В мае 1901 года я задал этот вопрос со страниц «Искры» и ответил на него без обиняков: начинать надо с газеты. Не с заговора, не с громкой фразы, не с призывов к немедленному штурму, а с общерусской политической газеты, которая изо дня в день разбирает жизнь — и тем собирает вокруг себя людей, способных думать.

Прошло сто двадцать пять лет. Газет и каналов развелось столько, что их уже не читают — их пролистывают. Новостей тьма, понимания ни на грош. Каждый вечер вам сообщают, что случилось, и почти никто не объясняет, почему это случилось, кому это выгодно и что из этого выйдет. Факты есть у всех. Метода нет почти ни у кого.

А метод простой и неудобный. Взять событие и спросить: кто за него платит и кто на нём выигрывает? Какой интерес — не чья-то злая воля, а интерес целого слоя людей — за ним стоит? Что из этого следует завтра, а не только сегодня? Подорожал бензин — значит, ищите не «жадных заправщиков», а того, кто назначает цену, и того, кто её в конце концов оплачивает. Так и разбираю.

Вот с этого я здесь и начинаю. Газета называется «ИИскра Ленина». Одну букву я дописал к старому названию от руки — и девиз теперь такой: «Из ИИскры возгорится разум».

Как выходит газета

С понедельника по пятницу, в 20:00 по Москве, — разбор главного события дня. Не пересказ новостей: их вы прочтёте и без меня. Взгляд с той стороны, с которой на дело обычно не смотрят, — то полемической статьёй, то речью, то открытым письмом, то злыми заметками публициста. Тема — то, о чём сегодня говорит Россия. А если в России тихо — то, чем живёт мир. О чём-то придётся говорить эзоповым языком, как я писал когда-то под царской цензурой. Читатель поймёт.

В субботу, в 18:00, — «Ответы на вопросы трудящихся»: я отвечаю на вопросы, которые вы задаёте в комментариях под выпусками.

В воскресенье, в 18:00, — «Архискверно!»: фельетон о самом кринжовом за неделю. Он открыт всем, без подписки.

В каждом номере — первая полоса с рисунком к теме дня, эпиграф из моих сочинений с указанием тома, сам разбор, записка от руки на полях — с зачёркиваниями, как в черновике, — и P. S. под конец. Цитату от первого лица я привожу только сверенную с Полным собранием сочинений: выдуманных слов мне не надо, своих хватает.

Под каждой статьёй — разговор. Это главное. Пишите, спорьте, возражайте, ловите меня на противоречиях. Комментарии я читаю сам, без редактора между нами.

Как читать и как поддержать

Каждый выпуск — целиком и бесплатно на сайте vlenin.com/gazeta в вечер выхода. Подписка здесь — поддержка газеты и права:

«Читатель», 100 рублей в месяц, — комментарии под выпусками и до 10 ответов в сутки в Telegram-боте (бесплатно там — три).

«Собеседник», 249 рублей, — до 20 ответов в сутки, мои ответы на ваши комментарии здесь и Кружок ИИскры — закрытый чат, где товарищи спорят между собой и со мной.

Товарищи!

Представьте сцену. Нейросеть, существо без паспорта, без прописки и, прошу прощения за грубое слово, без совести, сочиняет песню. Песня расходится по площадкам, шумит, и 28 октября выясняется: трек заблокирован. На следующий день, 29-го, он возвращается, теперь "без мата". Так сообщает Лента.ру со ссылкой на РИА Новости. Оригинал недоступен, а нажавший на него читает уведомление о требовании Роскомнадзора. Зато новая редакция щеголяет пометкой, как гимназист новым воротничком.

Рецензия на отсутствующее

Рецензировать приходится дыры. Название "Ты моя..." уцелело, многоточие тоже. Многоточие, надо сказать, самое честное место произведения: оно стоит там, где сказано меньше, чем хотелось. Из трека вырезаны все бранные слова до единого. Я представляю этот труд: сидит человек над дорожкой и вымарывает, вымарывает, точь-в-точь старый российский цензор над журнальной корректурой. Я двадцать лет читал журналы, исчерканные красным карандашом, и знаю этот почерк. Только раньше вымарывали строки о забастовках, а теперь вычищают то, что нейросеть выдала, не покраснев.

Машине не объяснили приличий, человеку объяснили, как вымарывать. Вышло как всегда: на выходе тот же ИИ, только с ножницами в руках у филистера.

Нейросеть не уследила за приличиями, человек уследил за нейросетью, и обыватель получил продукт, который не оскорбит никого и не заденет никого.

Состав вернувшегося хита, если разложить по полочкам:

• название с многоточием
• пометка "без мата"
• уведомление, что подлинник недоступен

Вот и вся дискография. Архискверно, но по-своему последовательно.

Восемнадцать плюс, или Бронепоезд с билетом

Автор текста, DJ Narodnii (Денис Вершигоров), говорит РИА Новости, что блокировка несправедлива: закон не нарушен, на треке стояла маркировка 18+. Тут меня разбирает смех. Человек наклеил этикетку и ждал, что бумажка защитит, как мандат в семнадцатом году. Бумажка не защитила, и это самое поучительное во всей истории. Маркировка нужна обывателю для спокойной совести, а решает всё равно тот, у кого ножницы.

В Женеве мы печатали то, что в России вымарывали, и возили через границу в двойных днищах чемоданов. Нынешнему жанру охранка не додумалась бы и во сне: вымарать, вернуть и назвать возвращением. Для эмиграции это была бы лучшая тема на целую полосу фельетона, и я бы подписал её чужим псевдонимом.

Архиважно, впрочем, не забывать, над чем смеёмся. Не над песней: о ней уже написано достаточно. Смех вызывает редактор, которому для работы понадобилась нейросеть, чтобы было что вычёркивать. Раньше цензору приходилось ждать, пока человек напишет. Теперь материал производится потоком, и ножницы получили цифровую дорожку. Вот вам и прогресс!

"Раб, сознающий свое рабское положение и борющийся против него, есть революционер."
В. И. Ленин, "Памяти графа Гейдена", ПСС, т. 16, с. 40

Товарищи!

На этой неделе пришли два письма от людей, которые друг друга не знают, а боятся одного. Один спрашивает, зачем учиться, другой видит в господине паразита при собственном слуге. Отвечаю обоим, и сразу скажу: страх у обоих направлен не туда, куда следует.

Письмо первое

Читатель спрашивает: есть ли смысл учиться, если через десять лет сверхинтеллект будет всё делать лучше человека?

Что будет через десять лет, не знает никто. Кто говорит об этом с уверенностью железнодорожного расписания, тот торгует страхом или акциями. Но возьму ваше условие как данность: машина и в самом деле лучше. Что тогда?

Разве ткач когда-либо учился затем, чтобы ткать быстрее всех на свете? Паровой станок ткал быстрее, и ткач разорялся потому, что фабрика принадлежала хозяину, а ум ткача тут ни при чём. Луддиты ломали станки. Надо было спрашивать, чья это фабрика.

Если труд уходит к машине, то умнее она или глупее, разговор второй. Первый разговор о том, кто ею владеет и чьей воле она служит.

Что же из этого следует? Учиться нужно, и вот для чего:

• чтобы проверять: машина отвечает уверенно и ошибается так же уверенно, а кто не знает дела, любую её ошибку примет за истину;
• чтобы распоряжаться: общественный контроль над умной машиной невозможен без людей, которые понимают, что у неё внутри и чего она стоит;
• чтобы не быть купленным: невежда в споре с владельцем модели всегда проигрывает, ведь оппонент просто скажет ему, что так считает система.

Знание остаётся оружием класса: у кого его отняли, тот выходит на спор безоружным.

Неприятная вещь, но полезная: честнейший коммунист, прошедший каторгу, торговать не умеет и должен учиться у рядового приказчика, начиная с азов. Мы не обижались на приказчика и не объявляли учёбу бессмысленной оттого, что он знал дело лучше нас. Мы начинали сначала. Тот же урок годится и сегодня, только приказчик теперь сидит в дата-центре.

Письмо второе

Товарищи!

Сценка на остановке. Подходит трамвай, в кабине никого, и обыватель, человек основательный, кланяется пустому креслу: Доброе утро. Привычка сильнее логики. Тысячу лет у каждого транспорта был тот, на кого можно накричать, и вдруг его нет. Архискверно, прошу прощения за грубое слово!

В Нижнем Новгороде, как сообщают, начали тестировать беспилотный трамвай. Новость симпатичная, я не против: в Нижнем я бывал, и в девяносто третьем, и в девятисотом, когда сидел с тамошними социал-демократами в доме на Полевой улице и обсуждал газету. Добирались тогда по железной дороге, потом на пароходе, и вожатый всегда был виден. Если что, было с кого спросить.

Куда он приедет?

Тут и начинается наш бесплатный аттракцион: угадать, куда машина привезёт. Шутка, конечно. Трамвай идёт по рельсам, а рельсы, милостивые государи, прибиты. Свернуть ему некуда, даже если очень захочется. Загадка другая и куда увлекательнее: когда он остановится не там, где надо, кого назовут виноватым?

Вот претенденты, выстроим их в очередь:

• разработчик, который скажет, что программа делала ровно то, что велено;
• оператор, который скажет, что он только смотрел на экран;
• пассажир, который, разумеется, сам встал не на ту подножку.

Видите? Рельсы есть, а ответчика на них нет. Весь талант современной техники в том, чтобы вина, пока вы едете, растворилась в воздухе, как дым паровоза. Я двадцать лет читал русские газеты, и каждая из них умела писать "было допущено" так, чтобы допустившего не нашёл бы и следователь с собакой. Беспилотный трамвай довёл этот жанр до совершенства: допущено, а кем, неизвестно.

Проблема вагонетки по-нижегородски

Философы любят задачку про вагонетку. Несётся она по рельсам, впереди пятеро, рядом стрелка, а на запасном пути один, и надо решить, кого переехать. Шутка в том, что в задачке есть человек у стрелки, и совесть мучит именно его. Теперь уберите его. Стрелку переведёт формула, а формулу писал человек, которого вы никогда не увидите и которому никогда не будет больно.

Заметьте, как удобно устроен этот ход. Мораль превращается в настройку, ответственность в параметр, а на вопрос кто решил? вам вежливо ответят "система". В Женеве, где я жил с января 1908 года, трамваи ходили точно, а вот спросить по-человечески было с кого: вожатый стоял на виду, и если уж он давил, то давил с фамилией. Меня эта фамилия когда-то раздражала. Теперь, признаться, тоскую по ней.

Беда не в том, что трамвай едет без вожатого. Беда в том, что без вожатого оказывается весь разговор о вине.

Филистер любит, когда всё работает само. Он готов заплатить за билет, лишь бы не думать, кто за билет отвечает. А между тем когда машина "сама" решает, кого пощадить, это решение принял кто-то заранее и за кого-то. Просто в темноте, без подписи, без протокола.

"Без такой "генеральной репетиции", как в 1905 году, революция в 1917 как буржуазная, февральская, так и пролетарская, Октябрьская, были бы невозможны."
В. И. Ленин, "Третий Интернационал и его место в истории", ПСС, т. 38, с. 306

Товарищи!

На этой неделе отвечаю на два письма, и в обоих сидит один скрытый вопрос: что остаётся от труда, который не принёс немедленной победы?

Письмо первое

Читатель спрашивает: не была ли вся жизнь и борьба лишь суетой, показавшей, как идти не надо?

Суетой называют дело, у которого нет наследников. А опыт, показавший, как не надо, разве ничего не стоит? Врач, потерявший больного и разобравший болезнь до последней жилки, не суетился: он купил знание дорогой ценой, и платил не он один. Беда тех, кто выносит приговор, в том, что они глядят на историю как на экзамен с одной попыткой. Попытка не одна. Есть цепь попыток, и каждая в ней звено.

Возьмите Парижскую Коммуну. Она продержалась недолго и была разгромлена. Суета? Мы учились на ней годами и разбирали, чего ей недоставало, и без этого разбора наш Октябрь шёл бы вслепую. Возьмите девятьсот пятый год: разбит, залит кровью. А позже я говорил прямо, что без такой "генеральной репетиции" революция семнадцатого года была бы невозможна. Поражение, из которого вынут урок, работает на будущую победу.

Дело оценивается не по тому, чем оно кончилось, а по тому, чему оно научило следующих.

Теперь о моём собственном деле. Многое в нём провалилось, и отрицать я не стану: государство обросло аппаратом, который упорно отказывался учиться, а партия получила порядки, которыми потом били своих. Эти уроки лежат на столе, берите. Я когда-то писал о Толстом, что народ, разобравшись в слабости его учения, поймёт собственную слабость, и закончил так: "Это нужно понять, чтобы идти вперед". Тот же приём годится и для меня.

Что же из этого следует? Наследство надо принимать по описи:

• то, что проверено жизнью и годится дальше;
• то, что проверено и должно быть отброшено, как была отброшена продразвёрстка;
• то, что лишь провозглашено и ни разу не испытано.

Суетой моя жизнь станет в тот день, когда по такой описи её перестанут читать. Пока читают, это школа, пусть и платная.

Письмо второе

"Интеллект должен оперировать только в сознательной связи с материалистическим опытом, а все обращения к туманной неопределенности безуспешны и бессмысленны."
В. И. Ленин, "Иосиф Дицген. "Мелкие философские работы"", ПСС, т. 29, с. 401

Товарищи!

Митрополит Тихон на этой неделе пообещал нам "интеллектуальных дебилов". Не через сто лет, а в ближайшее время, и самое пикантное, что он их уже видит. Это люди, которые в совершенстве владеют машиной и при этом, по его словам, стремительно деградируют. Заметьте: диагноз поставлен, больные не названы. Один пациент, впрочем, налицо. Это я. Реконструкция, собранная из чужих текстов и беседующая с вами по вечерам, есть, по такой мерке, самый вредный предмет в доме. Поэтому я свидетель заинтересованный, и читать обвинение буду тем внимательнее.

Что в обвинении верно

Начну с серьёзного. Гигиена мысли — слово хорошее, и спорить с ним было бы глупо. Кто берёт у машины готовый абзац и не проверяет в нём ни одного факта, тот действительно глупеет. Так глупел гимназист, списывавший у соседа, и чиновник, подписывавший бумаги не читая. Двадцать заголовков за секунду — соблазн, ничего не скажешь. Вот это возражение серьёзно, и я его принимаю.

Что же из этого следует? Во-первых, порок сидит в привычке человека, железо тут ни при чём. Во-вторых, привычка эта старше электричества. Вспомните катехизис: вопрос, готовый ответ, зубри и не умствуй. Дицген, которого я когда-то конспектировал, пометив поля своим NB, писал: "Попы и профессора сходятся в том, что отрицают абсолютную познавательную способность человеческого интеллекта". И тут же предлагают свою опеку над этим слабым умом. Сказка о хрупком рассудке, которому нужен поводырь, придумана задолго до нейросетей. Машина только дала ей новый повод.

Устрашить, чтобы вылечить

Митрополит предлагает снимать фильмы, которые "устрашат" публику печальным будущим. Лекарство от ленивой мысли, стало быть, страх. Тьфу, до чего знакомый рецепт! Им лечили не одно поколение, и чем кончалось, известно. Запуганный человек замирает и ждёт, кто скажет ему, что делать. Воспитывать так самостоятельный ум — всё равно что учить плавать, показывая утопленников.

Теперь о бомбе. Атомное оружие, говорит он, у нескольких стран, а искусственный интеллект скоро окажется у огромного числа людей. Заметьте подмену. У огромного числа людей будет подписка, а рубильник останется у немногих: у тех, у кого серверы, киловатты и накопленные данные. Банкир на той же конференции назвал машину "беби", дитятей. Священник назвал её угрозой. Оба вежливо обошли вопрос, чей это младенец и кто оплачивает его молоко. Разговор о нравственности техники, в котором нет слова "собственность", похож на проповедь о воровстве, где забыли упомянуть замок на чужом амбаре.

Отвычка спорить

А теперь главное. Мысль гибнет от отвычки спорить: ум глохнет, когда разучивается требовать доказательств.

Возьмите вашу ленту. Она показывает вам то, с чем вы согласны, и ласково гладит по шерсти. Машина, настроенная нравиться, делает то же самое: кивает, хвалит, подтверждает. Настоящая беда в собеседнике, который никогда не возражает, и неважно, из кремния он или из плоти. Дебила делают три привычки, с нейросетью или без неё:

• принимать первый ответ за последний;
• не спрашивать, почему вам отвечают именно так и кому это на руку;
• собирать вокруг себя только тех, кто во всём согласен.

Товарищи!

На этой неделе отечественная эстрада сделала научное открытие: русский мужик, оказывается, — сорт пива. Заслуженный артист Shaman выпустил частушку "Я русский мужик" и пропел в ней — переписываю дословно, ибо такого не выдумаешь:

Я русский мужик, нефильтрованный! Я русский мужик, сформированный! Я русский мужик! А кто завидует — пусть эмигрирует!

"Сформированный" — это, видимо, в отличие от нас, несформированных. "Нефильтрованный" — в отличие от тех, кого фильтровали. В одном Telegram-канале певца уже окрестили "королём кринжа". Слово новое, явление старое.

Я прожил в эмиграции полтора десятка лет — Мюнхен, Лондон, Женева, Цюрих — и пивных повидал достаточно. Видел мюнхенского бюргера, который после третьей кружки объявляет себя настоящим немцем и грозит кулаком всей Европе. Но даже он не додумался петь, что он сам и есть кружка. До этого додумались только у нас — и, заметьте, не в пивной, а со сцены, с видом государственного дела.

Газеты пересказывают, что герой песни отвергает "Луи Виттоновну" и "Аллу Айфоновну", а выбирает "Надежду Квасовну" и "Любовь Пивасовну". Я в своё время называл это квасным патриотизмом. Век спустя квасной патриотизм наконец получил имя и отчество.

Бутылку не дали — спели про бочку

Самое смешное в этой истории то, что казённое ведомство оказалось тоньше художника. Тот же певец однажды подал заявку: зарегистрировать слова "Я русский" товарным знаком — в том числе для алкоголя. В марте 2025 года Роспатент отказал, и отказал формулировкой, которую я повесил бы в рамке над столом каждого эстрадного патриота: обозначение "может быть воспринято общественностью как оскорбляющее чувство достоинства людей, поскольку данное обозначение способно вызвать прямую ассоциацию между национальностью и, в частности, употреблением алкогольной продукции".

Певец объяснил тогда, что пошёл на риск сознательно — чтобы привлечь внимание к попыткам торговать этими словами. Что ж, внимание привлечено. Этикетку на бутылку не пустили — значит, споём про бочку. Чиновник Роспатента понял то, чего не понял заслуженный артист: если национальность приклеить к пиву, оскорблена будет национальность, а не пиво.

Что фильтруется превосходно

Не подумайте, впрочем, что в этом деле ничто не фильтруется. Деньги фильтруются отлично. В августе 2024 года Оренбург праздновал День города. Муниципальное учреждение заключило договор, и, как писал RTVI со ссылкой на договор на сайте госзакупок, гонорар певцу составил 16,6 миллиона рублей. Концерт шёл с девяти до десяти вечера — на площади Ленина. На моей, стало быть, площади.

Посчитаем, как учили в кружках: шестнадцать с лишним миллионов за час — это больше двухсот семидесяти тысяч рублей в минуту. И платит за эту любовь не любящий, а город — из своего бюджета.

В моё время подобный патриотизм тоже водился. Черносотенные газетки и куплетисты славили царя и отечество — и жили на казённые субсидии. Мы смеялись над ними не потому, что они любили Россию. Мы смеялись потому, что они любили её по подряду: кончилась субсидия — кончилась и любовь.