Фискальный тупик и социальная уязвимость: способны ли обедневшие россияне на бунт?

Удвоение дефицита до 7,3 трлн рублей (3,2% ВВП), рост расходов на 13,2% при одновременном падении нефтегазовых доходов с 8,9 до 7,6 трлн рублей — это не циклические колебания, а признак системной перестройки фискальной модели.

Одновременно социологические данные ВЦИОМ и ФОМ фиксируют феномен, который экономисты ЦМАКП называют «предбедностью»: 30–40% населения (40–60 млн человек) находятся в состоянии постоянной уязвимости, когда доходов хватает только на базовое потребление, а финансовая подушка отсутствует. Эти люди структурно зависят от государства — как бюджетники, пенсионеры, работники госпредприятий, получатели пособий — и одновременно являются наиболее чувствительными к любому сокращению социальных расходов.

Возникает вопрос: какова политическая и социальная динамика в условиях, когда государство теряет возможности обеспечивать прежний уровень жизни, а 40% населения балансируют на грани бедности? Могут ли эти люди стать субъектом политических изменений, или их уязвимость превращается в фактор стабильности системы?

«Предбедность»: социальная структура уязвимости

Руководитель направления ЦМАКП Дмитрий Белоусов зафиксировал: 30–40% россиян находятся в состоянии «предбедности» — доходов хватает только на еду и одежду, финансовая подушка отсутствует. По его оценкам, это 40–60 млн человек.

Ключевое отличие предбедности от официальной бедности: официально за чертой бедности в России находится 7,2% населения (около 10,5 млн человек), но предбедные — это те, кто формально не считается бедным, однако живет в режиме постоянной уязвимости. Любой шок — рост цен, задержка зарплаты, потеря работы — мгновенно переводит их в категорию бедных.

Структура доходов это подтверждает: 58% россиян имеют доходы ниже 60 000 рублей в месяц, 43,1% — ниже 45 000 рублей, каждый пятый — менее 27 000 рублей. При средней зарплате в 96 182 рубля медианный доход радикально ниже, а значит, распределение крайне неравномерно: значительная часть населения живет на суммы, при которых любое повышение цен на базовые товары становится критическим.

Данные ВЦИОМ и ФОМ: субъективное восприятие

По данным ВЦИОМ, половина россиян (49%) сообщает, что денег им хватает на жизнь, почти столько же (50%) говорят об обратном. При этом 56% работающих заявляют, что в предыдущем месяце денег хватило до зарплаты. Наиболее уязвимая группа — «работающие бедные»: четверо из десяти представителей этой группы не смогли прожить на месячную зарплату. Жители малых населенных пунктов (до 100 тыс. человек) и сельской местности сообщают о нехватке денег на жизнь в 22–23% случаев.

По данным ФОМ, 22% россиян оценивают свое материальное положение как плохое, 55% — как среднее, и лишь 22% — как хорошее. За последние два-три месяца 23% отметили ухудшение финансового положения, 68% не почувствовали значительных изменений, 8% отметили улучшение. Каждый пятый россиянин (22%) относит себя к категории бедных, 74% идентифицируют себя как людей со средним доходом. Половина респондентов может предсказать доход своей семьи только на шесть месяцев или меньше — два года назад таких было 44%.

Ключевой парадокс: эти 40–60 млн человек одновременно являются наиболее зависимыми от государства (бюджетники, пенсионеры, работники госпредприятий, получатели пособий) и наиболее уязвимыми к сокращению государственных расходов. Они не могут «уйти в частный сектор» — частный сектор сам вытеснен государством с рынка капитала и труда. Их зависимость от государства — не метафора, а структурная характеристика: зарплаты, пенсии, пособия, тарифы ЖКХ, цены на продукты — все это прямо или косвенно регулируется государством.

Протестный потенциал: данные социологии и структурные ограничения

Данные ВЦИОМ и ФОМ показывают низкий, но не нулевой уровень протестной активности:

ВЦИОМ: 79% россиян заявили, что не стали бы участвовать в массовых протестах, если бы они начались в их населенном пункте. 78% считают массовые выступления против властей маловероятными. 14% заявили, что протесты «вполне возможны». 13% сказали, что могли бы принять в них личное участие. Индекс личного протестного потенциала весь 2025 год не превышал 24 пунктов, тогда как в 2019 году он оценивался в 35 пунктов.

ФОМ: уровень протестной активности фиксируется на уровне 13–18% за последние 12 месяцев. Ряд социологов выражают скепсис относительно точности этих замеров, указывая, что «в крупных городах и столицах протесты сейчас практически невозможны».

Это означает, что потенциальная база экономического протеста — примерно каждый шестой-седьмой взрослый россиянин. В абсолютных числах это десятки миллионов человек. Однако между «готовностью» и «действием» лежит огромная дистанция.

Протестный потенциал выше среди мужчин, менее обеспеченных и образованных, жителей сел и малых городов, оппозиционно настроенных граждан. Это именно та социальная группа, которая в первую очередь попадает в категорию «предбедных». То есть социальная база протеста и экономическая база предбедности в значительной степени совпадают.

Однако опросы фиксируют и другое: большинство не ожидает массовых выступлений и не собирается в них участвовать. Потенциал протеста остается на уровне 2017 года. Это означает, что даже при ухудшении экономической ситуации субъективная готовность к протесту растет медленнее, чем объективные предпосылки для недовольства.

Критически важный момент: рост готовности, фиксируемый ФОМ (13–18%), — это не «взрыв», но и не «стабильность». В 2017 году, на который ссылаются данные, экономическая ситуация была принципиально иной: не было массовой «предбедности», не было гиперинфляционного давления, не было военной мобилизации экономики. Сегодняшний протестный потенциал формируется в качественно иных условиях.

Проблема отсутствия субъекта мобилизации

Недовольство само по себе не создает протест. Нужна организующая сила — структура, лидеры, каналы коммуникации, общая рамка требований. В российских условиях таких сил практически не осталось.

Системные партии маргинализированы. КПРФ, формально имеющая электоральную базу, не демонстрирует готовности к мобилизации уличного протеста: ее активность ограничивается пикетами и митингами в рамках разрешенных форматов. Непарламентская оппозиция разгромлена: лидеры в эмиграции или в заключении, организации ликвидированы, финансирование заблокировано.

Независимые профсоюзы существуют, но крайне слабы. Забастовки, которые все же происходят, носят локальный и экономический характер. Эти акции не выходят за рамки отраслевых требований и не объединяются в общенациональное движение.

Цифровая мобилизация ограничена: законодательство об «иноагентах», блокировки, замедление трафика, уголовная ответственность за «дискредитацию» — все это делает цифровую координацию массовых действий крайне рискованной.

Ключевая структурная проблема: «предбедные» — это не гомогенная группа. Это бюджетники (учителя, врачи, соцработники), работники госпредприятий, пенсионеры, жители малых городов и сел. У них нет общих экономических интересов, кроме самого общего — «нам не хватает денег». У них нет общей идентичности, нет общих лидеров, нет опыта коллективного действия. Их зависимость от государства не создает солидарности — она создает атомизацию: каждый боится потерять то немногое, что имеет.

Репрессивный аппарат: почему «улица» остается пустой

С февраля 2022 года в России действует система военной цензуры, при которой протест против дискредитация армии карается до 15 лет лишения свободы.

Механизм подавления радикального недовольства отлажен.

Важно понимать: репрессивный аппарат направлен не только против политического протеста, но и против любой несанкционированной активности. Даже экономические забастовки, не связанные с политикой, сталкиваются с давлением: прокуратура «проверяет» организаторов, работодателей «убеждают» решить проблему, лидеров увольняют. Это создает эффект демонстрации: каждый видит, что протест — это риск, а риск — это потеря работы, дохода, свободы.

Для «предбедных» этот расчет особенно жесток: у них нет финансовой подушки, чтобы пережить увольнение, штраф или арест. Именно их уязвимость делает их наименее склонными к риску, а не наиболее.

Откуда возьмется субъект мобилизации? Три скрытых вектора

Раз классическая оппозиция уничтожена, а профсоюзы карманные, кто может стать тем самым «мобилизатором», который даст «предбедным» лидеров, лозунги и организацию? В российских условиях 2026 года таких сил три.

Внутриэлитные группировки (аппаратный протест с использованием улицы)

Это самый вероятный сценарий в условиях деления бюджета. Когда денег не хватает, начинаются войны кланов за остатки ресурсов. Различные группы влияния (силовые структуры, региональные элиты, финансовые группы) действуют автономно, не согласовывая действия друг с другом. Ресурсы стремительно сокращаются, и борьба за них становится системной и всеохватывающей.

Теперь уже всем известно, что «феномен Навального» был сгенерирован внутри России и поддерживался материально российскими же спонсорами.

Механика: Одной из группировок может понадобиться «улица» как аргумент в аппаратной борьбе. Например, чтобы сместить текущее правительство или конкретное лицо, принимавшее решения по бюджету.

Роль «предбедных»: В этот момент в медиа (через Telegram-каналы, подконтрольные конкретной группе элит) вбрасывается нарратив: «Во всем виноваты коррупционеры в Москве, они украли ваши пенсии/пособия».

Итог: Происходит инструментальный протест. Элиты дают «предбедным» разрешение на гнев, направляют его на «стрелочников» и используют стихию для зачистки конкурентов. Как только цель достигнута, протест жестко замораживается.

Фактор участников боевых действий (вооруженный популизм)

Это главное слепое пятно классического экономического анализа. Государство создало новый социальный класс — участников боевых действий и их семьи. Это сотни тысяч вооруженных, прошедших через насилие людей, которые были интегрированы в экономику через гигантские выплаты.

Кризис контракта: Если бюджетный коллапс приведет к тому, что государство начнет «кидать» ветеранов (задерживать выплаты, отказывать в льготах, лечить за их счет), они станут идеальным субъектом мобилизации.

Связка с «предбедными»: Ветераны часто происходят из тех самых депрессивных регионов и «предбедных» семей. Они обладают тем, чего нет у бюджетников: опытом самоорганизации, отсутствием страха перед государством и оружием/силой.

Итог: Именно они могут стать «ядром кристаллизации». Бунт будет не «демократическим за свободу», а «бунтом обманутых защитников», к которому мгновенно присоединятся «предбедные», видя в них новую опору и силу.

Региональный сепаратизм и этнические республики

«Предбедность» имеет четкую географию: это не Москва и не Санкт-Петербург, это регионы-доноры (в прошлом) и регионы-реципиенты (Тыва, Бурятия, Дагестан, депрессивные моногорода Урала и Поволжья).

Механика: Когда федеральный центр перестанет перекачивать деньги в регионы (из-за дефицита бюджета), региональные элиты столкнутся с невозможностью платить зарплаты и гасить долги.

Роль элит: Чтобы спасти себя, местные элиты могут начать использовать недовольство «предбедных» как рычаг давления на Москву («Давайте денег, иначе у нас тут бунт»). А если Москва откажет — местный протест может приобрести этнический окрас.

Аналоговые триггеры против цифрового контроля

Законы об иноагентах и дискредитации ограничивают цифровую мобилизацию. Но государство не понимает одной вещи: экономический кризис — это аналоговая реальность.

— Роскомнадзор не может заблокировать пустые полки в магазинах.

— Законы о фейках не могут отменить квитанции за ЖКХ, которые вырастут на 20-30%.

— Цензура не может скрыть факт задержки зарплат на градообразующем заводе в моногороде.

Точка бифуркации: Протест в России не будет начинаться с лозунгов «Долой власть!». Он будет начинаться с локальных, хозяйственных бунтов: перекрытие трассы дальнобойщиками, пикеты матерей у зданий военкоматов или администраций, стихийные свалки мусора в регионах, бунты в общежитиях для мигрантов или на стройках.

Государственный аппарат подавления заточен под ловлю «политических» сетей. Он не умеет работать с тысячами разрозненных, но яростных хозяйственных бунтов. Если в этот момент экономика встанет (из-за долгового навеса и инфляции), точечные бунты сольются в эффект «черной икры» (когда система начинает сыпаться сразу во множестве узлов).

Электоральный фактор: «инерционная лояльность» и ее пределы

Рейтинги власти остаются формально высокими, но их социальная база сужается. По данным ВЦИОМ, доверие президенту держится на уровне 79–81%, одобрение его работы — 77–79%. Работу правительства одобряют 49,5%. По данным ФОМ, доверие президенту составляет 78%, работу правительства положительно оценивают 53%.

Социологи фиксируют модель «инерционной лояльности»: формально высокие рейтинги поддерживаются, но их социальная база постепенно сужается, что повышает уязвимость системы к конкретным кризисным ситуациям, прежде всего экономическим.

Ключевой разрыв — возрастной: пожилые демонстрируют более высокую лояльность, молодежь — значительно более критична. Это означает, что «инерционная лояльность» имеет временной горизонт: она держится на поколении, которое постепенно уходит.

Одновременно система «управляемого голосования» — мобилизация зависимых от государства избирателей через административный ресурс — теряет эффективность по мере ухудшения экономической ситуации. Растущие экономические проблемы снижают степень контроля над группами избирателей, зависящих от государства.

При этом ФОМ фиксирует «тихое недовольство»: нарастающее раздражение, не выражающееся в открытых формах протеста и плохо фиксируемое социологией. Осенью 2025 года усиливаются опасения граждан за личное финансовое положение, и, как считают политтехнологи, предстоящий рост налогов лишь усилит эти настроения.

Исторические уроки: 1998 год и его ограничения

Самый релевантный исторический аналог — дефолт 1998 года. Тогда произошло резкое падение уровня жизни, многомесячные невыплаты зарплат, обвал рубля. Однако массовых протестов, способных свергнуть власть, не произошло. Пик социального недовольства и протестного потенциала пришелся на 1998 год, но потенциал протеста не превышал 1/3 от общего числа респондентов. Даже в сентябре 1998 года, после многократного падения курса рубля, массовые акции охватили страну, но не привели к системному кризису власти.

Исследователи объясняют это двумя условиями роста массовой протестной активности: (1) наличие организующей силы и (2) уверенность людей в том, что протест может что-то изменить. В 1998 году ни того, ни другого в достаточной мере не было: оппозиция была раздроблена, а население — деморализовано и занято выживанием.

Урок для сегодняшнего дня: экономический кризис сам по себе не порождает массовый протест. Нужна политическая субъектность — сила, которая сформулирует требования, предложит альтернативу и убедит людей, что выход есть. В России 2026–2027 годов такой силы в классическом формате нет.

Сценарии развития: при каких условиях протест становится возможным

Сценарий 1: «Медленное удушение» (наиболее вероятный)

Экономическая ситуация постепенно ухудшается, «предбедные» становятся бедными, но протест остается точечным и локальным. Государство компенсирует потери через адресные выплаты, ужесточение контроля и информационную изоляцию. Этот сценарий может тянуться годами.

Сценарий 2: «Триггерное событие» (средняя вероятность)

Конкретный шок — резкая девальвация, массовые задержки зарплат, отмена социальных выплат — запускает стихийные выступления в отдельных регионах. Если элитный раскол к этому моменту углубится, силовые структуры могут не получить единого приказа на подавление, и протест распространится. Но без организующей силы он, скорее всего, выдохнется через несколько недель.

Сценарий 3: «Элитный переворот» (низкая вероятность, высокое воздействие)

Протест «снизу» становится не причиной, а поводом для фракции элит, которая использует его для смещения действующей власти. В этом случае массовое недовольство «предбедных» — не движущая сила, а фон, на котором происходит верхушечный переворот.

Сценарий 4: «Бунт обманутых защитников» (растущая вероятность)

Ветераны боевых действий, столкнувшись с задержками выплат и отказом в льготах, организуют собственные структуры взаимопомощи и начинают координировать действия с «предбедными» в регионах. Этот сценарий наиболее опасен для системы, так как сочетает экономическое недовольство с наличием вооруженных, организованных людей, не боящихся государства.

Структурная уязвимость без субъекта изменений

Могут ли 40% «предбедных» выйти на улицы? Теоретически — да, их социально-экономическое положение является объективной базой для недовольства. Практически — нет, потому что:

1. Отсутствует организующая сила (партии, профсоюзы, лидеры).

2. Репрессивный аппарат делает протест крайне рискованным.

3. «Предбедные» атомизированы и зависимы от государства, что подавляет солидарность.

4. Исторический опыт 1998 года показывает, что даже глубокий кризис не гарантирует массовых протестов.

Могут ли они быть мобилизованы? Только при появлении внешнего или внутреннего субъекта мобилизации — силы, которая сформулирует общие требования и обеспечит координацию. Такой силы в классическом формате сегодня нет, но ее появление возможно в условиях углубляющегося элитного раскола или кризиса контракта с ветеранами боевых действий.

Наиболее вероятный сценарий — не массовый протест «снизу», а постепенная деградация социальной ткани при сохранении формальной стабильности. Однако «предбедность» создает структурную уязвимость: система, в которой 40% населения балансируют на грани, не имеет запаса прочности. Любой достаточно сильный шок — экономический, политический или военный — может запустить цепную реакцию, исход которой непредсказуем.

В любом случае, эпоха экстенсивного роста за счет нефтегазовой ренты и накопленных резервов завершена. Впереди — период структурной адаптации, в котором 40% «предбедных» станут главным социальным вызовом для государства.