Выстрелы на Манхэттене

Седьмого сентября 1916 года над Бруклином, как обычно, висел тяжёлый, влажный воздух, исполненный гари фабричных труб и вони дешёвого табака. В дверях ничем не примечательного кафе на Нэви-стрит, 113, принадлежавшего Алессандро Воллеро, появились двое мужчин. Это были Николо Терранова, один из лидеров могущественного сицилийского клана, и его телохранитель Чарльз Убриако. Они прибыли прямиком из Гарлема сюда, в логово конкурентов, по приглашению. Важных люди из двух конкурирующих итальянских банд решили, так сказать, «обкашлять вопросики» и остановить войну, пожиравшую доходы теневого Нью-Йорка. Сицилийцы переступили порог, ожидая увидеть накрытые столы и протянутые для рукопожатия ладони. Вместо этого они встретились взглядами с воронёными дулами, и выиграть эти «гляделки» у них не было ни шанса. Это была засада. Пятеро стрелков разрядили револьверы в пришедших, и кровь Террановы, смешавшись с уличной пылью, стала чернилами, которыми был подписан смертный приговор целому поколению гангстеров.

Эта бойня не стала чем-то новым для горожан, ибо к осени 1916 года они уже привыкли к надсадному «кашлю» стволов, а улицы великого мегаполиса превратились в зону боевых действий между двумя беспощадными армиями иммигрантов. С одной стороны выступали сицилийцы, чьей цитаделью служил Гарлем и северные кварталы Манхэттена. Им противостояли выходцы с юга итальянского «сапога» — неаполитанцы, прочно пустившие корни в Бруклине и на Кони-Айленде. Костяк неаполитанской фракции, часто называвшей себя Каморрой (в честь одноимённой преступной сети в самой Италии), составляли безжалостные дельцы вроде Леопольдо Лауритано, Пеллегрино Морано и уже упомянутого Алессандро Воллеро. Самое смешное здесь то, что всего за пару лет до описываемых событий обе группировки действовали сообща, рука об руку зачищая улицы от более слабых, неорганизованных итальянских шаек. Когда совместными усилиями был отправлен на тот свет строптивый авторитет Джозеф ДеМарко, казалось, что победители к обоюдному удовольствию разделят город и будут стричь купоны. Но там, где заканчивается конкуренция, просыпается первобытная алчность.

Сицилийцы считали Нижний Манхэттен своей безраздельной вотчиной. Каково же было их раздражение, когда бывшие союзники из Бруклина начали в наглую открывать там собственные подпольные игорные дома и ростовщические конторы. Неаполитанцы распробовали вкус манхэттенских денег и не собирались возвращаться в свои бруклинские трущобы. Дипломатия исчерпала себя моментально, уступив место револьверам и удавкам. Выстрелы на Нэви-стрит, оборвавшие жизнь Николо Террановы, запустили цепную реакцию насилия. Неаполитанцы попытались развить успех, устраивая новые покушения и агрессивно отжимая прибыльные предприятия сицилийцев — вплоть до контроля над оптовой торговлей артишоками. Сицилийцы отвечали тем же, а бедным жителям Нью-Йорка оставалось лишь наблюдать за всем этим бардаком, ибо ничего поделать они не могли, оказавшись, в сущности, на положении заложников в собственном городе.

Семейный подряд

Они грабили. Они убивали. Они крали. Они внушали страх. И они не знали ни капли стыда. Мамаша Балкер и её сыночки. Они стали американской легендой. В массовом сознании, старательно удобренном газетными утками и голливудскими кинолентами вроде «Кровавой мамы», Кейт «Мамаша» Баркер предстаёт эдакой Аль Капоне в юбке. Она — суровый матриарх, глава большого семейства, которая одной рукой мешает половником суп, а другой — строчит из автомата Томпсона, раздавая указания своим сыновьям-головорезам. Директор ФБР Дж. Эдгар Гувер неформально наградил её титулом «самого злобного, опасного и изобретательного преступного мозга последнего десятилетия». Звучит и правда внушительно, просто-таки профессор Мориарти из американской глубинки, воспитавший «адское отродье» для войны с законом.

Однако если сдуть пыль с архивных папок и послушать тех, кто реально знал эту семью, картинка вырисовывается совсем иная, намного менее пафосная и «киношная». Легендарная Мамаша Баркер, гроза Среднего Запада, на поверку оказывается забитой, малограмотной деревенской тёткой, чьи интеллектуальные способности вызывали скепсис даже у её подельников. Харви Бейли, известный грабитель банков, который провёл бок о бок с семьей Баркеров немало времени, как-то заметил: «Мамаша Баркер не смогла бы спланировать даже завтрак, не говоря уже о крупном преступлении». И это, пожалуй, самая точная эпитафия её «криминальному гению». Её реальная сила заключалась не в тактическом планировании налётов, а в патологической, всепоглощающей материнской любви, которая работала как идеальный катализатор для социопатии её сыновей. Она была не криминальным боссом, а скорее классическим «пособником» — той самой мамочкой, которая, узнав, что сыночка убил человека, первым делом спросит, не проголодался ли он и не забыл ли надеть шапку.

Чтобы понять, как эта женщина стала иконой преступного мира, нужно отмотать плёнку назад, в конец XIX века, и перенестись в глухую провинцию, где бедность была нормой, а закон — понятием растяжимым. История Аризоны Донни Кларк — а именно так звали нашу героиню при рождении — это классическая американская трагедия, только лишённая всякого благородства. Она родилась 8 октября 1873 года в Эш-Гроув, штат Миссури. В те годы её родной штат, южный штат, всё еще жил эхом Гражданской войны и легендами о Джесси Джеймсе. Бандитизм здесь был не столько преступлением, сколько своего рода народным промыслом, овеянным романтическим ореолом борьбы с «жирными котами» из банков и железнодорожных компаний. Именно там, среди запаха пороха и паров дешёвого виски, росла девочка с экзотическим именем Аризона, которую домашние звали просто Арри. Она происходила из шотландско-ирландской семьи, была воспитана в строгих, но довольно специфических традициях, где верность клану ставилась выше закона, а умение играть на скрипке ценилось не меньше, чем умение стрелять.

От норвежских фьордов до американской мечты

Тяжек удел крестьянской дочери. Брюнхильда Паульсдоттер Стёрсет, которой лишь предстояло стать грозой одиноких сердец и полновесных кошельков, знала это как никто другой. Сельбу, небольшая коммуна в сердце Норвегии, где она появилась на свет в холодном ноябре 1859 года, была краем суровых пейзажей и еще более суровых нравов. Жизнь здесь текла размеренно и предсказуемо, подчиняясь вековому ритму смены сезонов, церковных праздников и тяжелого крестьянского труда. Брюнхильда, младшая из восьми детей в семье каменотеса Пола Педерсена Стёрсета, с малых лет впитывала эту атмосферу, где бедность была нормой, а мечты редко простирались дальше соседнего фьорда. Она росла крепкой, рослой и, как отмечали немногие, кто обращал на нее внимание, не по-детски замкнутой девочкой с тяжелым, пронизывающим взглядом светлых глаз.

В официальных хрониках пора ее юности — сплошное белое пятно, череда непримечательных событий, типичных для дочери бедного фермера. Однако местный фольклор, жадный до драм и объяснений, сохранил одну историю, которая, будь она правдой, могла бы пролить свет на ту леденящую тьму, что поглотила ее душу. Рассказывают, будто в 1877 году на деревенских танцах юная и, по слухам, беременная Брюнхильда подверглась жестокому нападению. Некий мужчина из богатой семьи ударил ее ногой в живот, что привело к потере ребенка. По законам того времени и социального неравенства, преступник не понес никакого наказания. Легенда гласит, что именно тогда в девушке что-то сломалось или, наоборот, выковалось — холодная, звенящая ненависть к миру, особенно к мужскому его сословию, и циничное понимание, что справедливость не даруется, а берется силой. Документальных подтверждений этому инциденту нет, но люди, знавшие Брюнхильду позже, в один голос твердили, что ее физическая мощь и какая-то внутренняя ярость были поистине мужскими.

Как бы то ни было, к двадцати годам Норвегия стала для нее слишком тесной. Америка, страна безграничных возможностей, манила золотыми огнями обещаний, где предприимчивый человек, не обремененный знатным происхождением, мог вылепить свою судьбу собственными руками. В 1881 году, скопив немного денег и взяв билет на пароход, Брюнхильда отправилась за океан, оставив позади и фьорды, и призрак своего прошлого. Она американизировала свое громоздкое имя, превратившись в Белль — «милашку». Первой ее остановкой стал Чикаго, куда ранее перебралась ее старшая сестра Нелли.

Чикаго конца XIX века был бурлящим котлом, плавившим судьбы миллионов иммигрантов. Город, восставший из пепла великого пожара 1871 года, рос с неистовой скоростью, строил небоскребы и прокладывал железные дороги, но его блеск имел и оборотную, грязную сторону. Для молодой норвежки без образования и связей путь был один — в прислуги. Белль, женщина крупная и физически сильная, без труда находила работу в зажиточных домах, где молча и усердно драила полы, наблюдая за жизнью, которая, как ей казалось, принадлежала ей по праву. Она видела, как деньги решают все, как они даруют комфорт, уважение и, главное, власть. И она училась.

В 1884 году в ее жизни появился Мадс Дитлев Антон Сёренсен, еще один скандинавский иммигрант, работавший ночным сторожем. Он не был ни красив, ни богат, но у него была работа и, что важнее, американское гражданство. Для Белль он стал первой ступенью на пути к ее извращенной версии американской мечты. Они поженились, и Белль с головой окунулась в роль добропорядочной супруги. Вскоре у них открылась небольшая кондитерская лавка. Дела шли ни шатко ни валко, но это было их собственное предприятие, символ скромного успеха.