Ох, уж эти ценные специалисты, или Странности отечественной истории

Помните ли вы, уважаемые читатели, 90-е? Страну заполонили иностранные прощелыги — по одному и организованными группами. Они учили наших лопоухих сограждан с сердцами, требовавшими перемен (тут не могу просто не вспомнить бессмертное выражение нашего министра Лаврова), маркетингу и менеджменту, объясняли, что такое тимбилдинг и психология успеха. И все это не безвозмездно, разумеется. Мне запомнился «китайский учитель семейной школы льва», который даже на ТВ выступал. Увидев его умопомрачительную стойку с откляченной задницей (риск перелома позвоночника и нарушение течения ци по китайским же канонам), я сразу понял его уровень — профанация, рассчитанная на лохов, проще говоря. Самое интересное в российской истории — это та периодичность, с которой лохами становятся на некоторое время не простые граждане, а обличенные властью. Что-то в этом есть мистическое. Особый путь, не иначе.

Иностранец на службе в России[1]

Б. Григорьев

В последний день 1701 года смоленский воевода боярин Пётр Самойлович Салтыков с жильцом Аврамом Радищевым написал Петру I письмо о прибытии 8 декабря в Смоленск 16 французских офицеров, завербованных и отправленных из Варшавы князем Григорием Долгоруковым[2] «в Великого Государя службу». Среди офицеров значился некий генерал-инженер Бертран[3].

Это были одни из первых иностранных офицеров, появившихся в России в период подготовки войны со Швецией, и встречали и снаряжали их как почётных гостей. Долгоруков снабдил прибывших каретой и фурманскими лошадьми, а Салтыков отпустил им из артиллерийской казны «82 рубли с полтиной для того, что говорили они ему, боярину и воеводе, что им до Москвы в дороге удовольствоваться съестным харчем нечем», потому что полученные в Варшаве ефимки[4] «они в дороге исхарчили».

Сиречь пропили — прим. Ред.

В Москве французы явились в Посольский приказ, где их опросили и попросили предъявить документы об их служебном положении. У Бертрана служебных документов не оказалось, он заявил, что «у генералов пасов (т.е. паспортов, Б.Г.) не бывает». Сведения, которые он сообщил о себе, по словам Арнольди, «страдали излишней скудостью»: родился в Дофинэ, служил в разных чинах и генералом в Королевской французской армии, участвовал в сражениях против англичан и голландцев во Фландрии и других местах, потом по неизвестной причине перешёл на службу к польскому королю и «служил у пехоты генералом» 1 год и 4 месяца, «и ныне призван к Великому Государю на службу».

«Чем руководствовался князь Долгоруков, нанимая на русскую службу неизвестного человека, сказать трудно», — замечает Константин Николаевич. В заключённом с ним договоре Бертран указал себе какой-то невообразимый титул «крайняго художества инженерскаго и архитейсконики воинской президента» и просил жалованье по 130 ефимков в месяц и подарок (!).

Как бы то ни было, Бертран занял достаточно высокое положение, позволявшее ему вращаться в сферах, близких к Великому преобразователю. И в военно-инженерном деле он кое-что смыслил, и таким образом являлся полезным человеком. Об этом свидетельствуют его письма к Ф. А. Головину (1650-1706) [5] и самому Петру. В 1702 году он через Фёдора Алексеевича подаёт Петру записку об организации инженерного дела в России и выражает готовность возводить морские сооружения — порты, причалы, стенки и пр. — только по указу царя и никого другого.

Демонстрируя свои способности не только как морской инженер, но и в качестве специалиста по осаде крепостей, он требует, чтобы пехотные и кавалерийские генералы «сходились с генералом-инженером во время единые осады осведомиться от него, егда будет время коннице работать фасины (т.е. фашины, Б.Г.), а пехоте туры и рыть землю», для чего в его распоряжение необходимо было предоставить пехотные батальоны, призванные охранять участников земляных работ.

В отношении артиллерии он идёт ещё дальше и требует предоставить её под его собственное командование — как во Франции. Это «как во Франции» повторяется в записке несколько раз, что, вероятно, он считал решающим и безапелляционным аргументом. В заключение записки он просит себе «подарок» — чин лейтенанта-генерала. Арнольди пишет, что судьба записки Бертрана неизвестна, но чин лейтенанта-генерала он не получил. Впрочем, он ещё долгое время вращался в близком к Петру кругу и удостаивался его поручений и внимания, о чём написал в одном письме к царю: «Никоторый из иностранцев так фамильярно не приближался, как я, к Вашему Величеству».

Двум французам в России стало тесно: некий подполковник де-Гверен[6] что-то не поделил с Бертраном и написал Головину письмо, в котором разделывает своего соотечественника под орех. Де-Гверен обвиняет Бертрана в клевете на него и на других французов, рассказывает, что Бертран произвольно присвоил себе звание генерала французской армии, в то время как снискивал себе на пропитание черчением и рисованием. Бертран, по его сведениям, обманул царя, утверждая, что состоял на службе у польского короля. Это и объясняет у него отсутствие каких-либо документов на этот счёт.

Донос, кстати, никаких последствий не имел ни для доносчика, ни для Бертрана — то ли не посчитали его важным, то ли сама фигура де-Гверена не вызывала доверия. Впрочем, одно последствие было: после доноса Бертрану повысили жалованье до 150 ефимков.

К лету 1702 года, когда появились слухи о возможном нападении шведского флота на Архангельск, Пётр отправился в этот город, прихватив с собой и Бертрана. Однажды француз был вызван в палатку к царю и встретил там генерала И. И. Чамберса[7] и неизвестного моряка в вице-адмиральском звании. Пётр вскоре уехал по своим делам, а Бертран вступил в короткий дружеский разговор с вице-адмиралом (фамилию его Арнольд не называет), в ходе которого «друг другу старую имеющую меж собой недружбу простили», после чего моряк откланялся и отбыл на свой корабль[8].

Капитан этого корабля Памбург, изрядно хлебнув голландской водки, стал приставать к Бертрану:

- Для чего ты с таким гунифотом[9] помирился?

Бертран пытался умиротворить пьяного капитана, но тот не унимался, в то время как сидевший рядом лекарь Постников от души смеялся над поссорившимися иностранцами. Это не понравилось Памбургу, он переключился на лекаря и, схватив за кафтан, выволок его из палатки с намерением драться с ним на дуэли. В драку вмешались Бертран, Чамберс и Кенигсек[10], они уговорили голландца отказаться от дуэли с пьяным лекарем, а Постникова увели от греха подальше.

После этого Бертран с Памбургом отправился гулять в лес. Там Памбург стал снова придираться к Бертрану за его связь с вице-адмиралом и вытащил шпагу. Пришлось защищаться, и голландец скоро упал на землю, заколотый клинком француза. Он пришёл к Чамберсу и рассказал о произошедшем, генерал потребовал от него шпагу и посадил его под караул.

Чамберс написал о смерти Памбурга рапорт Головину, а двинский воевода стольник Василий Ржевский засвидетельствовал опись имущества, оставшегося после умершего. Пётр лично разобрал дело о дуэли, которые в России были запрещены, но никакого наказания Бертрану вынесено не было. Вероятно царь учёл, что виноватым в дуэли был Памбург.

Бертран в 1703 году рядом с Петром принял участие в боевых действиях со шведами в Ингерманландии, в которой продемонстрировал своё искусство военного инженера и, по собственным словам, сделал столько, сколько сам «бывший господин маршал де-Вобан[11]…с тридцатью и сорока человеками чинил». Особенно он отличился при взятии Нотебурга и удостоился награждения орденом Св.Андрея Первозванного «в присутствии послов европских». После взятие Ниеншанца, опять-таки если верить письму самого Бертрана к Петру I, оговаривается Константин Николаевич, на него было возложено поручение вместе с Г. И. Головкиным осмотреть место, на котором возник Петербург.

Далее Бертран принимал участие в осаде и взятии Нарвы и жил в этом городе на широкую ногу: на конюшне у него стояло 8 лошадей, и он запросто ходил в гости к генералу М. М. Голицыну и Г. И. Головкину. Но затем звезда француза стала клониться к закату — то ли обнаружилось его самозванство, то ли постарались враги-интриганы, но в октябре 1704 года ему пришлось писать царю жалобу на притеснения со стороны фельдмаршала Огильви. Фельдмаршал, якобы, подверг сомнению его инженерные знания, утверждая, «что мне достоинства в чине нет», снял караул с его квартиры в Нарве и поставил замок на скамейке в кирхе, где он обычно сидел во время службы.

В 1705 году Пётр посылает Бертрана в Гродно вместе с отрядом на помощь Августу II. Чем он там занимался, сведений не сохранилось, известно только, что когда Карла XII подошёл к Гродно, Бертран исчез и «вынырнул» только в 1706 году в Копенгагене. Из датской столицы беглец 25 июля 1706 года написал письмо Головкину. Своё исчезновение он объяснил отъездом Августа из Гродно на четвёртый день его осады шведами. И он должен был последовать за своим господином, который якобы на время одолжил его царю.

Русский посол в Берлине барон Литц[12] называет поступок Бертрана бегством со службы, т. е. дезертирством. Барон имел все основания для своего толкования, потому что Бертран сопровождал своего «господина» только до Варшавы, откуда Август выехал в Краков, а Бертран направился в Германию.

Не успевает наш герой освоиться с жизнью в Германии, как его снова начинает тянуть обратно в Россию — жить-то на что-то надо было! Упомянутое выше письмо к Головкину стало первым в целой серии писем, в которых бывший генерал-инженер извиняется, оправдывается и просит разрешение вернуться обратно в Россию, обещая привезти с собой ещё больше французских инженеров. Он пытается заработать себе «очки» и пишет донос на русского посла в Копенгагене А. П. Измайлова, который якобы ведёт неподобающий дипломату образ жизни и компрометирует себя в глазах иностранцев. Он сообщает также, что распространяет сведения о победах Петра над шведами в Лесной и вообще в самых лестных выражениях характеризует царя и Россию. Ну и усиленно просит денег, чтобы вернуться в Россию и «умереть на службе Его величества».

Ни на одно из своих писем ответа он не получил, а в 1708 году окончательно потерял надежду вернуться в Россию и до 1711 года он пропал из поля зрения историков. В этом году Бертрана можно было найти в Берлине, он вместе с женой проживал в доме аптекаря Ламбле в Соборном переулке. «Проживал» — это слишком громко сказано: он буквально влачил нищенское существование. Со дня на день он ждал высылки в Россию, и судьба бедного Паткуля (на эту тему см. книгу Б. Н. Григорьева «Паткуль. Неистовый лифляндец» — прим. Ред.) маячила у него перед глазами. В кармане у него затерялись всего 8 талеров. Правда, некоторую надежду ему давали переговоры о поступлении на службу к Венецианской республике.

4 апреля 1711 года, в страстную субботу, вышел приказ коменданта Зондерслебена приставить к квартире Бертрана ефрейторский караул и арестовать его. Основанием для приказа послужило требование русского правительства, переданного через барона Литца, в котором бывший генерал-инженер обвинялся 1) в побеге со службы в военное время, 2) в печатании пасквилей против Петра I и Меншикова, 3) в ношении не присвоенного ему ордена.

Караулу была дана инструкция: одному ефрейтору безотлучно находиться в комнате Бертрана, а караульному начальнику на гауптвахте и рунду[13] было вменено в обязанность тщательно проверять новый караул. В голове у Зондерслебена были мысли о празднике, и при раздаче пароля фельдфебелям рот, заступающим на караул, он о новом карауле сообщил, а об инструкции упомянуть забыл.

Поэтому ефрейтор и три рядовых, карауливших Бертрана, не знали, что им делать. Поставив ружья в полутёмной прихожей, мирно беседовали, выходили на улицу покурить и зубоскалили со служанкой Бертрана и даже спали на диване. Они изредка заглядывали в комнату Бертрана, видели его сидящим за столом и что-то писавшим, и уходили обратно в прихожую комнату.

Караул у дома аптекаря Ламбле шёл проверять лейтенант Ширштедт. Настроение у него было не самое радостное: комендант придрался к нему за то, что тот учредил «дурацкий» пост у дома какого-то Бертрана, вместо того чтобы взять и посадить его на гауптвахту.

Он постучал в дверь, из окна верхнего этажа высунулась заспанная физиономия солдата и спросила:

- Кто там?

Шпрштедт ответил, кто он и зачем явился, и спросил, всё ли в порядке. Голова ответила, что всё в порядке, и лейтенант пошёл дальше обходить другие посты. Вообще-то ему следовало бы подняться наверх и лично убедиться, что всё в порядке, но он этого не сделал. Старый фельдфебель Бусе, съевший в свои 64 года собаку на службе и напутствуя Ширштедта перед обходом города, должен был бы обратить внимание лейтенанта именно на этот караул, но он этого не сделал.

«Не убежит, — подумал лейтенант, — куда ему бежать, когда единственный выход охраняется». Но он ошибся: возможность бежать предоставляло окно третьего этажа, через которое Бертран вылез и спустился по верёвке на землю.

Возникло дело, к которому были привлечены все упомянутые выше должностные лица, ещё 8 лейтенантов и прапорщиков, несколько фельдфебелей, унтер-офицеров и рядовых, а также жена Бертрана, хозяин дома и ещё несколько лиц, способствовавших побегу охраняемого лица. Суд закончился для многих из них весьма печально, но…вернёмся к беглецу.

Бертран бежал в Дрезден, имея на руках паспорт на имя Антония Пилони. После этого его следы в Германии исчезли и появились в Италии. Бывший генерал-инженер дал о себе знать письмом на имя царя Петра из Ливорно, датированным 6 июня 1715 года. В письме Бертран объясняет своё бегство из Гродно интригами царских чиновников, вспоминает свою службу в Ингерманландии, просит царя простить его и «своё подданство восстановить». Для возвращения в Россию он, естественно, просил денег, поскольку «истощал и так бедна себя нахожу, как Иов».Письмо заканчивалось уверениями в вечной преданности царю и в готовности за него умереть.

К. Н. Арнольди заканчивает свой рассказ примирительными словами о том, что без таких авантюристов, как Бертран, не появились бы Колумб, Кортес и Писсаро, открывшие и освоившие Америку. «Да легко ли было Петру Великому осуществить свои замыслы без авантюристов, нахлынувших в Россию?» — спрашивает автор. Да и в наше время разве мало мы видим авантюристов, причастных и к большим, и к малым делам?

Тут редакция не может просто удержаться от злобного хи-хи, ибо слово «дело» воспринимает в результате профдеформации весьма специфически. Да уж, как говаривал Киса Воробьянинов… Дела были. Всякие. Многие, по совести если, расстрельные. Но по факту — пшик. Такое время, что поделать.

Бертран — вымышленное автором очерка имя (см. ссылку). В реальности это был Жозеф-Гаспар Ламберт де Герен, который покинул этот мир в 1716 году. В Россию он так и не вернулся. Господь уберег любимое наше Отечество.

[1] Аннотация очерка К. Н. Арнольди «Авантюрист начала XVIII века», опубликованного в журнале «Русская старина» том 167 за 1916 год. Константин Николаевич Арнольди (1871-1945), полковник, военный писатель, исследователь Абиссинии, участник первой мировой войны, умер в Ницце.

[2] Григорий Фёдорович Долгоруков (1657-1723), чрезвычайный и полномочный министр при польском дворе, отправленный царём для переговоров с королём Августом II о подготовке войны со Швецией.

[3] К. Н. Арнольди по только ему известным причинам скрыл настоящие имя и фамилию героя. Под фамилией «Бертран», согласно википедии, скрывался Жозеф-Гаспар Ламберт де Герен.

[4] Русское название европейского талера.

[5] Фёдор Алексеевич Головин (1650-1706) — военный и государственный деятель и сподвижник Петра, адмирал, руководитель Оружейной палаты и Посольского приказа, адмирал, дипломат, участник Азовского похода, глава посольства при русско-китайских переговорах 1689 г. и пр.

[6] Странно, что в окружении Петра появился ещё один француз с фамилией, созвучной с настоящей фамилией Бертрана.

[7] Иван Иванович (Джон) Чамберс (1650-после 1713) — русский военачальник шотландского происхождения.

[8] Вероятно, это был голландский корабль, что явствует из последующего текста.

[9] Гунифот — голландское ругательство, которое википедия переводить на русский язык не решается.

[10] Фридерик Эрнст фон Кенигсек, чрезвычайный посланник польского короля Августа II, сопровождавший Петра в Архангельск. В апреле 1703 года утонул в Неве.

[11] Себастьен Ле Претр, маркиз де Вобан (1633-1707), французский инженер и видный фортификатор, оказавший значительное влияние на развитие военно-инженерного дела.

[12] Автор ошибается: русского посла тогда в Берлине не было, а был комиссар Петра I, немецкий дипломат Альбрехт фон дер Лит.

[13] Осматривавший караулы и арестантские помещения.