Путешествие Томаса Стивенсена. Начало. Ч. 01

ГЛАВА I

ЧЕРЕЗ СЬЕРРА-НЕВАДУ

На земле, лежащей между вершинами Сьерра-Невады и тем побережьем у парка Голден-Гейт, где тихоокеанский прибой резвится и перекатывается по золотоносным пескам, красоты природы рассыпаны куда более щедрой рукой, чем на любом другом равном по протяжённости пути в мире. Таково, во всяком случае, мнение многих, кому посчастливилось пересечь этот благословенный край. Лишь несовершенство человеческого зрения мешает путнику, стоящему на горной вершине, единым взглядом охватить всю великолепную панораму, простирающуюся более чем на двести миль к западу и завершающуюся сверкающими водами Тихого океана. Будь это возможно, на протяжении первых семидесяти пяти — восьмидесяти миль он увидел бы необъятное волнующееся море предгорий, покрытых лесами из сумрачных сосен и ярких вечнозелёных дубов; ниже — густые заросли чапараля (низкорослый вечнозелёный дуб) в белом цвету, издали похожие на причудливые снежные сугробы. Затем перед ним открылась бы всемирно известная долина реки Сакраменто: ровные пространства тёмной, плодородной земли, несравненные поля созревающих хлебов, кое-где пересечённые речками. Выбегая из тенистых глубин предгорий, они вьются по плодородной равнине сверкающими серебряными нитями и впадают в Сакраменто, которая принимает их всех в своё материнское лоно и спешит вместе с ними к морю.

По холмам и долинам беспорядочно рассыпаны города и селения с белыми церковными шпилями, словно могучий сеятель разбросал их, как семена, своей исполинской рукой. Они уютно притаились среди рощ, где колышутся тенистые деревья и зреют полутропические плоды. За ними поднимается невысокий Береговой хребет. Там, ближе к Сан-Франциско, горы Дьябло и Тамалпайс — суровые стражи Золотых Ворот — вздымают к небу косматые головы и, кажется, покровительственно поглядывают на более скромные прибрежные холмы, отражающиеся в голубых водах залива Сан-Франциско. На их покатых склонах растут сочные, питательные травы; здесь мирно пасутся коровы, снабжающие Сан-Франциско молоком и маслом.

Время от времени честолюбивые велосипедисты уже пытались пересечь Америку от океана до океана. Но — «вокруг света»!

«Несбыточная затея фантазёра» — вот самое снисходительное суждение, на какое я мог разумно рассчитывать.

Однако первое условие успеха — достаточно верить в себя, чтобы не страшиться критики скептически настроенной публики, не говоря уже о её остротах. Итак, восемь часов утра 22 апреля 1884 года застают меня и мою пятидесятидюймовую машину на палубе «Аламеды», одного из великолепных паромов, курсирующих между Сан-Франциско и Оклендом. Четыре мили по сверкающим водам залива — и двадцать восемь минут спустя мы высаживаемся на Оклендском пирсе, далеко выступающем в воду, чтобы большие паромы могли подходить к причалу на достаточной глубине. Едва ли стоит подробно описывать красоты залива Сан-Франциско: всякий слышал или читал об этом великолепном водном просторе, испещрённом белоснежными парусами и окружённом прекрасной оправой вечнозелёных холмов. Его единственный выход к океану — знаменитые Золотые Ворота, узкий пролив, через который приходят и уходят корабли всех народов.

Под сердечные напутствия небольшой группы велосипедистов из Окленда и Сан-Франциско, явившихся из любопытства посмотреть на старт, я сажусь в седло и отправляюсь на восток по Сан-Пабло-авеню, к селению с тем же испанским названием, расположенному примерно в шестнадцати милях. Первые семь миль дорога кое-как покрыта щебнем, и я бодро качу вперёд.

Минувшая зима была самой дождливой с 1857 года, и непрерывные ливни не прошли даром для второй половины этого несовершенного шоссе: поверхность его стала волнистой, и то тут, то там из неё высовывает свою непрошеную голову валун, будто честолюбиво стремящийся возвыситься над низменным окружением. Впрочем, это меня не смущает; ради волн я вполне готов примириться с камнями. Плыть в маленькой лодке по «тихо вздымающимся волнам рокочущего моря» — на мой взгляд, одно из наслаждений жизни; а ближайшее к нему удовольствие — ехать на велосипеде по последним трём милям щебёночного покрытия Сан-Пабло-авеню в том виде, в каком оно предстало мне тем апрельским утром.

Волнистое шоссе внезапно обрывается, и я оказываюсь на обыкновенной грунтовой дороге. Впрочем, она вполне сносна, и у меня вдоволь времени оглядываться по сторонам и любоваться пейзажами. В Золотом штате мало найдётся мест, откуда не открывался бы хоть сколько-нибудь красивый вид; и не успеваю я отъехать от Оклендского пирса на тринадцать миль, как едва не совершаю нежелательный полёт головой вперёд в придорожную канаву с водой, засмотревшись на картину, которая на мгновение заставляет меня совершенно забыть о том, что находится под колёсами. Ничего особенно величественного или грандиозного здесь нет; однако недавние дожди одели весь улыбающийся лик природы в яркую, свежую зелень, и человек, только что покинувший лишённые растительности улицы большого портового города, не может не ощутить радостного волнения. По обе стороны дороги тянутся широкие поля бледно-зелёной, крепкой молодой пшеницы и более тёмные луга. Далеко слева, в просвете между холмами, словно в окне, виднеются спокойные воды залива. По их сверкающей на солнце поверхности быстро скользят белокрылые аристократки-яхты и простонародные лодки греческих и итальянских рыбаков, словно состязаясь между собой за право нанести последние штрихи на эту картину.

Пока дорога остаётся ровной и довольно хорошей. Несмотря на соблазнительные удовольствия езды по вздымающимся волнам щебёночного моря, любование пейзажами и слишком частые остановки, когда приходится слезать с велосипеда из уважения к возражениям лошадей, которым повсюду мерещатся привидения, я останавливаюсь в Сан-Пабло в десять часов, преодолев шестнадцать миль за час и тридцать две минуты. Разумеется, никакой особенной быстроты здесь нет — впрочем, на это завидное достоинство я и не претендую.

Вскоре после Сан-Пабло местность становится несколько «неспокойной», а дорога превращается в череду коротких подъёмов и спусков. Внизу терпеливо поджидают случая познакомиться с путником скромные на вид грязевые ямы; рядом затаились безобразные широкие промоины, готовые совершить убийство — или хотя бы заставить неосторожного велосипедиста, рискнувшего катиться под уклон без оглядки, вообразить, будто он наехал на хвост землетрясению. Холмистая дорога сама по себе никогда не досаждает, если можно слететь вниз с таким разгоном, чтобы подняться до середины следующего холма. Но совсем другое дело, когда во всякой впадине грязь и промоины решительно «держат оборону»: тут поневоле приходится продвигаться медленно. Я поставил себе целью к вечеру добраться до Суисуна, находящегося в пятидесяти милях пути по линии Центральной Тихоокеанской железной дороги. Однако после Сан-Пабло дороги какие угодно, только не хорошие, да и день тёплый, так что в шесть часов вечера я всё ещё бреду по совершенно непригодному для езды участку среди низких тулевых болот, окаймляющих залив Суисун.

«Туле» называют здешнюю высокую, буйно растущую болотную траву — вернее, камыш, — которая достигает восьми-десяти футов и местами образует почти непроходимые заросли. Она покрывает низкие заболоченные земли этой части Калифорнии. Болота пронизаны сетью небольших медленных речек и проток, буквально кишащих дикими утками и гусями и вполне заслуживающих местного прозвания «рай для охотников на уток». Прежде чем мне удаётся выбраться из этого болота, вокруг зловеще сгущается ночь и погребальным покровом ложится на полузатопленную равнину. Дорога сплошь изрыта грязевыми ямами и залита лужами, пробираться через которые нелегко, и я оказываюсь в изрядном затруднении. Я несусь вперёд с неодолимой скоростью в одну милю в час и гадаю, далеко ли до конца болотной дороги, когда откуда-то совсем неожиданно приходит троекратно желанная помощь. Раньше я заметил вдали, среди болот, слабый огонёк, мерцавший во тьме; теперь поднимается ветер, и пламя небольшого костра перекидывается на густые заросли сухого туле. Вскоре вся местность, включая мою дорогу, озаряется ярким заревом, и я могу двигаться дальше почти без затруднений. Эти заросли часто горят осенью и в начале зимы, когда всё сравнительно сухо; по свирепости пламени такие пожары вполне соперничают с пожарами прерий на западных равнинах.