От Воланда в заключительной главе романа Мастер получил в дар гусиное перо («Неужели ж вам не будет приятно писать при свечах гусиным пером?»), и, несомненно, находясь в своём последнем приюте с Маргаритой, Мастер будет продолжать писать свой роман.

Ничего другого написать Мастер не может — в 13-й главе он поведал Ивану Бездомному, что утратил способность сочинять. Точнее, он выразился иначе, слова «сочинять» не произнёс:

…Я утратил бывшую у меня некогда способность описывать что-нибудь. Мне, впрочем, ее не очень жаль, так как она мне не пригодится больше.

Неужели, подобно герою гоголевской «Шинели», Мастер будет бесконечно переписывать уже готовый текст про тьму, пришедшую со Средиземного моря? В 30-й главе, покидая навсегда подвал, он заверяет возлюбленную, что помнит свой роман наизусть:

— Великий Воланд, — стала вторить ему Маргарита, — великий Воланд! Он выдумал гораздо лучше, чем я. Но только роман, роман, — кричала она мастеру, — роман возьми с собою, куда бы ты ни летел.

— Не надо, — ответил мастер, — я помню его наизусть.

— Но ты ни слова… ни слова из него не забудешь? — спрашивала Маргарита, прижимаясь к любовнику и вытирая кровь на его рассеченном виске.

— Не беспокойся! Я теперь ничего и никогда не забуду, — ответил тот.

— Тогда огонь! — вскричал Азазелло, — огонь, с которого все началось и которым мы все заканчиваем.

Беспокойство Маргариты оправдано: ранее, сжигая роман, испуганный герой сказал ей, что этот роман ему ненавистен. А сама Маргарита утверждала, что в этом романе ее жизнь. По крайней мере в таком виде об этих событиях Мастер поведал Ивану Бездомному в тринадцатой главе.

Он будет его дописывать

Философ Л. В. Карасёв в «Новом мире» (ссылка на его статью ниже, в конце) выразился иначе — «Он будет его дописывать». Но… что ещё можно дописать в истории о казни двадцатисемилетнего Иешуа Га-Ноцри, родившегося, кажется, в Гамале от какого-то сирийца? О том, у кого почти не было последователей, друзей, кто не помнит родителей, кто не был даже предан учеником, а пострадал от доносчика?

Неужели Леонид Владимирович имел в виду, что Мастер в своём последнем приюте напишет про Воскресение Господне? Но булгаковский Иешуа не Бог, не Сын Бога, он не умер, как в евангелии, чтобы воскреснуть из мертвых, смертию смерть поправ, сущим во гробех Живот даровав.

Он не читал нагорной проповеди, он всего лишь учил о каком-то удивительном царстве истины. Подобно Эпикуру, Зенону Китийскому, Диогену Синопскому или Пиррону. Разве может воскреснуть обычный добрый «философ с его мирной проповедью»? А проклятия Левия Матвея по адресу «чёрного Бога» в 16-й главе вообще делают возможность божественного воскресения иллюзорной.

Нет уж, нравится это нам или нет, но булгаковский Иешуа Га-Ноцри, в отличие от евангельского Иисуса из Назарета умирает на кресте навсегда. Он оживает в потустороннем мире, чтобы прогуляться по лунной дороге. Но и в романе Мастера и за его пределами нет никаких намёков на то, что Иешуа воскрес в Ершалаиме на третий день после казни.

Что же тогда будет писать или дописывать Мастер? Что будет дописывать Мастер, если Пилат отпущен на свободу, вина его снята, а Иешуа не будет распят? Или Мастер графоман и будет писать при свечах, наслушавшись музыки Шуберта, всякую галиматью? Но нет, мы же читали целых четыре главы из его романа. Он кто угодно, но точно не графоман.

Характерно, что идея про «дописывать», посещает не только проницательного Л. В. Карасева. Ею озабочены и герои романа. Вот в конце тридцатой главы Мастер прощается с Иваном Бездомным:

Иванушка просветлел и сказал:

— Это хорошо, что вы сюда залетели. Я ведь слово свое сдержу, стишков больше писать не буду. Меня другое теперь интересует, − Иванушка улыбнулся и безумными глазами поглядел куда-то мимо мастера, − я другое хочу написать. Я тут пока лежал, знаете ли, очень многое понял.

Мастер взволновался от этих слов и заговорил, присаживаясь на край Иванушкиной постели:

− А вот это хорошо, это хорошо. Вы о нем продолжение напишите!

Иванушкины глаза вспыхнули.

− А вы сами не будете разве? − тут он поник головой и задумчиво добавил: − Ах да… Что же это я спрашиваю, − Иванушка покосился в пол, посмотрел испуганно.

− Да, − сказал мастер, и голос его показался Иванушке незнакомым и глухим, − я уже больше не буду писать о нем. Я буду занят другим.

Снова-здорово. О каком продолжении речь? Что там можно продолжать? Ведь всё рассказано! Зачем и кому нужно это продолжение в советской ли России, за ее ли границами? И почему-то Мастер называет Ивана в Эпилоге учеником… Чему он его, собственно, научил?

На что обиделся Мастер?

И… ещё вопрос по ходу: почему голос Мастера в приведённом выше фрагменте стал «незнакомым и глухим»? Что-то его явно беспокоит, если не гнетёт. И на Воробьёвых горах, прощаясь с Москвой, он на что-то как будто бы обиделся:

Мастер выбросился из седла, покинул сидящих и побежал к обрыву холма. Черный плащ тащился за ним по земле. Мастер стал смотреть на город. В первые мгновения к сердцу подкралась щемящая грусть, но очень быстро она сменилась сладковатой тревогой, бродячим цыганским волнением.

— Навсегда! «Это надо осмыслить», — прошептал мастер и лизнул сухие, растрескавшиеся губы. Он стал прислушиваться и точно отмечать все, что происходит в его душе. Его волнение перешло, как ему показалось, в чувство горькой обиды. Но та была нестойкой, пропала и почему-то сменилась горделивым равнодушием, а оно — предчувствием постоянного покоя.

Или показалось? Допустим.

Но это не отменяет исходного сомнения: что он будет писать там, в своём покое, уязвлённый творческий банкрот? Гусиное перо ему зачем дали?

Знатоки романа, что думаете?

Является ли разговор о продолжении романа Мастера просто фигурой речи или в этом есть какой-то смысл? Что думаете?

Исправленная лекция о романе Михаила Булгакова в пространстве Фонд, 2023 год

В романе «Мастер и Маргарита» слово мастер по отношению к заглавному герою всегда пишется с маленькой буквы. В этом легко убедится каждый, кто откроет роман:

— Вы — писатель? — с интересом спросил поэт.

Гость потемнел лицом и погрозил Ивану кулаком, потом сказал:

— Я — мастер, — он сделался суров и вынул из кармана халата совершенно засаленную черную шапочку с вышитой на ней желтым шелком буквой «М».

Он надел эту шапочку и показался Ивану и в профиль и в фас, чтобы доказать, что он — мастер. — Она своими руками сшила ее мне, — таинственно добавил он.

— А как ваша фамилия?

— У меня нет больше фамилии, — с мрачным презрением ответил странный гость, — я отказался от неё, как и вообще от всего в жизни. Забудем о ней.

(Гл. 13. Явление героя)

Человек отказался от имени, фамилии… А как позднее выяснится всё в той же главе — еще и от профессии, и от жены. Осталось ему для самоидентификации только слово мастер, такое скромное, серое и невзрачное. Когда Булгаков пишет это слово со строчной буквы, он как бы подчёркивает эту жертву героя.

И, следовательно, интерпретатор, который называет обитателя палаты 118 Мастером с заглавной буквы, как будто бы небрежен к авторскому тексту, решается спорить с автором.

Но почему-то многие исследователи творчества Булгакова в своих статьях пишут слово Мастер с заглавной буквы — в этом легко убедиться, если начать читать литературу по предмету. Не стану делать этого лишь из экономии времени читателя.

Зачем они это делают?

И я в том числе — например, в статье о двух традициях прочтения романа М. А. Булгакова. Неужели не уважают авторское решение писать именно так?

Полагаю, есть две причины, почему так происходит.

Первая причина связана с научными традициями ведения полемики. Весьма часто критики или исследователи называют героя не так, как это делает автор. И связано это не с пренебрежением к авторскому тексту, а просто с экономией места, времени, сил и бумаги/ пикселей.

Например, главного героя повести Достоевского «Записки из подполья» между собой достоевисты могут называть «подпольный человек» или даже просто «подпольный». Потому, что в самих «Записках…» у героя имени просто нет. Надо же его как-то называть! Не использовать же каждый раз описательную формулировку вроде «главный герой» или «повествователь» … Что-то подобное можно вспомнить и в связи с героем рассказа Достоевского «Сон смешного человека»… Но это уже другая история, думаю, смысл понятен.

М. А. Булгаков, когда использовал слово мастер в тексте романа, тщательно выстраивал текст так, что героя невозможно перепутать с другими мастерами. Поэтому внутри текста романа слово мастер следует писать исключительно со строчной буквы, как это и задумывал автор.

Но представьте себе научную конференцию или научный сборник, не говоря уже о полемике в сети. Здесь «мастер», «мастерство» могут быть применены не в том значении, которое уместно в контексте булгаковского романа, применительно к самым разным людям и персонажам.

Такое словоупотребление всегда требует дополнительных оговорок, уходов в сторону от основной мысли.

Поэтому вполне логично для исследователей романа договориться любовника Маргариты писать с заглавной буквы, чтобы выделить его среди всех других возможных мастеров. Есть ли здесь неуважение к духу М. А. Булгакова или полемика с ним? Не думаю.

Вторая причина: М и W

Вернитесь еще раз, пожалуйста, к отрывку из 13 главы. На шапочке Мастера Маргарита вышила букву «М».

Вопрос у меня к уважаемым буквоедам — эту литеру на шапочке, это «М», Булгаков в своём тексте обозначил заглавной или строчной? Маргарита вышивала большую или маленькую букву?

Ответ дан Булгаковым в самом фрагменте: очевидно, что для Маргариты ее возлюбленный — Мастер, даже так: МАСТЕР, единственный. Поэтому я не вижу ничего предосудительного или некорректного по отношению к тексту в том, чтобы писать его имя с заглавной буквы.

К тому же как верно отмечают некоторые исследователи, литера «М» на шапочке, вышитая жёлтым (цвет луны, цвет Воланда) рифмуется с литерой «W» на известной визитке иностранного профессора.

Если шапочку Мастера перевернуть, то получится именно перевёрнутое немецкое дубль вэ. Поэтому Мастер — как бы он ни скромничал, не любой ремесленник-мастер, это подмастерье Воланда. Поэтому написание слова «мастер» с заглавной буквы также не противоречит определённому оттенку мысли Булгакова.

Таким образом для меня вполне допустимо писать это слово как со строчной, так и с заглавной буквы. Что думаете?

Фрагмент лекции «Мастер и Маргарита: жизнь после смерти». Автор: Культуролог Георгий Цеплаков.

Лекция полностью → ЗДЕСЬ

Почему картина «Мастер и Маргарита» Михаила Локшина, собравшая два миллиарда в прокате, вызывает ожесточенные споры и много ли в ней осталось от романа Михаила Булгакова?

Гости Маргариты Балакирской — культуролог Георгий Цеплаков и кинообозреватель Андрей Кулик. Эфир Радио «Форум», 06.03.2024

Перейти в Студию

Пожалуй, закатному роману М. А. Булгакова больше всего подходит эпитет «беспокойный», несмотря на то, что его герой в конце обретает покой. Произведение не сдается без боя и провоцирует, заставляет новые поколения читателей находить в нем новые смыслы.

Так, в последние двадцать лет (то есть более чем через полвека после написания), роман совершил неожиданный эквилибр восприятия. По сути, его впервые стали серьезно интерпретировать воцерковленные, верующие люди. Поначалу (за редким исключением) идеи романа казались православным прихожанам попросту еретическими или спорными.

Самый наглядный и лежащий на поверхности пример, — актер Николай Бурляев. Исполняя роль Иешуа в постановке Юрия Кары (1994), он настоял на том, чтобы исключить из своей роли все «кощунственные места». Актёр старался, чтобы зазор между булгаковским Иешуа и евангельским Иисусом Христом оказался минимален.

Другие православные интерпретаторы вроде отца Даниила Сысоева или Михаила Дунаева, прямо называли позицию Михаила Афанасьевича еретической. Даже те из читателей, близких православию, которым роман Булгакова пришелся по сердцу (например, в разное время – о. Иоанн Шаховскойо. Иоанн Шаховской или профессор А. И. Ужанков), принимали его с оговорками.

И такое отношение к роману со стороны верующих авторов продиктовано первой его интерпретацией, которая сложилась сразу после первой публикации романа в журнале «Москва» в 1966–1967 годах.

После первой публикации: оптимистическая (светская) традиция прочтения

Первых критиков и исследователей роман Булгакова не интересовал в связи с его религиозными отсылками, они видели в нём исключительно талантливое литературное произведение. Среди множества прекрасных критиков и литературоведов назову имена троих: это критик Владимир Лакшин, биографы и исследовательницы творчества Булгакова Мариэтта Чудакова, Лидия Яновская и Алексей Варламов.

На мой взгляд именно эти трое (но, конечно, далеко не только они) заложили основу оптимистической интерпретации «Мастера и Маргариты», которую сегодня преподают в школе и вузах. Первые экранизации романа за рубежом и у нас — та самая экранизация Юрия Кары строились на выводах, которые сделали указанные учёные.

История «Мастера и Маргариты» воспринимается этими исследователями как история вечной мистической любви («настоящей великой вечной любви», гл. 19), а сам Мастер и его избранница согласно данной традиции прочтения могут поставлены в ряд Тристана и Изольды, Ромео и Джульетты и других великих влюблённых мировой литературы.

Я называю эту традицию оптимистической, поскольку принадлежащие ей интерпретаторы уверены, что роман имеет счастливый конец: разлучённые любовники обретают гармонию в своём союзе в домике, подаренном им Воландом на том свете.

Начало 2000-х: трагедийная (религиозная) традиция прочтения

Однако в начале нового тысячелетия возникла альтернативная трактовка книги, основанная на том, что история имеет несчастливый, трагический финал. Любовь отошла на второй план, и, соответственно, на первый план выступили фигуры Мастера, Иешуа и Воланда.

Мастер связал свою творческую энергию с дьяволом и проиграл. В этом интерпретаторы этой традиции видели трагическую утрату.

Уж слишком сильными были религиозные мотивы в романе, и слишком сильной была полемика по вопросам веры в самом романе, чтобы в конце концов не обратить на себя внимание людей, имеющих богословское образование.

Неудобные вопросы задал литературоведам еще вполне светский исследователь Альфред Барков в своей книге «Роман Михаила Булгакова. Альтернативное прочтение» (1994).

И хотя предложенная им интерпретации основной сюжетной линии романа, основанная на том, что прототипом Мастера является М. Горький представляется невероятной, всё же вопросы, которые задал Барков, зацепили многих:

• Почему Маргарита не ушла от мужа к Мастеру, как это сделала Елена Сергеевна Булгакова, которая ушла от преуспевающего военного к опальному писателю?
• Почему Маргарита не искала Мастера, который пропал? Хотела, но не искала? А почему Мастер не дал знать возлюбленной, где он?
• Почему она не сразу попросила Воланда вернуть Мастера, а сначала изъявила намерение уйти после бала, а затем отвлеклась на Фриду? Женская солидарность с мёртвой грешницей важнее для неё, чем связь с любимым?
• Почему Мастер в конце романа выглядит измождённым и несчастным? И почему он ненавидит свой роман?
• Почему Мастер не заслужил свет?
• Почему персонаж романа Мастера Иешуа просит за Мастера, и почему Воланд его слушается?
• Почему герои романа доказывают, что Иисус существовал, но образ Иешуа отличается от евангельского образа Христа?
• И т. д.

У представителей первой концепции вы не найдёте внятных ответов на эти вопросы: свои мнения они редко подтверждают текстом романа и ссылками на другие источники.

Самым ярким представителем данного направления стал запрещённый ныне в служении диакон Андрей Кураев, который написал книгу «„Мастер и Маргарита“: за Христа или против» (2004), который в момент написания работы был видным миссионером и являлся профессором Московской Православной Духовной Академии.

В том же ключе рассуждали до Кураева Татьяна Поздняева, Вера Ерёмина и уже упоминавшийся доктор филологических наук, профессор Александр Ужанков. После выхода книги А. В. Кураева стоит отметить интересную статью Ирины Гончаренко и лекции отца Дмитрия Першина.

Разумеется, для этих и других авторов главной пружиной в романе является не любовь Мастера и Маргариты, но трагическая линия отношений между Воландом и Мастером. Роман Мастера — это евангелие от дьявола, а Мастер — евангелист, нужный Воланду для создания выгодного ему образа Иисуса.

Самое удивительное, что именно в этой, трагедийной традиции прочтения интерпретирует роман известный историк Клим Жуков.

А какой традиции прочтения больше придерживаетесь вы? Как вы думаете, какая линия в романе является главной — любовная или трагедийная?

Буду рад прочесть ваши мысли в комментариях.