Для новых читателей редакция поясняет, что публикации такого типа Борисом Николаевичем Григорьевым готовятся не с целью убедить читателя, что все было именно так, а с целью ознакомить его с версиями, опубликованными в исторических журналах дореволюционного периода. Что там правда, а что нет — вопрос отдельный. Но сам факт опубликованного рассказа уже есть часть той самой правды, просто ее надо уметь вычленять фрагментами из разных источников, а потом складывать в единое целое. В этом смысле даже априори пустая агитка может дать ценный материал исследователю, так как показывает, куда пытались увести общественное мнение и от чего отвести.

Смерть Николая I[1]

                                                     Б.Григорьев

Мартин Вильгельм фон Мандт (1799-1858), немецкий врач, профессор и лейб-медик Николая I. В течение нескольких лет он пользовался полным доверием императора, присутствовал при его кончине и записал свои впечатления от этого события. Сразу после смерти императора он неожиданно исчез из России, за что получил незаслуженное имя «отравитель».

Болезнь императора не предвещала ничего дурного, тем более неожиданными оказались её последствия, а потому вокруг смерти Николая I возникли слухи, подозрения и атмосфера таинственности, что дало и даёт по сию пору многим историкам пищу для всякого рода конспиратологических версий.

Между 23-24 часами 17 февраля 1855 года император, несмотря на увещевания супруги Александры Фёдоровны, отказался от приобщения Св. таин до того времени, пока не будет в состоянии сам встать с постели. Из этого видно, пишет Мандт, что ни сам Николай Павлович, ни врачи не думали, что его жизни угрожает опасность. Врач, пишет Мандт, не поясняя, который из них, усматривал слабые признаки опасности в нижней части правого лёгкого, но надежд на выздоровление не терял.

Сделав нужные медицинские предписания, Мандт удалился отдохнуть, оставив заботы об императоре на доктора Карреля[2], пообещав сменить его к 3 часам утра 18 февраля. В половине третьего лейб-медику принесли записку, подписанную дружески преданной А. Б. Эта особа умоляла лейб-медика не терять времени, чтобы убедить императора в приобщении Св. таин, потому что неисполнение этого долга произведёт на всех подданных ужасное впечатление. 

Войдя в прихожую к спальне Николая Павловича, Мандт повстречался с его дочерью, в. к. Марией Николаевной, которая сообщила, что всё шло к лучшему, так как давно из спальни не было слышно никакого шума. Мандт отпустил Карреля отдохнуть и осмотрел больного: состояние его с 24.00 практически не изменилось, жар в теле несколько ослаб, слышимость дыхания тоже уменьшилась. В 03.10 он остался наедине с больным, лежавшим в прохладной и скудно обставленной нижней комнате Зимнего дворца. Он стал размышлять о том, как ему приступить к выполнению просьбы А. Б. Больной, хоть и страдал от болезни, но не считал её для себя опасной.

Затем он приступил к прослушиванию груди с помощью слухового рожка. Больной охотно этому подчинился, как он и прежде подчинялся требованиям медицины. В нижней части правого лёгкого он услышал зловещий шум, который происходил от образовавшихся в лёгких каверн. Этот шум свидетельствовал о начале паралича в этом важном органе, о конце всякой надежды на лучший исход, уничтожил все сомнения и дал лейб-медику «смелость приступить к решительному объяснению».

Он начал с того, что по пути к больному он встретился с одним почтенным человеком, который попросил его передать императору слова своей преданности и пожелания выздоровления. На вопрос императора, кто это, Мандт ответил, что это был Бажанов[3]. Больной ответил, что не знал, что доктор знаком с его духовником, и назвал его честным и добрым человеком. После этого Николай Павлович замолчал, и Мандт нарушил молчание рассказом о том, при каких обстоятельствах он познакомился с Бажановым — это было у смертного одра в. к. Александры Николаевны[4].

Далее Мандт сказал, что 17 февраля он вместе с императрицей вспоминал об этом печальном событии, и Александра Фёдоровна высказала пожелание вместе с Бажановым помолиться об умершей дочери подле постели больного супруга и «вознести к небу мольбы» о его скором выздоровлении.

Лейб-медик пишет, что император хорошо понял значение сказанного и спросил:

- Скажите же мне, разве я должен умереть?

Три раза, пишет Мандт, он пытался произнести простые слова ответа, но каждый раз эти слова застревали у него в горле. Император продолжал внимательно смотреть него. Наонец, доктор совладал с напряжением и произнёс: