«НИ МЭРОВ, НИ ПЭРОВ, НИ ХЕРОВ». О ЧЕМ НА САМОМ ДЕЛЕ ПИСАЛ ЮНГЕР-МЛАДШИЙ?
Еще до эпохи тиктоков и рилсов было ясно, что многие читатели воспринимают не синтаксис и не контекст, определяющий значение слов, а прежде всего триггеры, заряженные сигналы, мгновенно запускающие нейрогормональную реакцию: «национализм», «марш», изображение черепа.
Однако в данном случае юридическая логика должна была строиться не на этих словесных и визуальных раздражителях, а на предполагаемом наличии в тексте идеологического оправдания превосходства, вражды, либо противоправного насилия.
И если взгляды немецкого поэта столетней давности представляют для читателя скорее академический интерес, то правоприменительная логика российских судов важна для нас практически.
С переводом, выпущенным издательством Russian Revolver, я не знаком, книгу читал по-немецки, в репринтном издании Uwe Berg-Verlag из так называемой «красной серии». В ней переиздавались тексты «консервативной революции», в частности работы национал-революционных авторов межвоенного периода.
Здесь сразу следует устранить возможное недоразумение. Заголовок «Коммерсанта» «Минюст внес книгу Юнгера в реестр экстремистских материалов» невольно наводит на мысль об Эрнсте Юнгере, крупнейшем немецком писателе XX века. Однако речь идет о Фридрихе Георге, младшем брате «большого» Юнгера, незаслуженно остающимся в его тени. Будучи идейно близок брату, он вместе с тем заметно отличается от него и по стилистике, и по кругу тем.
Семнадцатилетним юношей Фридрих Георг отправился добровольцем на фронт Первой мировой войны, однако, в отличие от старшего брата — героя, увенчанного Железными крестами и рыцарским орденом, — ему не довелось проявить себя в бою.
Уже в первом сражении он был тяжело ранен и фактически утратил боеспособность. Разумеется, из этого вовсе не следует, будто ему недоставало мужества или стойкости. Как заметил некогда один спартанец, если бы тростник, из которого делают стрелы, умел отличать храбрецов от трусов, он ценился бы куда выше.
Встреча братьев на поле боя описана в романе Эрнста Юнгера «В стальных грозах». Эрнст узнает, что его брат Фридрих Георг, которого уже считали пропавшим без вести, лежит тяжелораненый в полуразрушенном укрытии неподалеку. Перебежав под огнем открытое, простреливаемое пространство, он находит его среди других истекающих кровью солдат.
Фридрих Георг ранен в грудь и плечо; дыхание дается ему с трудом, каждое слово выходит с хрипом. Их разговор сводится к нескольким коротким фразам и крепкому рукопожатию. Назвав спасение Фридриха Георга своим «братским долгом», Эрнст, несмотря на нежелание ослаблять подразделение, приказывает пятерым солдатам немедленно вынести брата в перевязочный пункт «Колумбово яйцо», а затем вернуться за остальными ранеными. Брата осторожно укладывают в плащ-палатку, продевают сквозь нее шест и уносят под разрывами снарядов.
После войны, в отличие от старшего брата, так и не получившего университетского образования, Фридрих Георг поступил на юридический факультет, совмещая учебу с активной работой в правой прессе. Именно на этом поприще он быстро приобрел известность как бескомпромиссный публицист.
В частности, наибольший резонанс вызвала его яростная полемика с Томасом Манном. Юнгер обвинял классика в предательстве патриотической линии, которой тот придерживался в годы Первой мировой, за то, что Манн стал противопоставлять «прогрессивный» французский национализм «замшелому» немецкому. Манн отреагировал на выпады Юнгера резко, назвав «молодого человека» «фашистским бомбьеро» (fascistico bombiero).
В 1926 году в издательстве «Der Aufmarsch» вышел его трактат «Aufmarsch des Nationalismus» тиражом в три тысячи экземпляров. Перевод заглавия как «Марш национализма» не совсем точен. Подобно тому как в языке инуитов существуют десятки определений для снега, в немецком можно насчитать дюжину слов с корнем «Marsch».
В данном контексте Aufmarsch означает скорее развертывание сил, стратегическое сосредоточение или наступление. Речь в этой работе идет о послевоенном развитии националистических движений в Европе и, в частности, в Германии.
Книга задумывалась автором как националистический манифест в противовес «Коммунистическому манифесту» Маркса и Энгельса. По своей радикальности и высокому идеализму текст выражает умонастроения, бытовавшие среди тогдашних фронтовиков и бойцов фрайкоров.
Сегодня ее крайне патетический, местами доходящий до экзальтации слог звучит непривычно. Сам Юнгер-младший впоследствии существенно пересмотрел некоторые идеи, изложенные в этой работе, в частности, свое отношение к технике. Однако рассматривать этот трактат необходимо в контексте своего времени: в нервной и взвинченной атмосфере Веймарской республики, среди людей, чье сознание было сформировано опытом мировой войны и унижением Версальского мира.
Было бы серьезной ошибкой сводить все многообразие правого спектра Германии межвоенного периода исключительно к нацистам и околонацистским группам. Этот лагерь был значительно более пестрым и неоднородным. В него входили национал-революционеры, монархисты, младоконсерваторы из окружения Артура Меллера ван ден Брука, а также приверженцы движения völkisch, развивавшие арийский миф.
Сюда же относились неоязычники, независимые молодежные союзы Wandervogel, сочетавшие романтику странствий с глубокой любовью к природе и народной культуре, крестьянское движение Landvolkbewegung. Резкое неприятие Веймарской республики и либерального порядка, навязанного державами Антанты, объединявшее их всех, вовсе не исключало ожесточенной полемики внутри самого правого лагеря.
Юнгер-младший отмечал, что словно открылась запыленная оружейная палата, из которой извлекли на свет права и свободы, толерантность, парламенты, избирательные бюллетени и фигуры народных трибунов. Потому он провозглашает, что веление часа заключается в уничтожении «мелкой романтики демократии».
Именно исходя из этого радикального требования Юнгер обрушивается с жесткой критикой на те правые партии и группы, которые после «мюнхенской катастрофы» 1923 года повернули в сторону парламентской работы и легальной борьбы.
По его мнению, этот путь неизбежно ведет к буржуазному перерождению и утрате революционного духа. В этом и заключается главный нерв риторики Фридриха Георга Юнгера против нацистов и Немецкой национальной народной партии (Deutschnational).
Партии не нужны. Нужна военно-революционная организация, которая захватит власть и радикально переучредит государство по образцу солдатского социализма.
Государство, согласно Фридриху Георгу Юнгеру, не должно руководствоваться экономической логикой и превращаться, говоря современным языком, в «фирму по оказанию услуг населению», как его понимают либералы. Оно является воплощением воли народа к власти и несет исключительно политическую функцию. В националистическом государстве каждый получает «по потребностям», но не в марксистском, а в военно-иерархическом смысле.
В таком государстве не будет ни разделения властей, ни парламентов, ни экономических корпораций. В общем классическое «ни мэров, ни пэров, ни херов» от генерала Макашова, только за полвека до него и в куда более изящной форме.
Представление о желательном общественном устройстве, изложенное в «Наступлении национализма», безусловно, придется по вкусу далеко не всем. Мы, однако, изначально задались другим вопросом: подпадает ли данный текст под действие статьи 1 Федерального закона № 114-ФЗ «О противодействии экстремистской деятельности»? В частности, содержит ли он призывы к противоправным действиям, а также направлен ли он на возбуждение ненависти либо вражды по признакам расы, национальности или происхождения?
Согласно Фридриху Георгу Юнгеру, националистическое государство должно строиться на общности крови («blutmäßig»). Это не вызывает сомнений. При этом в оригинальном тексте нет ни единого оскорбительного выпада против других народов и полностью отсутствуют призывы к преследованию кого-либо по расовому или национальному признаку.
Да, Юнгер-младший настаивает на безусловной лояльности всех граждан национальной идентичности государства. Те же, кто сохраняет лояльность внешней идентичности (национальные диаспоры) или придерживается интернационалистской идеологии, должны покинуть страну.
При этом речь явно идет не об изгнании людей по признаку происхождения, а об их политической несовместимости с новым националистическим порядком. Веймарская республика не знала жесткой либеральной цензуры. Если бы Фридрих Георг Юнгер действительно подразумевал изгнание инородцев, то он, с его прямолинейным стилем, написал бы об этом открыто и недвусмысленно.
В заключительной части трактата, посвященной эпохе империализма, Юнгер разделяет народы на «господствующие» и «порабощенные». Однако он не утверждает, что одни призваны к господству по праву рождения, а другие являются рабами от природы. Напротив, национал-революционеры (к которым принадлежал и сам Юнгер) призывали к «боевому товариществу с другими, (как и немцы), угнетенными народами».
Казалось бы, после захвата власти в стране нацистами братья Юнгеры могли бы попробовать реализовать свою национал-революционную утопию в жизни, однако, в отличие от менее радикальных современников, таких как поэт Готфрид Бенн, правовед Карл Шмитт и философ Мартин Хайдеггер, они не пошли на сотрудничество с новым режимом и самоустранились из общественной жизни.
Пришедший к власти в 1933 году национал-социализм Юнгер отвергал как прямое продолжение массовой демократии, которую он презирал за отсутствие подлинной иерархии. Для него новый режим был слишком мещанским и провинциальным. Вдохновленное идеями Ницше элитарное сознание Юнгера оказалось несовместимым с нацистской политикой Gleichschaltung, принудительной унификацией, которую поэт рассматривал как технологию превращения общества в безликую массу.
Чтобы избежать внимания нацистской цензуры, Юнгер маскировал критику режима под исторические и мифологические сюжеты. Но эта хитрость не сработала: в его стихотворении «Мак» власти вполне справедливо разглядели подрывное содержание.
Примечателен исторический эпизод: 30 июня 1934 года, в «Ночь длинных ножей», Томас Манн записал в дневнике, что читал «Мак» своей семье за ужином. Его поразила «невероятная агрессивность» стихов по отношению к режиму, и он был изумлен, что произведение того самого «молодого человека» и «фашистского бомбьеро» вообще смогли напечатать в тогдашней Германии.
После визита гестапо Юнгер-младший решил не испытывать судьбу. Он покинул берлинскую квартиру и перебрался в провинцию, в тишину Боденского озера, где посвятил себя поэзии и созерцательным эссе о мире античных богов.
Вяжет венцы самохвал исполинские. Наши дубравы
Древние голы стоят: лавр на веночки ушел.
Север стал скуден на зелень. В похлебках и жирных бульонах
Пряных не сыщешь листов — пресный обед мне не мил!
Шлите ж в чащобы Италии вниз расторопных торговцев,
Грабить полуденный край, везите лимоны сюда!
Люб мне в убранстве листов и лимонов оскал поросячий —
Нам для колбас и для студней лавр подарил жаркий Юг.
Эти строки из элегии «Мак» буквально сквозят презрением, которое аристократ духа Фридрих Георг Юнгер испытывал к нацистскому режиму. Ему были глубоко чужды гомерическая спесь посредственностей и вульгарный шовинизм толпы.
Как идеолог «консервативной революции», Юнгер последовательно отстаивал правую идею — позицию, весьма распространенную в Европе эпохи интербеллума и не имеющую ничего общего с примитивным «экстремизмом» даже по современным меркам.
