Еще до эпохи тиктоков и рилсов было ясно, что многие читатели воспринимают не синтаксис и не контекст, определяющий значение слов, а прежде всего триггеры, заряженные сигналы, мгновенно запускающие нейрогормональную реакцию: «национализм», «марш», изображение черепа.

Однако в данном случае юридическая логика должна была строиться не на этих словесных и визуальных раздражителях, а на предполагаемом наличии в тексте идеологического оправдания превосходства, вражды, либо противоправного насилия.

И если взгляды немецкого поэта столетней давности представляют для читателя скорее академический интерес, то правоприменительная логика российских судов важна для нас практически.

С переводом, выпущенным издательством Russian Revolver, я не знаком, книгу читал по-немецки, в репринтном издании Uwe Berg-Verlag из так называемой «красной серии». В ней переиздавались тексты «консервативной революции», в частности работы национал-революционных авторов межвоенного периода.

Здесь сразу следует устранить возможное недоразумение. Заголовок «Коммерсанта» «Минюст внес книгу Юнгера в реестр экстремистских материалов» невольно наводит на мысль об Эрнсте Юнгере, крупнейшем немецком писателе XX века. Однако речь идет о Фридрихе Георге, младшем брате «большого» Юнгера, незаслуженно остающимся в его тени. Будучи идейно близок брату, он вместе с тем заметно отличается от него и по стилистике, и по кругу тем.

Семнадцатилетним юношей Фридрих Георг отправился добровольцем на фронт Первой мировой войны, однако, в отличие от старшего брата — героя, увенчанного Железными крестами и рыцарским орденом, — ему не довелось проявить себя в бою.

Уже в первом сражении он был тяжело ранен и фактически утратил боеспособность. Разумеется, из этого вовсе не следует, будто ему недоставало мужества или стойкости. Как заметил некогда один спартанец, если бы тростник, из которого делают стрелы, умел отличать храбрецов от трусов, он ценился бы куда выше.