М. А. Булгаков и М. М. Зощенко в 1920-е гг. столкнулись с теми же жилищными проблемами, что и персонажи их прозы
Приехав в Москву в 1921 году, Булгаков вместе с первой женой Т. Н. Лаппой поселился в одной из комнат квартиры № 50 в бывшем доходном доме на Большой Садовой, 10, где помимо них жили еще пять семей. Здесь писатель прожил четыре года, и хотя комната, как вспоминала Татьяна Николаевна, была хорошая и светлая, они столкнулись с крайней бытовой неустроенностью (отсутствием отопления, нестабильным водоснабжением, несоблюдением чистоты в квартире и т. п.) и конфликтами с соседями, поэтому Булгаков стыдился своего жилища и, как правило, не приглашал к себе никого из знакомых. Так, свои переживания он вложил в уста главного героя «Театрального романа», писателя Максудова: «Вообразите, входит Ильчин и видит диван, а обшивка распорота и торчит пружина, на лампочке над столом абажур сделан из газеты, и кошка ходит, а из кухни доносится ругань Аннушки»[1].
Подписывайтесь на наш канал в Телеграм: https://t.me/rus_culture_koltsova
Проживавшая в этой квартире упомянутая женщина по имени Анна Горячева послужила прототипом знаменитой Аннушки в «Мастере и Маргарите» (а также бабки Павловны в «Самогонном озере», Аннушки Пыляевой в «№ 13 — Дом Эльпит-Рабкоммуна» и др.), став для Булгакова символом страшного коммунального быта. Неслучайно, в последнем романе писателя она получила говорящее прозвище «Чума». А в канун 1922 года в квартире случился потоп — в результате сильной оттепели прохудилась крыша, в соседней с булгаковской комнате с потолка обвалился большой пласт штукатурки и чуть не нанес жильцам серьезных увечий[2]. Тем не менее писатель на первых порах с оптимизмом смотрел в будущее и был доволен условиями существования, о чем свидетельствует его письмо матери в Киев от 17 ноября 1921 года: «Идет бешеная борьба за существование и приспособление к новым условиям жизни». Но «Въехав 11/2 месяца тому назад в Москву в чем был», я <…> добился maximum’a того, что можно добиться за такой срок. Место я имею»[3] (речь идет о работе в литературном отделе Главполитпросвета (Лито), куда он был зачислен секретарем). Однако уже спустя два месяца, когда Лито было закрыто и в поисках средств к существованию Булгаков был вынужден заниматься литературной поденщиной, от его прежних надежд и энергии не осталось и следа, о чем красноречиво говорят записи в дневнике от 25 января 1922 года: «[Я] до сих пор без места. Питаемся [с] женой плохо. От этого и писать [не] хочется»[4]. 9 февраля 1922 года: «Идет самый черный период моей жизни. Мы с женой голодаем. <…> Обегал всю Москву — нет места. Валенки рассыпались»[5].
В тоже время Т. Н. Лаппа отмечала, что писатель был склонен преувеличивать тяжесть своего положения перед окружающими и нередко описывал его в более мрачных тонах, чем оно было в действительности. Тем самым он искал любую возможность сократить вынужденные траты. Особенно показателен случай с машинисткой И. С. Раабен, которая, поверив в бедственное положение Булгакова, долгое время перепечатывала его рукописи, не получая за это никакой оплаты. Сохраненные таким путем деньги художник тратил на поддержание в глазах современников образа аристократа[6]. Вот почему воспоминания И. С. Раабен вызывали недоумение первой супруги писателя: «Зачем это — „жил по подъездам“, когда у него прекрасная комната была… Он ей (И.С. Раабен. — А.К.) просто мозги запудривал. Он любил прибедняться. Но печатать он ходил, скрывал от меня только»[7].
После развода с Т. Н. Лаппой и женитьбы на Л. Е. Белозерской в 1925 году в жизни Булгакова вновь наступили перемены. События этого периода жизни художника были зафиксированы в воспоминаниях его второй жены. Первое время супруги жили в квартире сестры Булгакова, Надежды Афанасьевны Земской, которая была директором школы и жила в одном из помещений здания бывшей гимназии. «Получился „терем-теремок“», где жили: «сама она, муж ее Андрей Михайлович Земский, их маленькая дочь Оля, его сестра Катя и сестра Н. А. Вера. Это уже пять человек. Ждали приезда из Киева младшей сестры Елены Булгаковой. Тут еще появились и мы. К счастью, было лето и нас устроили в учительской на клеенчатом диване, с которого я ночью скатывалась, под портретом сурового Ушинского»[8]. Затем молодоженам удалось переехать во флигель в Обуховском переулке, 9, который они прозвали голубятней, но и здесь им также пришлось терпеть массу бытовых неудобств и быть свидетелями непрекращающихся соседских скандалов.
Булгаковская мечта об отдельном жилье смогла осуществиться только в 1927-м, когда литературный заработок позволил писателю снять небольшую трехкомнатную квартиру в доме № 35А на Большой Пироговской. В ней он прожил до 1934-го, переехав в феврале того же года в дом № 3 в Нащокинском переулке (ранее улица Фурманова). Перед этим художник сменил еще несколько комнат в коммуналках, но впечатления от жизни в самой первой — «нехорошей» — квартире оказались столь сильны, что нашли отражение в большинстве его произведений[9].
Поэтому неудивительно, что эти дом и квартиру Булгаков не раз «сжигает» в своих произведениях, и подобный сюжетный поворот позволяет сделать однозначный вывод о его отношении к своим бытовым условиям и соседям. Вместе с тем «квартирный вопрос» не сводился для писателя к личным жилищным трудностям или проблемам большинства москвичей. Для него вопрос о жилище носил не только бытовой, но и бытийный и морально-этический характер, что было сформулировано в одном из булгаковских очерков: «Условимся раз и навсегда: жилище есть основной камень жизни человеческой. Примем за аксиому: без жилища человек существовать не может»[10]. В Доме Булгаков видит важнейшую опору личности, именно его пространство и входящие в него очаг, свет лампы под абажуром и другие привычные детали обстановки способны защитить человека от натиска внешнего мира. Коммунальная же квартира, пришедшая вместе с новым строем на смену дому, была рассчитана, как казалось писателю, на уничтожение личности. Подобного рода «общежитие» позволяло установить тотальный контроль над поведением каждого жильца и неизбежно развивало в людях зависть и злобу, толкало к доносительству, которое стало считаться проявлением гражданской бдительности и доблести. Вот почему пространство коммунальной квартиры приобрело в прозе Булгакова «фантастические свойства и фантасмагорические очертания», что помогало художнику показать абсурдный характер новой реальности[11].
