Гений Фрейда: как сексуализация культуры уничтожила мораль

В этих заметках я делюсь тем, что формирует мой взгляд на мир: от восточных практик и прочитанных книг до любимых фильмов и простых жизненных наблюдений. Здесь нет строгих рамок, только честные мысли о том, что кажется мне важным.

В науке бывают ошибки, которые исправляют. А бывают ошибки, которые становятся культурой. Первые болезненны, но не смертельны. Вторые меняют сам взгляд, которым человек смотрит на человека. Случай Зигмунда Фрейда — из вторых. Джина выпустили из бутылки — и засунуть обратно уже нечем.

Фрейд взял высшее — любовь, творчество, веру, дружбу, совесть — и объявил его производным от полового. Сублимация, вытеснение, либидо: вся духовная жизнь человека была сведена к сексуальным влечениям и их переодеваниям. Человек — величайшее достижение, Бога ли, природы ли, как вам угодно — был опущен до уровня животного. И даже ниже: животное не сексуализирует всё, что видит. А человек после фрейдистской оптики стал видеть секс в каждом движении, в каждом сне, в каждом символе. И это не академическая ошибка, а разрешение: если человек — лишь пучок инстинктов, то с него и спрашивать нечего — мораль объявляется переодеванием, воля иллюзией, ответственность неврозом. Сексуализация культуры — это прежде всего отмена ответственности.

Джин не остался в кабинете. Он вышел в язык и на экран. Множество прежде безобидных слов получили сексуальное значение и выпали из свободной речи: их больше нельзя употреблять, как раньше, — поймут иначе. Появился термин «секс-символ»: то есть человек, с которым хотелось бы заняться сексом. А дальше началось безумие. В «секс-символы» записывают советских киноактёров. Вячеслав Тихонов. Фаина Раневская. Евгений Леонов. Люди, чей образ на экране был совсем о другом. В советском кино обнажённая натура могла быть объектом восхищения и красоты — восхищения соразмерностью человека. Теперь каждый голый кадр читается с точки зрения секса и физиологического возбуждения. Тело не изменилось. Изменился взгляд: его научили видеть именно это. И когда Советский Союз развалился, эта оптика хлынула в Россию в составе западных «достижений» — вместе со всем, что нам продавали под видом свободы. Джин обжил новое место: интернет, телевидение, массовую культуру.

Поучительно посмотреть, что произошло с фрейдизмом внутри самой психологии. Ни один из «учеников» на деле учеником не стал. Каждый, приблизившись, почувствовал ущербность учения — и построил своё. Карл Юнг ушёл в мифологию и архетипы — и раскопал в человеке слои несравненно более глубокие и интересные, нежели сексуальное возбуждение. Альфред Адлер заговорил о стремлении и социальном чувстве. Эрих Фромм — о любви и свободе как ответах на вопрос существования. Виктор Франкл — о смысле: лагеря с жестокой ясностью показали, что человек ломается не от вытесненных влечений, а от утерянного смысла. Даже Вильгельм Райх, радикализировавший половую линию до предела, разорвал с ортодоксией и пошёл своей дорогой — то есть даже крайний сексуализатор не смог остаться фрейдистом. И заметьте: современная психология стоит именно на их поправках. Не на Фрейде, а на преодолении фрейдизма. Фрейд сегодня — как астрономия Птолемея: когда-то она описывала небо, теперь её изучают как историю. С уважением к масштабу — и без доверия к картине.

За шестнадцать лет в психологии я не встречал вытесненного либидо как корня беды. Встречал преданную волю, невыбранную ответственность, потерянный смысл. Фрейдистский взгляд видит пациента с симптомами; человеческий — человека с выбором. Во втором я работал всегда.

Но главное не в этом. Культура до Фрейда знала то, чего Фрейд знать не захотел: есть границы, которые нельзя переходить, и есть зоны, которые нельзя оголять циничным взглядом. Табу — не произвольный запрет и не темнота веков. Это спрессованный, выстраданный опыт: перила над пропастью. Перила не мешают идти — они мешают упасть. Вокруг отношений между мужчиной и женщиной, вокруг детства, вокруг любви и смерти века выстраивали именно такие перила — не из ханжества, а из инстинкта самосохранения: эти зоны несут огромную силу, и без ограждения они не освобождают, а разрушают.

Фрейдистская культура назвала это «вытеснением» и принялась снимать перила одно за другим. Что пришло на их место? Не счастье. Тело стало товаром: порноиндустрия — прямая наследница «освобождения», там человек сведён к функции уже без всяких переодеваний. Интимность умерла: когда всё можно назвать и показать вслух, нечего стало сказать шёпотом, а шёпотом и держалась любовь. Детство потеряло границу: сама идея о сексуальности ребёнка размыла черту, которую века проводили вокруг детства, — а черта эта была не условностью, а защитой. Одиночество умножилось: человек, на которого привыкли смотреть снизу, перестаёт быть интересен другому — зачем любить функцию?

Поэтому я готов сказать прямо: если бы Фрейда не было, человечество было бы чище и счастливее. Чище — потому что не привыкло бы видеть грязь в чистом. Счастливее — потому что счастье рождается в тех самых зонах, которые он велел оголить: в доверии, в стыде как страже интимности, в молчаливом уважении к тому, что выше тебя.

Я спорю не с исторической фигурой. Я спорю со взглядом, который усвоила культура: взглядом на человека снизу. Человек — это воля и мораль; он способен подняться над собой, и именно таким задуман. Всякая редукция человека сначала разрешает не требовать с него, а потом разрешает не требовать с себя. Фрейд оставил культуре лупу, в которую видно только одно. И культура смотрела в неё сто лет. Пора положить лупу на стол.

Если вы хотите задать мне вопрос лично, обсудить детали или узнать, как эти идеи воплощаются в моих книгах, это общение происходит исключительно в моем платном «Ближнем круге». Присоединяйтесь к нему, чтобы мы могли вести этот диалог. sponsr.ru/dmitryyelaginart/subscribe