Повторяемость эксперимента — дело чрезвычайно важное. Именно поэтому, если развивать тему окладов работников эстрады (в прошлом посте), нельзя останавливаться на каких-то одних воспоминаниях. Надо брать все новые и новые, сверять…

Поскольку я человек «душный» (о, времена! о, нравы! — я еще помню, как это качество называлось «стремлением к точности»), то, естественно, полез в другие воспоминания. И вот что обнаружил.

Легенда раннего советского театра и даже кино — Николай Монахов — начинал как артист эстрады. Затем объединился в дуэт с Петром Жуковым. Они имели успех, даже записывались на пластинки.

Позже Николай Федорович перешел в оперетту — и участвовал в постановках не с кем-нибудь, а с Вавичем, Тамарой и Шуваловой.

На всякий случай: посмотрите на эти страдающие от гнета капитализма, угнетенные мещанским бытом и пошлой эстрадой лица (фото).

А начиналось все так (цит. по Н. Ф. Монахов, Повесть о жизни. — М.-Л.: Искусство, 1961. 2-е изд.). Это печаталось, повторюсь, не в перестроечные времена: впервые это вышло в печать в 1936 году.

«Не скажу, чтобы родители приняли меня восторженно: ничего, кроме лишнего голодного рта, я собой не представлял <…> Я купил несколько тетрадок с прописями и в течение нескольких месяцев самостоятельно, настойчивым трудом, выработал действительно каллиграфический почерк <…> Директор позвал меня, осмотрел мою смущенную персону… и принял меня на оклад в 25 рублей в месяц <…> Дома просто ликовали. Я — действительно „большой“ работник» (стр. 26-27).

Прошло немного времени — и его взяли на «службу на открытой сцене Зоологического сада в качестве „певца русских песенок“ с жалованием в 75 рублей» (стр. 33).

Как-то раз я упоминал книгу Алексея Бибика «К широкой дороге»: там высшая ставка токаря была 1 рубль 40 копеек за смену. Теперь читаю книгу Ивана Радунского «Записки старого клоуна» — и поневоле задумываюсь, что антисоветские вещи чаще печатались не за рубежом под присмотром ЦРУ, а в открытой советской печати. На всякий случай: Радунского издали не в лихие 90-е, и не в перестроечную эпоху, а в 1954 году.

Теперь буквально несколько цитат:

1. «Да, в старой царской России клоуны были презираемы. Правящие классы потому так и не любили клоунов, что понимали их близость народу» (стр. 14)

2. «Музей был открыт с 11 часов утра до 11 часов вечера, вход стоил 20 копеек, а по воскресеньям — 30 копеек» (стр. 16)

3. «Однажды в день моего рождения мать подарила мне целый рубль» (стр. 19)

4. «… вошел хозяин сада, выразил свое одобрение и предложил мне выступать на сцене сада по воскресным и праздничным дням с оплатой по три рубля за выступление» (стр. 24)

5. «По окончании моего выступления я пошел собирать деньги и набрал около 8 рублей. Это было целое состояние» (стр. 28)

6. «За время с 25 декабря 1889 года по 6 января 1890 года, то есть за 13 дней, мне было предложено 75 рублей» (стр. 28)

Часть первая

Часть вторая

Спустя еще минуту явился директор. Он поспешно проследовал к кафедре, которую обыкновенно занимали лекторы-краеведы, усыплявшие благодарную аудиторию рассказами о том, какой малоизвестный литератор родился в каком доме, какого это было числа, какая стояла погода, кого в ближайшей лавке в тот день на сколько обсчитали, и прочими вопросами мирового значения.

Теперь директор, только в тиши кабинета говоривший каким-то подвизгивающим тенорком, явил мощь своего голоса. У него был звонкий металлический тембр, может быть, не очень приятный на слух, но точно слышимый во всех концах зала, будь тот даже втрое больше нынешнего.

— Дамы и господа, позвольте вам представить: мистер Гарри Мэтисон Ридж.

Гарри встал и слегка кивнул головой.

— И мистер Энрико Альти.

Итальянец вскочил с кресла и театрально поклонился.

Какой была бы книга о гурманстве, которую написал аристократ эпохи Просвещения? Скорее всего, она была бы полна философских рассуждений от равного к равному, блестящих афоризмов, нотки жизнерадостного юмора и даже содержала бы немного религиозного цинизма, как это было принято в ту эпоху.

Но вот чего бы там точно не было, так это адресов лавок и указаний, в какое время какие продукты покупать. Для этого у Гурмана есть повара и прислуга.

Всё это мы встретили бы в книге другого автора, который пишет уже для зарождающейся буржуазии. То есть тех, кто стремится если не своими манерами, то своим богатством походить на аристократию.

«Хорошая кухня им, конечно, в этом не поможет», — заключил бы автор-дворянин. Но, по крайней мере, она сгладит те шероховатости, из-за которых было бы зазорным приходить на роскошный ужин.

И вот — кулинарная, а следовательно и книжная война. Александр Гримо де Ла Реньер и Жан Ансельм Брийя-Саварен. «Альманах гурмана» против «Физиологии вкуса».

Всё сказанное ранее было правдой — но только наоборот. Гримо де Ла Реньер, этот аристократ из аристократов, последний дворянин гурманства уходящей эпохи — он рассказывал, в какой лавке что хорошо, какие ингредиенты в какой месяц можно приобретать на рынках, и которые из них достойны вашего внимания, а которые можно считать низким вкусом. Доходило до смешной детализации:«черно-белый кот Леблана, колбасника с улицы Арфы, болел, но недавно совершенно поправился». У него вы встретите скуповатые, хотя, безусловно, кулинарно точные моменты о том, какую рыбу предпочесть, кто хорошо готовит печенье из парижских кондитеров, а кого лучше избегать.

Вера Мильчина, автор русского перевода «Альманаха гурмана» отмечает, что он законодатель-диктатор или (раз он воспитан XVIII веком) лучше сказать «абсолютный монарх» гурманства. Только так и никак иначе — это вам говорю ex cathedra я, непогрешимый Гримо де Ла Реньер.

Буржуазный (хотя он на два года старше Гримо) Брийя-Саварен писал о философии, приправляя остроумными замечаниями. Представляясь Профессором, он даже главы книги называет «размышлениями» — об истощении сил, о худобе, о рестораторах. И уж совсем в духе Просвещения — об отдыхе, о сновидениях и даже о смерти. Он этакий кабинетный ученый, иногда немного занудливый — но остроумный (не его ли герой перекочевал к Одоевскому в «Лекции господина Пуфа, доктора энциклопедии и других наук о кухонном искусстве»?)

Сама статья

Биография Антонио Мамбелли

Запись в его дневнике

Начало фельетона здесь

— А вот с этого момента поподробнее…

Дверь снова открылась. На пороге стоял секретарь Уильямс с аппетитного вида подносом: на нем двумя вертикальными скалами возвышались бутылка очень порядочного виски и сифон с водой. Три небольших холмика, стоявшие рядом, оказались стаканами.

— Да что тут говорить подробнее? — директор вновь был сама безмятежность. — Должно быть, какой-нибудь хулиган решил пошутить. 

— Весьма неуместная шутка, — поддакнул Альти, тоже показывая, что беспокоиться не о чем.

— … и я бы, говоря откровенно, даже и не посмотрел бы на нее… Но у нас недавно случилась… ваше здоровье, господа! Случилась пара неприятностей. Да… Мистер Уильямс, попросите всех собраться в зале. И пусть Роджер запрет дверь, у нас технический перерыв.

— Хорошо, сэр, — кивнул Уильямс и снова скрылся за дверьми. 

— Тут никому нельзя верить, никому, — вновь заговорил мистер Тэрнуэй. — Первая анонимка пришла неделю назад. Я и в самом деле не обратил на нее внимания…

Вот что грипп животворящий делает: не успел я, дорогие друзья, прочитать к запланированному посту в среду очередную книгу, чтобы сделать на нее обзор, поэтому возвращаюсь сегодня проштрафившимся — с двойным обзором на книги.

Это разные книги разных авторов. Более того — их создатели работали по разные стороны Атлантики (что для американца оказалось роковым). Но они созданы в одно время и в одном стиле — это винтажные детективные рассказы о Дагоберте Тростлере (Гроллер) и профессоре Ван Дузене (Фатрелл).

Классик русской литературы говорил, что все у него как-то полосами: «то не пью неделю подряд, то пью потом сорок дней». Все идет по спирали или, точнее сказать, по циклу «бум — крах»: спрос на мягкие уютные детективы сменяется требованиями крутого полицейского романа, на смену ему опять идут мягкие… Все это хорошо известно: «идет ветер к югу и возвращается на север, и нет ничего нового под солнцем».

В какой-то момент эти рассказы признавались простенькими, даже примитивными, затем к ним обратились как к чему-то ностальгичному, потом они снова стали проигрывать. И вот совсем недавно они изданы (Фатрелл, Гроллер) в серии «Старая добрая…». Очень правильное и точное название: и те, и другие относятся к периоду до начала Первой мировой войны.

Что в них такого притягательного? Сюжет? 

Говоря откровенно, зачастую он не блещет. Любой детектив Агаты Кристи, Дороти Ли Сэйерс и уж тем более Джона Диксона Карра даст им сто очков форы.

Честная игра с читателем? 

И снова нет. Зачастую ход действий сыщика описывается ближе к концу: дело было довольно простым, я обратился к своему знакомому журналисту, эксперту, кому угодно еще… Примерно так, на второй странице от конца, может раскрываться основная интрига. Не просто так в одной из рецензий прозвучало обычно смертельно опасное для детектива Deus ex machina. В другой — не менее сакраментальное «практически это претворить в жизненной ситуации на мой взгляд, невозможно».

Первая часть

Исследование Гонсало Лейтона о ранней звукозаписи в Уругвае

Полная версия фонографического валика

Полная версия пластинки

Поначалу это задумывалось как коротенький фельетон, не длиннее обычного — но придется разбить его на две, а, может, и на три части

— Я понимаю, мистер Ридж, что это не совсем ваш профиль…

Гарри тревожно заерзал на стуле, как будто верное дело начало давать течь. Еще минуту назад все было так хорошо — и тут нате: не совсем ваш профиль. Он хотел возразить, но сидящий напротив человек не останавливался.

— … но нам бы хотелось иметь дело не просто с охранником, а с настоящим детективом.

Вот это уже другое дело, значит ложная тревога. Значит все идет куда надо — к гонорару.

— С человеком, который может и защитить нашу коллекцию, и найдет преступника. А то наша полиция, знаете ли… Я ничего плохого не хочу сказать, но она всегда действует по правилам. А вы, частный сыщик, можете позволить себе несколько больше.

Вот теперь Гарри начал светиться от счастья как передние фары «Паккарда»: его, а не кого-нибудь другого, выбрал мистер Тэрнуэй, директор музея Мак-Уолтерса — большого собрания картин и ювелирных украшений XVII–XIX веков.

Ему не просто пообещали 60 долларов в неделю. Это должно было стать интересным делом: в кои-то веки не слежка за неверными мужьями и не поиски пропавшей собаки. К тому же тут музей с именем, так что Гарри не без оснований подозревал, что получит пусть небольшой, но отсвет славы. Сияющее как Солнце имя музея даст света и ему — кто не излучает своего, но становится видимым, подобно Луне, в отблеске чужого.

О роли личности в истории спорят, заканчивают спорить, снова начинают — и делают так уже не первое столетие. Если бы носик Клеопатры был короче, история пошла совсем иначе, — утверждал Паскаль. Если бы у Наполеона при Ватерлоо был бы Бертье и не было бы Груши, кто знает, как бы оно все повернулось (несколько небесспорных примеров есть тут).

О причинах и следствиях договорились до того, что Скриб в шутку приписал Генри Сент-Джону фразу «я стал министром потому, что умел хорошо танцевать сарабанду, и перестал им быть потому, что схватил насморк». И вообще, есть «великие следствия малых причин».

Есть обратное мнение: ничего случайного нет и быть не может, все подчинено генеральному закону философии истории, как у инженера Гарина — центру, во главе которого он сам. «У них выходило, что исторические события ни на волос не изменились бы от замены одних лиц другими, более или менее способными» — писал Плеханов.

Вот этот господин — самое яркое тому опровержение:

Да, Талейран выиграл Венский конгресс дипломатически — но что бы он там делал без искусства своего повара Антонина Карема (1784-1833), признаваемого величайшим кулинаром в истории?

Явный признак того, что человек фанатик своего дела — это сведение любых разговоров на свою любимую тему. Не потому, что он ничего кроме нее не знает (это не та история, которая про экзаменационный билет и блох) — а потому что воспринимает мир сквозь эту призму и никак иначе смотреть не может.

Поясняю на примере: Антонин (вообще-то он Антуан, но любил, когда его называли на русский манер) был знаком с Наполеоном Бонапартом. То есть лично встречался с человеком, о котором, мягко говоря, есть что рассказать.

Сегодня совсем короткая заметка, впрочем, познавательная и основанная на собственном опыте. Не могу сказать, что я когда-нибудь воспринимал всерьез физиогномику. Она, скорее, была поводом для загадок. Вот нашел я какую-нибудь запись какого-нибудь ранее неизвестного мне певца — перед прослушиванием смотрю фотографию. И начинаю гадать: какой у него голос, какой тембр, какая манера исполнения…

Вернее сказать, я делал так раньше. Вот уже 15 лет этим не занимаюсь после эпизода, который очень мне запомнился.

Как-то будучи в Москве, я зашел в книжный магазин на Новом Арбате. Если вы там были раньше, то помните: основной книжный располагается на втором этаже, а на первом был отдел букинистики, антиквариата, музыки и DVD (подумать только, как устаревают технологии! — впервые лет за 10 пишу это название).

В музыкальном отделе мне попались два диска с записями одного господина. Проведите эксперимент, попробуйте сказать, какой у него голос и манера исполнения.

Этот портрет смотрел на меня с обложки — и два часа в электричке я пытался разгадать, какой голос услышу дома, когда включу диск. У меня была небольшая форма — я знал, что это тенор (так было написано на задней стороне — и там не соврали).

Готовы с ответом? Тогда продолжаем.

Я пришел к выводу, что он — типичный душка-тенор, «Сахар Мёдович» и то, что раньше называлось «ветродуй» — то есть лирический тенор, который «любит только себя и свою верхнюю ноту». Он должен бесконечно тянуть верха — за что пользуется бешеной популярностью у публики и ненавидим всеми дирижерами. Голос чистый, тонкий, красивый — с изумительным тембром и громадным диапазоном.

30.03. Странная запись Антонио Арамбуро

01.04. Алексей Бибик «К широкой дороге»

04.04. О лженауке физиогномике

07.04. К вопросу о Кареме

10.04. Пятничный фельетон «О роли искусства»

О неаполитанцах есть стереотип, что это веселые и не особенно серьезные люди, которые быстро забывают о неприятностях — а если что-то и продолжает их беспокоить, то все проходит после бокала кьянти. В общем, типичное мнение о неаполитанце — человек, который не может грустить больше часа подряд. Это, кстати, характеризует и частоту употребления внутрь кьянти.

Если не углубляться в детали, не заниматься чересчур тонкой нюансировкой, то это в целом точный портрет. Альти ходил мрачным вот уже четвертый день подряд.И ладно бы так: ничто не предвещало, что он скоро повеселеет.

Дело было даже не в деньгах. То есть, конечно, и в деньгах (как-никак 11 баксов!) — но черт бы с ними. Дело не в профессиональной гордости: у кого из детективов не было неудач? Да, больших — но вполне рядовых провалов. Это не тот случай, когда ему бы вручили президента Мак-Кинли живым и здоровым, а он бы вернул его в деревянной коробке. Но было обидно, что его так просто и так элегантно сделал конкурент, эта потертая шпала Гарри. Месть занимала все его мысли, как у Царицы Ночи — и хотя это блюдо подают холодным, темпераментный итальянец только что не кипел.

В четверг, когда Альти впервые за все время немного выдохнул и забыл на какое-то время об этой проделке, он впервые спал без кошмаров. Он хорошо выспался и в пятницу в первые несколько минут, пока чистил зубы и наливал кофе, даже не хотел свернуть соседу голову. Энрико даже пообещал себе, что поздоровается с Гарри у входа и не плюнет тому в спину — но обстоятельства бывают превыше нас.

Когда он прошел мимо кабинета конкурента, то заметил между делом (как-никак детектив!) — что света нет, дверь закрыта, причем со вчерашнего вечера. Трудно было ожидать чего-то подобного от дисциплинированного и потому предсказуемого американца. Альти прошел к себе, но пяти минут не проходило, чтобы он не выбегать проверить, не вернулся ли сосед.

Когда он сходил в разведку семнадцатый раз подряд, терпение (если оно вообще бывает у неаполитанцев) лопнуло. Энрико схватил шляпу, надел свой обычный пиджак и побежал осматривать окрестности. В ходе обыска он прочесал бюро машинописи и секретарскую контору (вдруг Гарри флиртует с барышнями?), несколько адвокатских фирм, телефонную станцию, несколько ларьков с парикмахерскими и ремонтом, а также все пустые кабинеты, которые были в здании.

Все было бесполезно, пока Альти не заглянул в кафе через дорогу: за одним из столов в неприметном сером костюме сидел Ридж и медленно, точно растягивая удовольствие, ел утренний сэндвич и записал его кофе. Судя по всему, уже третьей чашкой.

— Гарри! Я уже начал подозревать…

Никакой особенной морали в сегодняшнем рассказе не будет — только удачный повод посмеяться или грустно улыбнуться. Как только в анонсе я поместил заголовок «К вопросу о цензуре», я понял, как жестоко ошибся. Не может быть никакого «к вопросу о цензуре». По поводу цензуры может быть только два ответа — без вопросов. И тот, кто пытается задавать о ней вопросы, попадает под перекрестный огонь.

Для любителей «держать и не пущать» никакого вопроса о цензуре нет: она должна быть, запрещать нужно как можно больше и как можно строже. Во избежание «проникновения буржуазной идеологии в нашу молодежь — этим ты наши идеи сбережешь».

Лучше всего эту позицию выразил Алексей Константинович Толстой в «Послании к М. Н. Лонгинову о дарвинизме»: в качестве эпиграфа взял цитату (скорее всего, выдуманную) одного из членов Госсовета: «Я враг всех так называемых вопросов». Вот с этой стороны любая попытка поставить вопрос о цензуре наталкивается на стену.

На такую же стену — только со знаком минус — наталкиваемся мы с другой стороны. Там  мы слышим, как поставленный голос излагает:

— Вы кто такие, чтобы мне чего-то запрещать? Я индивид со свободой воли, и моя тонкая душевная организация не в состоянии жить и творить в чудовищных условиях ограничения мысли. Мысль должна быть свободна! Поймите сами: вам же хуже будет, если вы мысль будете гнать. Из подвалов произносимая шепотом, запрещенная мысль кажется святой истиной, более того — истиной гонимой.

К сожалению, с этим спором ничего поделать нельзя — он вечен. А, следовательно, к счастью вечна и литературная полемика о цензуре. Каких текстов и каких персонажей мы бы лишились, не будь цензуры вовсе.

Третье место:

«председатель тайного цензурного комитета Д. П. Бутурлин <…> простирал свои цензурные вожделения до того, что хотел вырезать несколько стихов из акафиста Покрову Божией Матери, находя их очень опасными и недозволительными: „Радуйся, незримое укрощение владык жестоких и зверонравных“» (Розенберг, В. А., Якушкин, В. Е. Русская печать и цензура в прошлом и настоящем. — М., 1905. — стр. 71.)

В наши дни есть довольно много вещей, которые делать нельзя. По счастью, они целиком укладываются в два тома: уголовный кодекс и кодекс об административных правонарушениях.

Как только мы говорим о временах чуть более ранних, мы сразу встречаем большое количество неписаных правил. Если их и записывали, то в целях обучения — никакого прямого запрета и санкций за неисполнение они не предусматривали, кроме общественного порицания.

А «злые языки страшнее пистолетов». Вспомните роман или фильм «Унесенные ветром», когда Ретт Батлер, промышляющий контрабандой, платит 150 долларов золотом за танец с «миссис Чарльз Гамильтон». Та, напомню, незадолго до того стала вдовой.

Какова реакция распорядителя? — доктора Мида:

«– Говорю вам, это невозможно, — раздраженно сказал доктор. — Миссис Гамильтон не согласится…

И тут Скарлетт услышала чей-то голос и не сразу поняла, что он принадлежит ей:

— Нет, я согласна!»

Самое интересное тут — дальнейший диалог Ретта и Скарлетт (вновь прошу извинить за длинную цитату):