: мы по-прежнему описываем мир через то, как он дан человеку. И видимость, и явленность остаются человекоцентричными — они «видны» и «явлены» именно человеку. Такой подход не даёт полной картины мира.
Поэтому с давних пор философов интересует вопрос о сущности — о том, что существует не просто как видимость или явление, а объективно, независимо от нашей психики: натуральное, физическое, материальное или даже общественное, но не зависящее от субъективного восприятия. Возникает ключевой вопрос: можем ли мы познать сущность? Дана ли она нам, или это недостижимая мечта?
Один из способов проверить, действительно ли мы поняли сущность, — это возможность что-то создать или собрать, способность делать верные предсказания и давать точное описание мира, позволяющее уверенно ориентироваться в нём. Если предсказания оказываются неверными, мы возвращаемся к теориям и пересматриваем своё понимание сущности.
Практика показывает, что во многих областях мы действительно способны познавать сущность. Например, в механике мы хорошо понимаем устройство созданных человеком предметов и зависимости внутри них. В химии мы не только объясняем, почему из двух атомов водорода и одного кислорода получается вода, но и умеем создавать новые вещества. Дальше мы продвигаемся и в более сложные области — в квантовую физику, в космологию, — где пока сталкиваемся с границами познания и опираемся на гипотезы и статистику. Но это не значит, что когда-нибудь мы не сможем объяснить и эти явления.
Таким образом, практический опыт и способность преобразовывать мир (создавать вещи, предсказывать события) опровергают кантовскую идею о принципиально непознаваемой «вещи в себе». Через понятия видимости, явления и сущности мы подходим к осмыслению самой категории «вещи».
Остаётся ещё один важный вопрос: как соотносятся наши органы чувств и объективный мир, и почему это соотношение вообще может считаться объективным. Поговорим об этом в другой раз.
