Начало фельетона здесь

— А вот с этого момента поподробнее…

Дверь снова открылась. На пороге стоял секретарь Уильямс с аппетитного вида подносом: на нем двумя вертикальными скалами возвышались бутылка очень порядочного виски и сифон с водой. Три небольших холмика, стоявшие рядом, оказались стаканами.

— Да что тут говорить подробнее? — директор вновь был сама безмятежность. — Должно быть, какой-нибудь хулиган решил пошутить. 

— Весьма неуместная шутка, — поддакнул Альти, тоже показывая, что беспокоиться не о чем.

— … и я бы, говоря откровенно, даже и не посмотрел бы на нее… Но у нас недавно случилась… ваше здоровье, господа! Случилась пара неприятностей. Да… Мистер Уильямс, попросите всех собраться в зале. И пусть Роджер запрет дверь, у нас технический перерыв.

— Хорошо, сэр, — кивнул Уильямс и снова скрылся за дверьми. 

— Тут никому нельзя верить, никому, — вновь заговорил мистер Тэрнуэй. — Первая анонимка пришла неделю назад. Я и в самом деле не обратил на нее внимания…

Вот что грипп животворящий делает: не успел я, дорогие друзья, прочитать к запланированному посту в среду очередную книгу, чтобы сделать на нее обзор, поэтому возвращаюсь сегодня проштрафившимся — с двойным обзором на книги.

Это разные книги разных авторов. Более того — их создатели работали по разные стороны Атлантики (что для американца оказалось роковым). Но они созданы в одно время и в одном стиле — это винтажные детективные рассказы о Дагоберте Тростлере (Гроллер) и профессоре Ван Дузене (Фатрелл).

Классик русской литературы говорил, что все у него как-то полосами: «то не пью неделю подряд, то пью потом сорок дней». Все идет по спирали или, точнее сказать, по циклу «бум — крах»: спрос на мягкие уютные детективы сменяется требованиями крутого полицейского романа, на смену ему опять идут мягкие… Все это хорошо известно: «идет ветер к югу и возвращается на север, и нет ничего нового под солнцем».

В какой-то момент эти рассказы признавались простенькими, даже примитивными, затем к ним обратились как к чему-то ностальгичному, потом они снова стали проигрывать. И вот совсем недавно они изданы (Фатрелл, Гроллер) в серии «Старая добрая…». Очень правильное и точное название: и те, и другие относятся к периоду до начала Первой мировой войны.

Что в них такого притягательного? Сюжет? 

Говоря откровенно, зачастую он не блещет. Любой детектив Агаты Кристи, Дороти Ли Сэйерс и уж тем более Джона Диксона Карра даст им сто очков форы.

Честная игра с читателем? 

И снова нет. Зачастую ход действий сыщика описывается ближе к концу: дело было довольно простым, я обратился к своему знакомому журналисту, эксперту, кому угодно еще… Примерно так, на второй странице от конца, может раскрываться основная интрига. Не просто так в одной из рецензий прозвучало обычно смертельно опасное для детектива Deus ex machina. В другой — не менее сакраментальное «практически это претворить в жизненной ситуации на мой взгляд, невозможно».

Первая часть

Исследование Гонсало Лейтона о ранней звукозаписи в Уругвае

Полная версия фонографического валика

Полная версия пластинки

Поначалу это задумывалось как коротенький фельетон, не длиннее обычного — но придется разбить его на две, а, может, и на три части

— Я понимаю, мистер Ридж, что это не совсем ваш профиль…

Гарри тревожно заерзал на стуле, как будто верное дело начало давать течь. Еще минуту назад все было так хорошо — и тут нате: не совсем ваш профиль. Он хотел возразить, но сидящий напротив человек не останавливался.

— … но нам бы хотелось иметь дело не просто с охранником, а с настоящим детективом.

Вот это уже другое дело, значит ложная тревога. Значит все идет куда надо — к гонорару.

— С человеком, который может и защитить нашу коллекцию, и найдет преступника. А то наша полиция, знаете ли… Я ничего плохого не хочу сказать, но она всегда действует по правилам. А вы, частный сыщик, можете позволить себе несколько больше.

Вот теперь Гарри начал светиться от счастья как передние фары «Паккарда»: его, а не кого-нибудь другого, выбрал мистер Тэрнуэй, директор музея Мак-Уолтерса — большого собрания картин и ювелирных украшений XVII–XIX веков.

Ему не просто пообещали 60 долларов в неделю. Это должно было стать интересным делом: в кои-то веки не слежка за неверными мужьями и не поиски пропавшей собаки. К тому же тут музей с именем, так что Гарри не без оснований подозревал, что получит пусть небольшой, но отсвет славы. Сияющее как Солнце имя музея даст света и ему — кто не излучает своего, но становится видимым, подобно Луне, в отблеске чужого.

О роли личности в истории спорят, заканчивают спорить, снова начинают — и делают так уже не первое столетие. Если бы носик Клеопатры был короче, история пошла совсем иначе, — утверждал Паскаль. Если бы у Наполеона при Ватерлоо был бы Бертье и не было бы Груши, кто знает, как бы оно все повернулось (несколько небесспорных примеров есть тут).

О причинах и следствиях договорились до того, что Скриб в шутку приписал Генри Сент-Джону фразу «я стал министром потому, что умел хорошо танцевать сарабанду, и перестал им быть потому, что схватил насморк». И вообще, есть «великие следствия малых причин».

Есть обратное мнение: ничего случайного нет и быть не может, все подчинено генеральному закону философии истории, как у инженера Гарина — центру, во главе которого он сам. «У них выходило, что исторические события ни на волос не изменились бы от замены одних лиц другими, более или менее способными» — писал Плеханов.

Вот этот господин — самое яркое тому опровержение:

Да, Талейран выиграл Венский конгресс дипломатически — но что бы он там делал без искусства своего повара Антонина Карема (1784-1833), признаваемого величайшим кулинаром в истории?

Явный признак того, что человек фанатик своего дела — это сведение любых разговоров на свою любимую тему. Не потому, что он ничего кроме нее не знает (это не та история, которая про экзаменационный билет и блох) — а потому что воспринимает мир сквозь эту призму и никак иначе смотреть не может.

Поясняю на примере: Антонин (вообще-то он Антуан, но любил, когда его называли на русский манер) был знаком с Наполеоном Бонапартом. То есть лично встречался с человеком, о котором, мягко говоря, есть что рассказать.

Сегодня совсем короткая заметка, впрочем, познавательная и основанная на собственном опыте. Не могу сказать, что я когда-нибудь воспринимал всерьез физиогномику. Она, скорее, была поводом для загадок. Вот нашел я какую-нибудь запись какого-нибудь ранее неизвестного мне певца — перед прослушиванием смотрю фотографию. И начинаю гадать: какой у него голос, какой тембр, какая манера исполнения…

Вернее сказать, я делал так раньше. Вот уже 15 лет этим не занимаюсь после эпизода, который очень мне запомнился.

Как-то будучи в Москве, я зашел в книжный магазин на Новом Арбате. Если вы там были раньше, то помните: основной книжный располагается на втором этаже, а на первом был отдел букинистики, антиквариата, музыки и DVD (подумать только, как устаревают технологии! — впервые лет за 10 пишу это название).

В музыкальном отделе мне попались два диска с записями одного господина. Проведите эксперимент, попробуйте сказать, какой у него голос и манера исполнения.

Этот портрет смотрел на меня с обложки — и два часа в электричке я пытался разгадать, какой голос услышу дома, когда включу диск. У меня была небольшая форма — я знал, что это тенор (так было написано на задней стороне — и там не соврали).

Готовы с ответом? Тогда продолжаем.

Я пришел к выводу, что он — типичный душка-тенор, «Сахар Мёдович» и то, что раньше называлось «ветродуй» — то есть лирический тенор, который «любит только себя и свою верхнюю ноту». Он должен бесконечно тянуть верха — за что пользуется бешеной популярностью у публики и ненавидим всеми дирижерами. Голос чистый, тонкий, красивый — с изумительным тембром и громадным диапазоном.

30.03. Странная запись Антонио Арамбуро

01.04. Алексей Бибик «К широкой дороге»

04.04. О лженауке физиогномике

07.04. К вопросу о Кареме

10.04. Пятничный фельетон «О роли искусства»

О неаполитанцах есть стереотип, что это веселые и не особенно серьезные люди, которые быстро забывают о неприятностях — а если что-то и продолжает их беспокоить, то все проходит после бокала кьянти. В общем, типичное мнение о неаполитанце — человек, который не может грустить больше часа подряд. Это, кстати, характеризует и частоту употребления внутрь кьянти.

Если не углубляться в детали, не заниматься чересчур тонкой нюансировкой, то это в целом точный портрет. Альти ходил мрачным вот уже четвертый день подряд.И ладно бы так: ничто не предвещало, что он скоро повеселеет.

Дело было даже не в деньгах. То есть, конечно, и в деньгах (как-никак 11 баксов!) — но черт бы с ними. Дело не в профессиональной гордости: у кого из детективов не было неудач? Да, больших — но вполне рядовых провалов. Это не тот случай, когда ему бы вручили президента Мак-Кинли живым и здоровым, а он бы вернул его в деревянной коробке. Но было обидно, что его так просто и так элегантно сделал конкурент, эта потертая шпала Гарри. Месть занимала все его мысли, как у Царицы Ночи — и хотя это блюдо подают холодным, темпераментный итальянец только что не кипел.

В четверг, когда Альти впервые за все время немного выдохнул и забыл на какое-то время об этой проделке, он впервые спал без кошмаров. Он хорошо выспался и в пятницу в первые несколько минут, пока чистил зубы и наливал кофе, даже не хотел свернуть соседу голову. Энрико даже пообещал себе, что поздоровается с Гарри у входа и не плюнет тому в спину — но обстоятельства бывают превыше нас.

Когда он прошел мимо кабинета конкурента, то заметил между делом (как-никак детектив!) — что света нет, дверь закрыта, причем со вчерашнего вечера. Трудно было ожидать чего-то подобного от дисциплинированного и потому предсказуемого американца. Альти прошел к себе, но пяти минут не проходило, чтобы он не выбегать проверить, не вернулся ли сосед.

Когда он сходил в разведку семнадцатый раз подряд, терпение (если оно вообще бывает у неаполитанцев) лопнуло. Энрико схватил шляпу, надел свой обычный пиджак и побежал осматривать окрестности. В ходе обыска он прочесал бюро машинописи и секретарскую контору (вдруг Гарри флиртует с барышнями?), несколько адвокатских фирм, телефонную станцию, несколько ларьков с парикмахерскими и ремонтом, а также все пустые кабинеты, которые были в здании.

Все было бесполезно, пока Альти не заглянул в кафе через дорогу: за одним из столов в неприметном сером костюме сидел Ридж и медленно, точно растягивая удовольствие, ел утренний сэндвич и записал его кофе. Судя по всему, уже третьей чашкой.

— Гарри! Я уже начал подозревать…

Никакой особенной морали в сегодняшнем рассказе не будет — только удачный повод посмеяться или грустно улыбнуться. Как только в анонсе я поместил заголовок «К вопросу о цензуре», я понял, как жестоко ошибся. Не может быть никакого «к вопросу о цензуре». По поводу цензуры может быть только два ответа — без вопросов. И тот, кто пытается задавать о ней вопросы, попадает под перекрестный огонь.

Для любителей «держать и не пущать» никакого вопроса о цензуре нет: она должна быть, запрещать нужно как можно больше и как можно строже. Во избежание «проникновения буржуазной идеологии в нашу молодежь — этим ты наши идеи сбережешь».

Лучше всего эту позицию выразил Алексей Константинович Толстой в «Послании к М. Н. Лонгинову о дарвинизме»: в качестве эпиграфа взял цитату (скорее всего, выдуманную) одного из членов Госсовета: «Я враг всех так называемых вопросов». Вот с этой стороны любая попытка поставить вопрос о цензуре наталкивается на стену.

На такую же стену — только со знаком минус — наталкиваемся мы с другой стороны. Там  мы слышим, как поставленный голос излагает:

— Вы кто такие, чтобы мне чего-то запрещать? Я индивид со свободой воли, и моя тонкая душевная организация не в состоянии жить и творить в чудовищных условиях ограничения мысли. Мысль должна быть свободна! Поймите сами: вам же хуже будет, если вы мысль будете гнать. Из подвалов произносимая шепотом, запрещенная мысль кажется святой истиной, более того — истиной гонимой.

К сожалению, с этим спором ничего поделать нельзя — он вечен. А, следовательно, к счастью вечна и литературная полемика о цензуре. Каких текстов и каких персонажей мы бы лишились, не будь цензуры вовсе.

Третье место:

«председатель тайного цензурного комитета Д. П. Бутурлин <…> простирал свои цензурные вожделения до того, что хотел вырезать несколько стихов из акафиста Покрову Божией Матери, находя их очень опасными и недозволительными: „Радуйся, незримое укрощение владык жестоких и зверонравных“» (Розенберг, В. А., Якушкин, В. Е. Русская печать и цензура в прошлом и настоящем. — М., 1905. — стр. 71.)

В наши дни есть довольно много вещей, которые делать нельзя. По счастью, они целиком укладываются в два тома: уголовный кодекс и кодекс об административных правонарушениях.

Как только мы говорим о временах чуть более ранних, мы сразу встречаем большое количество неписаных правил. Если их и записывали, то в целях обучения — никакого прямого запрета и санкций за неисполнение они не предусматривали, кроме общественного порицания.

А «злые языки страшнее пистолетов». Вспомните роман или фильм «Унесенные ветром», когда Ретт Батлер, промышляющий контрабандой, платит 150 долларов золотом за танец с «миссис Чарльз Гамильтон». Та, напомню, незадолго до того стала вдовой.

Какова реакция распорядителя? — доктора Мида:

«– Говорю вам, это невозможно, — раздраженно сказал доктор. — Миссис Гамильтон не согласится…

И тут Скарлетт услышала чей-то голос и не сразу поняла, что он принадлежит ей:

— Нет, я согласна!»

Самое интересное тут — дальнейший диалог Ретта и Скарлетт (вновь прошу извинить за длинную цитату):

Записи Таманьо: youtube.com/watch?v=57GX5Kv9WwE

О ценах 1880-х гг.: sponsr.ru/alltagsgeschichte/140493/Kvoprosu_obodnoi_znamenatelnoi_date_5marta

О гонораре Таманьо: books.google.fr/books?id=dUM0AQAAMAAJ&pg=RA1-PA68&redir_esc=y#v=onepage&; q& f=false

Понедельник, 23.03: Первая встреча с Таманьо

Вторник, 24.03: Книга недели: «Хороший тон»

Среда, 25.03: Цитатная речь

Четверг, 26.03: К вопросу о цензуре

Пятница, 27.03: Фельетон «Дело о красном галстуке»

— И где она? Где мой выпуск New York Times? — кипятился Гарри, поймав у двери кабинета почтальона. — Ее снова нет, да? Почему я получаю ее с задержкой на день? Эта чертова газета обходится мне по три цента пять дней в неделю — и что же? — я получаю новости с задержкой. Почему Sunday News приходит вовремя? Почему The Sun не допускает ничего подобного?

Почтальон стоял и молча смотрел в пол. Что ему было говорить? — что не от него зависит, когда журналисты сдадут материалы, когда сверстают номер, отправят его в печать и когда из типографии газеты развезут по районам?

Спорить было делом бессмысленным: вот уже целый месяц многолетний подписчик New York Times мистер Гарри Мэтисон Ридж выпускал пар на несчастного разносчика прессы, поскольку во вторник утром ему приносили газету, которая должна была оказаться у него в понедельник. Такой же сдвиг был и во все остальные дни.

После шумно выраженного понедельничного недовольства он успокаивался и его терпения хватало на всю неделю. В воскресенье он вовремя получал свой номер Sunday News и, памятуя об этом, на следующий день снова разносил несчастного в пух и перья.

— Я, может быть, никакая не шишка, не конгрессмен и не сенатор. Моя фамилия не Рокфеллер, но я честно плачу свои 15 центов в неделю — и хочу получать газету вовремя. 15 центов, к вашему сведению — это 66 центов в месяц, — продолжал он выговаривать. — Для них это, конечно, пустяк — но если этот бардак творится повсеместно, тогда все начнут отписываться. Что вы тогда делать будете?

— Буду разносить New York World Telegram, — вяло сказал почтальон, но прозвучало это почти как вызов. Лицо Гарри начало покрываться красными пятнами — и разносчик счел за благо побыстрее уйти.

Детектив взял в охапку газеты, сунул их под мышку и быстро вернулся в кабинет. Больше всего интересовала Гарри не криминальная хроника, не светские новости, не сплетни — и даже не финансовый рынок. Больше всего он хотел узнать результаты воскресных скачек: на тотализаторе он поставил пару баксов на темную лошадку, «Грозовой Метеор», № 8. Теперь придется дожидаться следующего дня или тащиться в букмекерскую контору.

— Если бы за выигрышем, это было бы другим делом. Там на нее ставили 1 к 8. За 16 долларов я бы пешком дошел до Манхэттена, не то что до этой конторы. А если проигрыш, даже из офиса выходить не стоит.

Если вся русская литература вышла из гоголевской «Шинели», то современная историческая наука, пожалуй, вышла из «Истории упадка Римской империи» Гиббона. Его много критиковали — и по делу — но иначе, чем историков прошлого.

По сути Гиббон стал первым историков, который свёл огромный фактический материал не к механическому перечислению дат и событий, а к стройной (хотя и небесспорной) концепции.

Получается, что любая критика требует не просто спора по фактам (о них можно было спорить и раньше) и уж тем более не «спора без фактов, спора на темпераменте», а альтернативной интерпретации массива данных.

В этом отношении книга Лайзы Пикард «Викторианский Лондон» весьма примечательна. Это не семь томов Гиббона, а один — но весьма плотно набитый информацией.

Концептуально это своего рода энциклопедия, где все главы разбиты по тематикам. В одной можно посетить оперу, в другой — оказаться на дне Уайтчепела.

Это не Альберта Анджелес с его «Один день в древнем Риме», где в первой главе мы просыпаемся и засыпаем в последней. Про викторианскую Англию есть такая книга: Рут Гудман «Как жить в Викторианскую эпоху. Повседневная реальность в Англии XIX века». Там тоже можно прожить целый день и успеть познакомиться с повседневными заботами человека.

Пикард в известном смысле фундаментальные и, одновременно, публицистичнее. Превосходный язык, мягкая ирония (и пусть говорят, что он суховат):

«Подумайте о самом худшем западе, какой вы когда-либо ощущала. Теперь представьте, что вы обоняние его день и ночь, по всему Лондону. Но дело обстоятельства ещё хуже».

Запись упоминающейся «Серенады Дон Жуана» в исп. В. Самуся: youtube.com/watch? v=DGO_CRGQSSc& t=146s

Упоминающаяся запись (якобы?) Александра III и Марии Федоровны: youtube.com/watch? v=djyMmz4vX9M