Зеленоградские коты. Рассказ первый. Капитанская трубка и штормовое предупреждение
В штормовой день папа Капитан оставляет думную трубку дома: в сырость не думается. Но Компас забирает трубку и выходит на пирс — ведь капитан тот, у кого трубка. Шторм, мокрая лестница, одноглазый чайка Грум и одна секунда выбора.
Рассказ первый из Семейной книги бабушки Плюшки
Капитанская трубка и штормовое предупреждение
1
Чердак под черепичной крышей был лучшим местом во всём Зеленоградске. Из круглого окна море было видно до самого горизонта.
Папа в этой семье был Капитан. По документам он, правда, числился Гаврилом, но этого не помнил никто: ни соседи, ни чайки, ни он сам. Однажды мама крикнула с променада:
— Гаврил, обед!
И папа не обернулся. Он так давно был Капитаном, что совсем забыл, кто такой Гаврил.
Папа был серый полосатый кот, широкий в плечах и с жёлтыми очень внимательными глазами. В зубах с утра до вечера он держал трубку. Незажжённую.
Мама была Прима. Дома — Муся, а на афише у её скамеечки было выведено: «Мадам Муррр». С тремя «р», потому что, как говорила мама, настоящее артистическое мурчание не должно обрываться слишком рано. Туристы часто сокращали и звали её Мадам Мурр. Мама великодушно прощала: артисту важно не количество букв, а внимание публики.
Мама работала на променаде артисткой: исполняла для туристов сцены. «Вальс на перилах». «Умирающий лебедь». «Благодарность за шпротину». Туристы фотографировали её и совали угощение, а мама считала это не попрошайничеством, а искусством и говорила:
— Артиста должно быть видно.
Старшего сына звали Шквал. Семейное прозвище Шквалик он ненавидел хуже блох. Шквал снимал на телефон ролики про котопаркур и мечтал о миллионе подписчиков. А ещё иногда смотрел на лодку «Гагара» — папа лелеял этот старый бот, мечтая восстановить его и выйти в море с сыновьями, — так, будто однажды она должна будет слушаться именно его.
Младшего звали Компас. Компасом — потому что, волнуясь, он крутился на месте, как стрелка, и потому что никогда не терялся там, где уже побывал. А где не побывал — терялся так основательно, что обязательно находил что-нибудь новое.
— Я не потерялся, — говорил он в таких случаях. — Я исследую.
А в капитанском уголке на чердаке висел барометр, лежала бухта каната и на гвоздике — трубка. На гвоздике она висела только ночью и в штормовые дни: в остальное время была у папы в зубах.
То утро было как раз штормовым — хотя само ещё притворялось ясным.
Папа постучал когтем по стеклу барометра и нахмурился: стрелка ползла вниз.
— Погода портится, — сказал он. — К полудню ветер повернёт, к вечеру море разойдётся.
Шквал выглянул в окно. Солнце ходило по черепице, как сытый кот.
— Да там же солнце!
— Солнце тоже иногда ошибается, — папа вынул трубку из зубов и повесил на гвоздик. — Стрелка — никогда. В штормовой день трубка остаётся дома: в сырость не думается.
— А ты как же? — спросил Компас.
Он уже стоял рядом с гвоздиком и смотрел на трубку снизу вверх.
— А я и так справлюсь, — сказал папа. — Подумаю головой. Она у меня не промокает.
2
Трубка была старая, тёмная, с полированным боком и тонкой светлой царапиной вдоль чубука. Компасу казалось, что у неё есть собственная память: про море, про дедушку Ерша, про папу и про такие дела, до которых маленьким котам ещё надо дорасти.
— Пап, — не вытерпел Компас, — а почему она такая важная?
Папа сел на ящик из-под инструментов, где хранились поплавки, крючки и моток шпагата.
— Это дедова трубка, — сказал он. — Деда Ерша. Он мне её подарил, когда я первый раз вышел с ним в море на «Гагаре». Я тогда едва до борта доставал. Дед сказал: «Держи. Это думная трубка. Пока она в зубах, ты не болтаешь языком. А пока язык молчит, мысли не улетают, а собираются в кучу. Вот она и думная».
— И держатся мысли-то? — шёпотом спросил Компас.
— Держатся, — серьёзно ответил папа. — Только ты запомни главное, сынок. Трубка капитаном не делает. Капитан не тот, у кого трубка. Капитан тот, кто всех привёл домой.
Компас кивнул — изо всех сил.
Но подумал про себя иначе: с трубкой — капитаном станешь! Не зря же она висит на гвоздике, как медаль.
3
Взрослые ушли каждый на свою работу. Мама — на променад, прихватив запасной бант — вдруг первый унесёт ветром! Папа — к пирсу, проверять швартовы «Гагары»: так он называл толстые причальные канаты, которыми лодка держалась у причала.
Смотреть за Компасом оставили Шквала.
— Легко! — сказал Шквал. — Мы тут справимся.
И честно поставил телефон на сундук, чтобы снять новый ролик: «Котопаркур. Прыжок, которого вы не ждали».
Компас очень помогал: подавал верёвочку, придерживал дверцу сундука и вообще был незаменим. Незаменимость усыпила бдительность обоих.
Когда Шквал полез на балку делать дубль, Компас подставил табуретку к капитанскому уголку.
Трубка пахла старым деревом и чем-то тёплым, как папина шея. Компас взял её в зубы — трубка оказалась неожиданно тяжёлой, — слез с табуретки и выскользнул в отдушину, по водосточной трубе вниз, в мокрый после ночи город.
Шквал заметил неладное, когда было поздно: табуретка стояла у стены, гвоздик в капитанском уголке блестел пустой, а из отдушины тянуло улицей.
— Компас! — крикнул Шквал в окно.
Внизу мелькнул полосатый хвост и пропал за углом.
4
На променаде Компас чувствовал себя капитаном в первый день командования. Трубка в зубах, грудь колесом, хвост рулём.
Он взошёл на бетонный парапет и скомандовал волне:
— Назад! Я сказал: назад!
Волна откатилась. Компас чуть не упал от восторга: трубка работала!
Туристы остановились и стали восторгаться:
— Ой, какой котик! Он что-то мяукает!
Люди слышали «мяу». Компас говорил:
— По местам! Штормовой порядок!
И неважно, что люди его не понимали. Трубка была при нём, а значит, он был при должности.
Тётя Люба, кормилица зеленоградских котов, ехала мимо на велосипеде «Ромашка» с сумкой, полной мисок. Она притормозила.
Тётя Люба не понимала кошачьих слов, но понимала кошачьи интонации лучше, чем некоторые кошки. Она послушала, как «мяукает» полосатый котёнок с трубкой на парапете, и покачала головой.
— Это не игра, — сказала она велосипеду. — Это беда.
Котёнок уже мчался в сторону моря — к пирсу. А тётя Люба знала: в такой ветер там опасно. Она резко свернула «Ромашку» на боковую дорожку — срезать котёнку путь и перехватить. Но Компас уже нырнул в толпу.
Его увидела мама.
Мама была посреди сцены — «Умирающий лебедь», третий акт, аплодисменты на подходе. И вдруг в третьем ряду, за чьими-то мокрыми зонтиками, она разглядела знакомую полосатую спинку и знакомый тёмный чубук в зубах.
Мама на секунду замерла.
Аплодисменты ещё не начались, но уже были близко, как чайки над вкусняшкой, брошенной туристами. Уйти сейчас — значит бросить сцену. Остаться — значит бросить сына.
«Артиста должно быть видно, — подумала мама. — Но сначала — сын».
И она сделала то, что умела лучше всех на променаде: превратила уход в часть роли.
Мама поклонилась так низко, что бант коснулся брусчатки, взмахнула лапой в сторону кулис — и «умерла» за урну с такой грацией, что туристы зааплодировали стоя.
Никто ничего не понял. Все хлопали.
А Мадам Муррр уже бежала — бант набекрень, роль брошена на полуслове.
5
Компас тем временем добежал до пирса.
Длинный зеленоградский пирс уходил в море, как доска для прыжков в неизвестность. Компасу очень хотелось пройти по нему до самого края: капитану нужен морской поход, а без похода — какая же капитанская биография?
Пирс был высокий, на толстых сваях. По бокам тянулись стеклянные перила, а в деревянном полу были окошечки — сквозь них видно было воду. Компас заглядывал в каждое окошечко и командовал волне:
— Назад! Я сказал: назад!
Волна откатывалась. Компас чуть не упал от восторга: трубка работала!
Но море менялось прямо на глазах.
Чайки кричали и летели не к воде, а вглубь суши — им срочно понадобилось укрытие. Ветер пах йодом и мокрыми водорослями. Облака спускались низко и висели, как мокрое пальто на плечах. А вода из синей сделалась стальной: море повернулось спиной.
Компас дошёл до самого конца пирса, где лестница вела вниз, на нижнюю площадку. Он спустился по ступенькам и ступил на саму площадку — и тут первая волна ударила в неё снизу. Брызги долетели до него, намочили лапы. Вторая волна ударила выше — вода уже хлестнула по нижним ступенькам.
Трубка в зубах вдруг стала не медалью, а просто тяжёлой деревяшкой.
— Капитаны не отступают! — сказал он вслух.
Пирс под лапами гудел, как барабан, по которому кто-то очень сердитый выбивал дробь. Волны били в сваи, и вся конструкция дрожала.
И тут Компас вспомнил — совсем некстати — то, что знал давно: в шторм на пирсе делать нечего.
Ни с трубкой.
Ни без трубки.
6
Папа от «Гагары» увидел, как над пирсом село серое небо, и не стал довязывать кормовой узел. Он подхватил с борта швартов и побежал к берегу, разматывая его на бегу. У самого поворота навстречу ему вылетел Шквал — взъерошенный и обеспокоенный. — Пап, я должен был смотреть, я отвлёкся, он взял трубку, он на пирсе, это моя вина… — выпалил Шквал одним выдохом.
— Кто виноват — не важно, — сказал папа, собирая швартов в кольца на лапу. — Важно, кто поможет. С виной разберёмся в тихую погоду. Ты добежишь только до конца пирса. За лестницу не ходи. Слышишь? Кричи Компасу, чтобы держался. Я срежу по пляжу и зайду сбоку.
— Понял, — сказал Шквал. — Легко!
Легко не было. Пока они бежали, папа говорил коротко, между вдохами, и Шквал запомнил это на всю жизнь: — Чайки кричат и летят вглубь суши — к шторму. Ветер пахнет йодом — море сердится. Облака ползут мокрым пальто — к дождю. Барометр вниз — всем домой. Запомнил?
— Запомнил, — сказал Шквал. — Легко!
Легко всё ещё не было. Шквал добежал до конца пирса и посмотрел вниз. На нижней площадке, прижавшись к холодным металлическим перилам, сидел Компас. Волны били в площадку снизу, брызги летели выше лестницы.
— Компас! Не двигайся! Папа идёт! — крикнул Шквал.
Компас поднял голову. Ветер унёс ответ.
И тут новая волна ударила в площадку так сильно, что Компас вжался в перила, подтянув лапы к груди. Все папины слова выдуло у Шквала из головы. Осталось одно: младший там один.
— Я сейчас! — крикнул Шквал и шагнул на лестницу.
Первую ступеньку он перепрыгнул. Вторую тоже. На третьей лапа соскользнула с мокрой решётки, и Шквал повис на перилах лестницы, удержавшись одной лапой. Под ним — только вода и пена.
— Я держусь! — крикнул он Компасу. — Легко! Ну… не легко!
Компас был на площадке, в двух шагах от лестницы. Он бросился к краю площадки и протянул лапу.
— Держись! — крикнул он.
Шквал дотянулся. Их лапы встретились.
И в этот момент волна ударила в площадку снизу. Шквала дёрнуло вниз, и Компас пополз за ним по мокрой площадке к краю, упираясь задними лапами в перила.
Чтобы удержать брата, ему нужно было за что-то вцепиться. Обеими передними лапами — в Шквала. А зубами — во что-то надёжное.
Рядом была только деревянная доска настила.
А зубы у него были заняты трубкой.
Одна секунда. Всего одна секунда на всё про всё.
Компас посмотрел на трубку. Трубка посмотрела на Компаса, как смотрят мечты: молча и очень близко.
И Компас разжал зубы.
Трубка стукнулась о настил, подпрыгнула и полетела к воде.
Внизу её уже ждал Грум — старый одноглазый бандит, главарь ватаги чаек. Грум хватал всё, что блестит, плохо лежит или падает без присмотра. Он щёлкнул клювом, подхватил трубку и ушёл в серое небо, очень довольный собой.
А Компас вцепился зубами в деревянную доску и держал брата обеими лапами.
Держал, пока над ними не выросла папина тень.
Папа лёг на мокрый настил, набросил канатную петлю сначала на Шквала, потом на Компаса, и потянул так, как вытаскивают хорошую сеть.
Он выволок их к началу пирса, на мокрый песок. Потом сел рядом, перевёл дух и сказал:
— Море спешки не любит. Я — тоже. Но сегодня я сделал исключение.
Мама добежала следом — бант набекрень, глаза огромные. За ней подкатила «Ромашка»: тётя Люба достала из сумки не миску, а большое сухое полотенце, которое всегда возила «на всякий кошачий случай».
Туристы на променаде ещё хлопали где-то позади. Они так и не поняли, что самый важный номер дня был вовсе не на скамеечке.
7
Вечером на чердаке было сухо и пахло валерьяновым чаем.
Компас, завёрнутый в сухое одеяло, сидел у батареи и смотрел в одну точку, сжимая и разжимая лапы — будто всё ещё держал брата. Шквал сказал первым:
— Я должен был смотреть. Я отвлёкся. Это моя вина, пап.
— Признал — уже рулевой поступок, — сказал папа. — Вину обсудим в тихую погоду. Сейчас обсушись и поешь.
— И ещё, — сказал папа Шквалу. — Туда, где волны, ты полез зря. Я уже шёл, я бы его вытащил.
— Я не думал, — признался Шквал.
— Вот именно. Дурость и любовь снаружи похожи, да только дурость не помнит, что делает, а любовь помнит. Ты помнил, кого вытаскиваешь, поэтому не ругаю. Но в следующий раз сначала крик, потом прыжок. Порядок — он и в шторм порядок.
Компас шмыгнул носом:
— Я трубку сам отпустил. Она же дедова была. Она же почти моя была…
Папа сел рядом и поворошил ему шерсть на макушке.
— Помнишь, что дед Ерш сказал, когда подарил мне её?
Компас помолчал. Потом тихо, но твёрдо сказал:
— Капитан тот, кто всех привёл домой.
Папа кивнул. Помолчал, глядя в круглое окно, где уже стемнело.
— Сегодня ты отпустил трубку и удержал брата. Вот и вся капитанская наука, в один приём. Ей некоторые всю жизнь учатся и не выучивают.
Компас помолчал ещё. Потом спросил, как спрашивал всегда, когда мир начинал становиться понятным:
— А потом что?
— А потом обсушимся, поедим, поспим, — сказал папа. — А весной найдём вишнёвую ветку, высушим как надо, просверлим — вот тебе и трубка. Думная. Только сначала до неё дорасти надо.
— Как дорасти? — обиделся Компас. — Я уже вот какой!
— Не вверх дорасти, милый, — сказала мама из своего угла, где она чинила бант. — Внутрь.
8
Утром Компас проснулся первым и подошёл к круглому окну.
Чайки кричали и летели вглубь суши. Из отдушины пахло морем. Стрелка барометра лежала внизу, как уставшая рыба.
Компас помчался по чердаку с криком:
— Шторм! Мама, снимай бант с верёвки, унесёт! Шквал, привяжи «Гагару» вторым канатом! Пап, пап, барометр вниз, всем домой, я всё проверил!
И его послушали.
Без всякой трубки.
Мама сняла бант. Шквал побежал к «Гагаре». Папа посмотрел на маму и сказал негромко:
— Видала? Сын — хоть и без трубки, а настоящий капитан!
А на коньке крыши в это время сидел Грум. Он прижимал трубку лапой к черепице и тёр её клювом, будто полировал новенький самовар.
Компас увидел и ахнул:
— Он её в свою сокровищницу унёс…
— Вернём, — пообещал Шквал, затягивая узел. — Потом. Когда шторм утихнет. Я тебе слово Шквала даю, а не Шквалика.
Но это уже совсем другая история.
9
А вечером мама писала письмо в Озерки, деду Ершу и бабушке Плюшке: про шторм, про пирс, про трубку и про то, что все дома. В письме мама рассказала только сухие факты. Но Бабушка Плюшка знала своих котов. Она знала, как замирало сердце у Компаса, когда он смотрел на трубку. Она знала, что в эту секунду подумала мама на променаде. И она знала, как Шквал запомнил папины слова на всю жизнь. Поэтому Бабушка Плюшка надела очки на цепочке, открыла Семейную книгу и записала не то, что было в письме, а то, как всё было на самом деле. А на самом краю, красными чернилами, вывела итог: «Трубку потерять — полбеды. Брата удержать — вся победа. А думные трубки у нас, слава вишнёвым веткам, не переводятся».
