Самый известный дементный пациент
В архивах сохранилась уникальная серия из около 20 фотографий, сделанных в 1922–1923 годах в Горках.
Их автором стала сестра Ленина, Мария Ульянова, которая, по свидетельствам историков, специально освоила фотоискусство для этой цели.
Поближе:
Фотографий, видимо, показалось недостаточно, и в Горки был приглашен художник Юрий Анненков, ранее уже писавший портрет Ленина в 1921 году. Однако на этот раз работа не состоялась.
Сам Анненков в мемуарах утверждал, что запрет исходил от Надежды Крупской: «Крупская запретила рисовать». Художник, описывая Ленина как «полулежащего в шезлонге, укутанного одеялом и смотревшего мимо нас с улыбкой человека, впавшего в детство», вероятно, и сам не стремился запечатлеть вождя в таком состоянии.
Со страницы snob.ru/entry/184683
«Ленину везло: в отличие от многих других соратников по делу революции, его не очень сильно помотало — кроме ссылки в Шушенском и вполне комфортной эмиграции, в основе которого лежала генеральская пенсия матушки, особых лишений Владимир Ильич не испытывал.
Современники отмечают разве тот факт, что периоды небывалой активности и просто демонической работоспособности перемежались с упадком сил, который мог выбить Ильича из колеи на несколько недель. Но первые серьезные и явные проблемы со здоровьем у него начались только после выстрелов Фанни Каплан 30 августа 1918 года. В Ленина попали две пули, но на удивление ни один магистральный кровеносный сосуд задет не был. Ранение казалось смертельным, но Владимир Минц успешно провел операцию, и Ленин быстро поправился.
Уже с января 1921 года Ленин жалуется на головную боль и головокружение. Личный врач Ленина Федор Александрович Гетье диагностирует переутомление. Зима 1921/22 года была очень тяжелой — боли и головокружения нарастали, иногда Ленин терял равновесие. По свидетельству профессора Ливерия Даркшевича, одного из основателей нейрохирургии в России, осматривавшего вождя 4 марта 1922 года, имелись «два тягостных для Владимира Ильича явления: во-первых, масса чрезвычайно тяжелых неврастенических проявлений, совершенно лишавших его возможности работать так, как он работал раньше, а во-вторых, ряд навязчивостей, которые своим появлением сильно пугали больного». Ленин даже интересовался — не грозит ли ему сумасшествие.
Следующий диагноз, который предположили врачи, — это отравление свинцом из пуль, которые выпустила в Ленина Фанни Каплан. Врачи предложили операцию — и удалили одну из пуль. Не помогло.
Весной 1922 года стало совсем тревожно: около 4 часов утра 26 мая у Ленина наблюдалась рвота (это было и раньше), но после нее Ильич вообще с трудом мог объяснить, что с ним происходит, не мог читать, а написать мог только букву «м». Появилась слабость в правой руке и правой ноге, которые продолжались около часа, а потом исчезли. Сейчас мы понимаем, что в данном случае врачи наблюдали преходящее нарушение мозгового кровообращения или транзиторную ишемическую атаку. На короткое время участки мозга перестали снабжаться достаточным количеством крови, но это прошло достаточно быстро, чтобы сильно повредить мозгу.
Поздно вечером в субботу, 27 мая, появилась головная боль, полная потеря речи и слабость правых конечностей. Нейрохирург Василий Крамер ставит диагноз: «явление транскортикальной моторной афазии на почве тромбоза». Крамер считает, что ишемия мозга возникает из-за атеросклероза сосудов, но этот атеросклероз вел себя как-то не так, как это бывает обычно: «артериосклероз представляет собой заболевание, имеющее уже в самой природе нечто такое, что ведет за собой к немедленному, но всегда прогрессирующему нарастанию раз возникших болезненных процессов». А Ленин восстанавливался быстро. Впрочем, уже в начале июня к нему выписали целую бригаду немецких и шведских врачей во главе с Отфридом Фёрстером, выдающимся нейрохирургом (сначала приехал Фёрстер, остальные прибыли уже в 1923 году, после очередного инсульта). Может, они смогут понять болезнь Ильича? Потому что Гетье (если верить Троцкому) откровенно признавался, что не понимает, что происходит с Лениным.
В конце мая проверялась и версия о поражении сосудов бледной трепонемой — сифилисом. Если бы предположение подтвердилось, это было бы хорошо: невролог Григорий Россолимо в беседе с Анной Ильиничной Ульяновой 30 мая 1922 года сказал: »…Положение крайне серьезно, и надежда на выздоровление явилась бы лишь в том случае, если в основе мозгового процесса оказались бы сифилитические изменения сосудов». В любом случае, анализы делали, а вот результата их мы не знаем.
Другое дело, что Ленин в июне пошел на поправку! 11 июня ему стало уже значительно лучше. Пишут, что, проснувшись, он сказал: «Сразу почувствовал, что в меня вошла новая сила. Чувствую себя совсем хорошо… Странная болезнь, — прибавил он, — что бы это могло быть? Хотелось бы об этом почитать». И начал читать книги по медицине своего брата, врача Дмитрия Ульянова.
25 августа отмечается полное (!) восстановление двигательных функций и вообще восстановление здоровья — патологических рефлексов у Ленина не обнаружено. Он снова погружается в работу — и плотно работает до октября, когда снова чувствует себя плохо. Последнее публичное выступление Ленина состоялось 20 ноября 1922 года. Он еще хочет выступить на X Всероссийском съезде Советов, 12 декабря возвращается в Москву, но 13 декабря случилось два тяжелых приступа с парезами конечностей и полной потерей речи. И даже при таком раскладе врачам с трудом удается отговорить Ленина от выступления!
22–23 декабря 1922 года мы обнаруживаем снова резкое ухудшение здоровья: снова гемиплегия, паралич правой половины тела, не работают рука и нога. Судя по всему, мы видим второй «классический» ишемический инсульт.
Припадки и инсульты следуют один за другим: 6 марта 1923 года, 10 марта 1923 года…
Последний приступ болезни случился 21 января 1924 года. О самой смерти Ленина сохранился очень интересный документ.
Рапорт Петра Петровича Пакална (1886–1937, начальник охраны В. И. Ульянова. Расстрелян, реабилитирован посмертно Военной коллегией Верховного суда СССР в 1956 году). Текст любезно предоставлен замечательным исследователем болезни и смерти Ленина Валерием Новоселовым.
«Доношу, что 21 января с. г. состояние здоровья Владимира Ильича ухудшилось. Встал Владимир Ильич в 10 ½ часов утра, сходил в уборную, во второй этаж, к утреннему завтраку не сошел, выпил в верхней столовой ½ стакана черного кофе и в 11 часов лег спать. В 3 часа Владимиру Ильичу был подан слабый обед, бульон и ½ стакана кофе, состояние было вялое, сонное, около Владимира Ильича был профессор Осипов. Пульс был част несколько, но хорошего наполнения, температура нормальная до 5 часов 40 минут. От 5 часов 40 минут начался припадок, сопровождавшийся тошнотой, продолжавшийся до смерти, и в 6 часов 50 минут Владимир Ильич скончался. Начальник специальной охраны Пакалн. Автограф».
Вскрывали Ленина там же, в Горках, «на втором этаже дома в комнате с выходом на запад террасой. Тело Владимира Ильича лежало на составленных рядом двух столах, покрытых клеенкой». Проводил вскрытие (точнее, руководил им — во вскрытии участвовало достаточно много специалистов) знаменитый патологоанатом Алексей Иванович Абрикосов. Он же потом занимался бальзамированием тела Ильича. Его сын, тоже Алексей, станет лауреатом Нобелевской премии по физике 2003 года.
Атрофия головного мозга
Вот протокол вскрытия вождя мирового пролетариата:
«Пожилой мужчина, правильного телосложения, удовлетворительного питания. На коже переднего конца правой ключицы линейный рубец длиной 2 см. На наружной поверхности левого плеча еще один рубец неправильного очертания, 2×1 см (первый след пули). На коже спины под углом левой лопатки — кругловатый рубец 1 см (след второй пули). На границе нижней и средней части плечевой кости прощупывается костная мозоль. Выше этого места на плече прощупывается в мягких тканях первая пуля, окруженная соединительно-тканной оболочкой. Череп — по вскрытии — твердая мозговая оболочка утолщена по ходу продольного синуса, тусклая, бледная. В левой височной и частично лобной области имеется пигментация желтого цвета. Передняя часть левого полушария, по сравнению с правой, несколько запавшая. Сращение мягкой и твердой мозговых оболочек у левой Сильвиевой борозды. Головной мозг — без мозговой оболочки — весит 1340 г. В левом полушарии, в области прецентральных извилин, теменной и затылочных долях, парацентральных щелей и височных извилин — участки сильного западения поверхности мозга. Мягкая мозговая оболочка в этих местах мутная, белесоватая, с желтоватым оттенком.
Сосудистая деменция
Сосуды основания мозга. Обе позвоночные артерии не спадаются, стенки их плотные, просвет на разрезе резко сужен (щель). Такие же изменения в задних мозговых артериях. Внутренние сонные артерии, а также передние артерии мозга плотные, с неравномерным утолщением стенок; значительно сужен их просвет. Левая внутренняя сонная артерия в ее внутричерепной части просвета не имеет и на разрезе представляется в виде сплошного, плотного, белесоватого тяжа. Левая Сильвиева артерия очень тонка, уплотнена, но на разрезе сохраняет небольшой щелевидный просвет. При разрезе мозга желудочки его расширены, особенно левый, и содержат жидкость. В местах западений — размягчение тканей мозга с множеством кистозных полостей. Очаги свежего кровоизлияния в области сосудистого сплетения, покрывающего четверохолмие.
Внутренние органы. Имеются спайки плевральных полостей. Сердце увеличено в размерах, отмечается утолщение полулунных и двухстворчатых клапанов. В восходящей аорте небольшое количество выбухающих желтоватых бляшек. Венечные артерии сильно уплотнены, просвет их зияет, ясно сужен. На внутренней поверхности нисходящей аорты, а также и более крупных артерий брюшной полости — многочисленные, сильно выбухающие желтоватые бляшки, часть которых изъязвлена, петрифицирована.
Легкие. В верхней части левого легкого имеется рубец, на 1 см проникающий в глубину легкого. Вверху фиброзное утолщение плевры.
Селезенка, печень, кишечник, поджелудочная железа, органы внутренней секреции, почки без видимых особенностей. Анатомический диагноз. Распространенный атеросклероз артерий с резко выраженным поражением артерий головного мозга. Атеросклероз нисходящей части аорты. Гипертрофия левого желудочка сердца, множественные очаги желтого размягчения (на почве склероза сосудов) в левом полушарии головного мозга в периоде рассасывания и превращения в кисты. Свежее кровоизлияние в сосудистое сплетение головного мозга над четверохолмием. Костная мозоль плечевой кости.
Инкапсулированная пуля в мягких тканях в верхней части левого плеча.
Заключение. Основой болезни умершего является распространенный атеросклероз сосудов на почве преждевременного их изнашивания (Abnutzungssclerose). Вследствие сужения просвета артерий мозга и нарушения его питания от недостаточности подтока крови наступали очаговые размягчения тканей мозга, объясняющие все предшествовавшие симптомы болезни (параличи, расстройства речи). Непосредственной причиной смерти явилось: 1) усиление нарушения кровообращения в головном мозгу; 2) кровоизлияние в мягкую мозговую оболочку в области четверохолмия».
Финал
Со страницы lenta.ru/articles/2026/01/21/lenin
После инсульта 10 марта 1923‑го болезнь Ленина принимает страшную, душераздирающую форму. На этот раз лопнуло зеркало всей его жизни; оказавшийся в звенящей тьме, испуганный, оглохший, ослепший, сконфуженный, он испытывает настолько сильные мучения, что пытается инициировать обсуждавшийся еще 22 декабря протокол «Эвтаназия» («в случае, если паралич перейдет на речь», достать цианистый калий — «как меру гуманности и как подражание Лафаргам», дочери и зятю Маркса, покончившим с собой, не желая жить стариками).
Его — по крайней мере до июля 1923‑го — нельзя ни на минуту оставить одного, без сиделки: психика и моторика неустойчивы.
Он не мог заснуть и мучился от сильных мигреней; бессонницы могли длиться по нескольку дней и были особенно изматывающими и для интеллекта, и для тела. Иногда ему помогало или казалось, что помогало, если его возили в кресле по комнате.
Он испытывал нервное возбуждение, гнев — и часто не находил сил контролировать свои эмоции. Время от времени он не мог сдержать слез на людях. Были моменты, когда он отчаянно жестикулировал, кричал, пел, выл — к ужасу близких, никогда не видевших ничего подобного.
В эти моменты он казался сумасшедшим, одержимым демонами, слабоумным, душевнобольным, идиотом.
У него случались кошмары и галлюцинации. Нерегулярно и довольно часто он терял — на 15-20 секунд — сознание. Иногда эти обмороки сопровождались болезненными судорогами.
Он хуже слышал и хуже видел. У него были речевые расстройства. «Не мог, — пишет один из врачей, — выразить самой простой примитивной мысли, касающейся самых насущных физиологических потребностей. Не мог сказать, но в состоянии был все понять. Это ужасно. На лице его было написано страдание и какой-то стыд, а глаза сияли радостью и благодарностью за каждую мысль, понятую без слов».
Иногда он лишался возможности не только генерировать речь, но и воспринимать речь других — видимо, осознавая, что к нему обращались, не мог расшифровать, что ему говорят, будто слышал слова на иностранном языке.
Почти все время он сохранял способность пользоваться хотя бы несколькими словами, «речевыми остатками»; особенно — «вот-вот» и «что-что», но у него «была богатейшая интонация, передававшая все малейшие оттенки мысли, была богатейшая мимика» — так что те, кто встречался с ним в этот период, в своих рассказах, не сговариваясь, утверждали, что Ленин «говорил» с ними.
Иногда он бормотал‑бубнил, напоминая булгаковского Шарика в пограничном — животно‑человеческом — состоянии; те, кто пытался вычленить из этих абырвалгов нечто разумное, слышали, например: «Помогите-ах-черт-йод-помог-если-это-йод-аля-веди-гутен‑морген».
Отдельные участки тела — особенно конечности — могли деревенеть, переставали сгибаться. Несистематически отнималась вся правая половина тела. Это могло произойти как в состоянии покоя, так и при ходьбе; тогда он валился на землю, больно ударяясь, лежал некоторое время беспомощно, если рядом не оказывалось мужчины, способного поднять его. Левая часть была надежнее.
Повышалась температура и учащалось дыхание. Иногда он напрочь лишался аппетита, иногда страдал от тошноты, изжоги, чувствовал недомогание в желудке, его рвало. Иногда ел много и с удовольствием, пил кофе по утрам.
Он часто «задумывался», делая вид, что поглощен каким-то занятием, например, просмотром фильма, но на самом деле уходил в себя — и начинал плакать.
Еще в 1922‑м в плохие дни у него резко менялся цвет лица — врачи называют его то «землистым», то просто «плохим»; это обезображивание так же зримо свидетельствовало о страданиях, как и расширение зрачков.
Он охотно подчинялся всем видам нехимического воздействия на тело: массаж, общие и местные ванны — и с явным нежеланием принимал препараты внутрь.
Уже в 1922‑м, после первого инсульта, ему регулярно давали снотворное, бром, чтобы ослабить нервное возбуждение, анальгетики, мышьяк, хинин.
Его все время пытались успокоить и, в идеале, усыпить на как можно большее время.
По утрам он был спокойнее. НК рассказывала, что в это время «Володя бывает мне рад, берет мою руку, да иногда говорим мы с ним без слов о разных вещах, которым все равно нет названия».Его раздражало и обижало, когда он чувствовал, что его воспринимают как слабоумного — отговаривают от поездки в Москву, потому что якобы дорогу развезло, или расставляют по обочинам дорожки, по которой его возили на прогулку, уже срезанные грибы — зная, что ему нравится находить их.
Окружающие — от некоторых врачей до жены и сестры — время от времени впадали в немилость, и он гнал их; НК «от этого была в отчаянии». В последние месяцы ВИ не подпускал к себе врачей вовсе, давая понять, что никто в мире уже не в состоянии излечить его разрушенный мозг. Ферстер и Осипов жили в соседней комнате — и присматривали за ним оттуда, несмотря на театральную нелепость такого устройства. Видимо, ему нужно было уединение, система ширм: так он мог спрятать свою агнозию, которую полагал своим «уродством», безобразием, патологией, монструозностью.
Один раз в июле он вдруг — сам — ушел на три дня из главного здания и поселился у А. А. Преображенского, своего алакаевского знакомого. Поскольку март — июль вспоминались им как кошмарные, он впоследствии старался вычеркнуть тот период из памяти: «не ходил в ту комнату, где он лежал, не ходил на тот балкон, куда его выносили первые месяцы, старался не встречаться с сестрами и теми врачами, которые за ним тогда ухаживали» (Крупская).
Гораздо легче ему было с санитарами, которые и заменили медсестер. Ленин умирал не сразу, циклами; «хорошие» периоды (в один из которых его как раз и перевезли из Кремля в Горки на автомобиле, в шины которого вместо воздуха насыпали песок, чтоб не трясло) не вполне мотивированно сменялись «плохими» (как в июле, когда в течение месяца он страдал от невыносимых болей, галлюцинаций и бессонницы), а затем опять «хорошими»; период начиная с конца июля 1923‑го и до самого финала — скорее «хороший».
Не следует думать, что Ленин в 1923 году обречен; ему было 53 года, он был «бычий хлоп» — «крепкий мужик», и ни возраст, ни характер болезни не обязывали его умирать.
Есть версия, что его отравили, т. к. состояние стабилизировалось и мог прожить таким безумным организмом с крепким пищеварением ещё долгие годы. ОВ.
Это не было умирание, как в «Смерти Ивана Ильича»: болезнь не сопровождалась «воскресением души»; ВИ не уверовал, не «раскаялся», не «прозрел», не заключил союз с преследовавшими его демонами.
Ленину нравилось перемещаться по доступным ему пространствам — от комнаты до парка Горок, где его возили и по аллеям, и по полям; нравилось собирать грибы и искать колышки: прошлым летом он запоем проглотил книгу про разведение белых и шампиньонов; «отправляясь гулять в парк, Владимир Ильич требовал, чтобы на том месте, где находили белый гриб и разбрасывали обрезки, ставилась отметка с записью — какого числа и месяца там был найден белый гриб».
Еще по лету 1922‑го он понял, что его память обладает способностью к регенерации, — и усиленно упражнялся. Основным реаниматором была НК — которая, во‑первых, читала ему: сначала книги, затем выборочно, и газеты, а также стала его логопедом и нейропсихологом: раскладывала перед ним до десяти предметов — спички, бумажки — и пыталась помочь ему сосчитать их; завела конверт с буквами, из которых выкладывала слова.
В августе же ВИ сам потребовал — «произнося звуки „а“, „о“ „и“, „у“», вспоминает фельдшер, — изучать азбуку. Он забывал слова — но обладал способностью заново их выучивать или, по крайней мере, повторять за логопедом: «отраженная речь». «Рука, рот, кот, нога, рога, уха». Конец лета запомнился тем, что Ленин сам — ни за кем не повторяя — произнес слово «утка». Дневная норма повторяемых‑произносимых слов доходит до тридцати; всего ему удалось до января повторить примерно полторы тысячи. Он даже мог левой рукой копировать некоторые слова — хотя не мог, конечно, писать произвольно, записывать мысли.
Но основными его высказываниями были «Вот-вот», «что-что», «иди-иди», «ага».
Карикатура, изображающая Россию, принесённую Интернационалом на алтарь мировой революции:
Давайте постам про биографии отдельный тэг дадим, «Люди».
