Взять за основу. Развить

Рассказ

Совещание называлось «О дальнейшем развитии».

Такие названия на заводе любили. В них было всё необходимое для спокойной работы управленческой мысли: важность, неопределённость и полная невозможность заранее понять, о чём именно пойдёт речь. «О дальнейшем развитии» могло означать что угодно — внедрение новой формы отчётности, пересмотр плана мероприятий, подготовку к районному смотру, очередное укрепление трудовой дисциплины или просто необходимость собраться в актовом зале и посидеть полтора часа с серьёзными лицами.

Повестку вывесили утром на доске объявлений возле проходной, рядом с пожелтевшим плакатом «Экономика должна быть экономной» и графиком социалистического соревнования, где передовой третий цех уже второй месяц был передовым в основном потому, что никто не решался исправить цифры. К обеду повестку успели прочитать многие, а понять — никто, что в целом считалось нормальным уровнем подготовки.

В актовом зале пахло пылью, мокрыми пальто, папиросным дымом, старым лаком и чем-то столовским — то ли капустой, то ли вчерашним рассольником. На стене висел большой портрет Ленина, чуть ниже — лозунг на красном полотне: «Повышение эффективности производства — дело каждого трудового коллектива». По краям сцены стояли два фикуса в кадках. Один давно засох наполовину, но всё ещё числился озеленением.

В президиуме сидели директор, секретарь парткома, председатель месткома, главный инженер и ещё два человека, которые всегда сидели в президиуме, хотя мало кто помнил, по какой именно линии. Перед ними стояли графин с водой, гранёные стаканы и тарелка с печеньем, которое никто не ел, потому что оно предназначалось скорее для вида, чем для питания.

Заместитель директора по перспективному планированию Виктор Павлович Смыслов подошёл к трибуне, поправил микрофон, кашлянул, посмотрел в зал поверх очков и выдержал паузу.

Пауза получилась содержательной. В ней каждый успел почувствовать, что сейчас будет сказано что-то важное, и заранее приготовился этого не понять.

— Товарищи, — начал Виктор Павлович. — Вопрос, который я сегодня поднимаю, — я бы даже сказал, вопрос, который сегодня поднимает всех нас, — он, как вы понимаете, непростой. Но в этом-то и заключается его, так сказать, простота. Если, конечно, понимать простоту не как упрощение, а упрощение не как снижение уровня рассмотрения. Потому что снижать уровень, товарищи, мы не можем. Мы можем только повышать. Хотя повышение, если не понимать его правильно, иногда приводит как раз к снижению. Ну, вы меня понимаете.

Зал кивнул.

Не потому, что понял, а потому, что привык кивать именно в этом месте.

Стенографистка Зинаида Петровна сидела сбоку за маленьким столиком, под лампой с зелёным абажуром. Перед ней лежал блокнот, карандаш, запасной карандаш, синяя папка для протокола и тяжёлая уверенность человека, который за двадцать семь лет на заводе записывал и более туманные выступления. Она быстро вывела несколько стенографических значков, остановилась, посмотрела на них и нахмурилась. Значки были. Смысла не было. Она поставила рядом осторожную черточку и решила дальше писать не слишком усердно: всё равно потом придётся расшифровывать не столько слова, сколько намерение.

— Итак, — сказал Виктор Павлович, положив обе руки на края трибуны. — Развитие. Что такое развитие, если подумать? Это, товарищи, движение вперёд. А движение вперёд, в свою очередь, невозможно без развития. То есть мы, если развиваемся, — движемся. А если движемся — вы следите за мыслью? — развиваемся. Вопрос в том, куда. И вопрос в том, как. И третий вопрос, товарищи, самый главный: кто будет отвечать на первые два.

В первом ряду начальник отдела снабжения сделал вид, что записывает. На самом деле он рисовал в блокноте прямоугольники, соединённые стрелками. Получалось похоже на схему перспективного развития, и это его немного успокаивало.

Директор сидел за столом президиума и смотрел в окно. По мутному стеклу ползла муха. Ползла медленно, но упорно. Она то останавливалась, то снова двигалась вверх, и в этом было больше целеустремлённости, чем во всём, что происходило в зале.

— Я мог бы, конечно, начать издалека, — продолжал Виктор Павлович. — Но мы с вами не родственники, чтобы ходить издалека. Поэтому начну с близкого. Завод наш, как известно, работает. Хорошо ли он работает? Хороший вопрос. Я бы даже сказал — правильный. И отвечу на него так: работает он так, как он работает. А мог бы работать лучше — если бы работал так, как мог бы. Но он работает так, как работает, и в этом, товарищи, есть определённая, я бы сказал, стабильность.

Он поднял палец.

— А стабильность — это, если подумать, тоже в своём роде развитие. Только не всегда очевидное. Потому что очевидное развитие видно сразу, а неочевидное развитие иногда тем и ценно, что оно не бросается в глаза. Мы же с вами, товарищи, не гонимся за внешним эффектом. Мы работаем на внутренний результат. А внутренний результат потому и внутренний, что снаружи его не всегда видно.

Директор наконец оторвался от мухи и взглянул на выступающего с лёгким уважением. Фраза про внутренний результат ему понравилась. Её можно было потом использовать на городском активе.

Секретарь парткома тоже что-то отметил в своём блокноте. Он вообще любил выражения, которые можно было произносить на любом собрании, не рискуя связать себя лишней конкретикой.

Зинаида Петровна попробовала записать: «Стабильность как неочевидное развитие внутреннего результата». Получилось красиво, но опасно. Она поставила после слова «результата» многоточие, хотя в протоколах многоточия не приветствовались. Иногда, однако, без многоточия было просто некуда деваться.

— Теперь о показателях, — сказал Виктор Павлович.

В зале стало немного оживлённее.

Показатели все уважали. Показатель был предмет твёрдый. Его можно было повысить, снизить, согласовать, объяснить, перенести в таблицу, отправить в райком и, в крайнем случае, пересчитать по уточнённой методике.

— Показатели, не буду скрывать, выросли. Насколько — это отдельный вопрос, и мы на нём сейчас останавливаться не будем, чтобы не останавливаться. Главное другое: выросли они именно там, где должны были вырасти. А там, где расти не должны были, — там они, товарищи, и не выросли. И это, согласитесь, уже говорит о многом. Если, конечно, говорит. А не говорить оно не может, если говорит.

Мастер третьего участка наклонился к бригадиру и шепнул:

— Ты что-нибудь понял?

— Тс-с, — ответил бригадир. — Не мешай. Я пытаюсь.

— А чего пытаешься?

— Понять, надо нам что-нибудь делать или лучше не надо.

— И как?

— Пока одинаково.

Виктор Павлович между тем перевернул лист в папке. Лист был чистый. Это никого не удивило. У опытного руководящего работника главное всегда находится не на бумаге, а где-то выше.

— Разумеется, — сказал он, — мы должны понимать, что дальнейшее развитие невозможно без резервов. Но и резервы, в свою очередь, без дальнейшего развития становятся просто резервами. А резерв, который остаётся просто резервом, — это, товарищи, уже недоиспользованный потенциал. Что такое потенциал? Это то, что может быть. А если то, что может быть, не становится тем, что должно быть, то возникает вопрос: почему то, что могло бы стать, не стало? И этот вопрос, товарищи, мы обязаны себе задать.

Начальник планового отдела быстро записал: «Задать вопрос о потенциале». Потом задумался, кому именно его задать, и на всякий случай поставил рядом звёздочку.

— Особенно в условиях ускорения, — добавил Виктор Павлович.

Слово «ускорение» произвело в зале привычное действие. Все немного посерьёзнели. Это было слово официальное, свежее, обязательное к внутреннему употреблению. Его ещё не все понимали, но уже все уважали.

— Ускорение, товарищи, — продолжал он, — не должно пониматься механически. Потому что механическое ускорение без осмысления направленности может привести не к развитию, а к опережению развития. А опережение развития, если оно не подготовлено самим развитием, создаёт опасность отрыва от тех основ, на которых развитие должно ускоряться. Поэтому, говоря об ускорении, мы должны ускорять не ради ускорения, а ради такого ускорения, которое обеспечивает дальнейшее развитие без потери его поступательного характера.

Главный инженер закрыл глаза. Со стороны могло показаться, что он спит, но на самом деле он просто экономил силы для следующего совещания.

— Но есть и другая сторона вопроса, — Виктор Павлович снова поднял палец. — И её мы не можем не учитывать. Потому что если мы не будем учитывать то, что не можем не учитывать, то что мы тогда, товарищи, будем учитывать? Вот вопрос. И он, замечу, не праздный. Хотя, с другой стороны — и тут я прошу меня правильно услышать, — с другой стороны, мы не можем не согласиться и с первой. Потому что обе стороны, если подумать, являются сторонами одного и того же вопроса. А вопрос, как мы уже выяснили, непростой. Но в этом-то и его…

Он сделал выразительное движение рукой.

— Ну. Вы понимаете.

Зал снова закивал — на этот раз дружнее. Чем ближе к концу, тем дружнее зал кивает всегда.

Речь Виктора Павловича постепенно потеряла связь не только с заводом, но и с предметом собственного выступления. Она уже не нуждалась ни в фактах, ни в целях, ни даже в говорящем. Она двигалась сама, как тёплый воздух в плохо проветренном помещении: незаметно, бесформенно, но всё заполняя.

— Отдельно остановлюсь на трудовой дисциплине, — сказал он.

Некоторые в зале внутренне напряглись. Трудовая дисциплина была предмет неприятный. В ней всегда мог найтись кто-нибудь конкретный.

— Трудовая дисциплина, товарищи, у нас есть. Скрывать это было бы неправильно. Но неправильно было бы и преувеличивать её достаточность. Потому что дисциплина, если она достаточна только формально, может оказаться недостаточной по существу. А если она достаточна по существу, то формально она тем более должна находить своё выражение. Вопрос не в том, чтобы дисциплина была ради дисциплины. Вопрос в том, чтобы дисциплина обеспечивала тот уровень организованности, при котором организованность становится не внешним требованием, а внутренней потребностью коллектива.

Председатель месткома одобрительно кивнул. Ему понравилось, что коллективу наконец дали внутреннюю потребность.

— То же самое, товарищи, касается качества, — продолжал Виктор Павлович. — Качество не может быть делом только отдела технического контроля. Качество должно стать делом каждого. Но если качество становится делом каждого, возникает вопрос: кто отвечает за качество в целом? Потому что когда каждый отвечает за всё, очень важно, чтобы никто не оказался в стороне от того, за что отвечают все. И здесь, товарищи, требуется самая серьёзная постановка вопроса.

Зинаида Петровна перестала писать.

Она посмотрела на свои пальцы. Пальцы лежали на карандаше спокойно, даже покорно. Ей показалось, что они не хотят участвовать в происходящем. Слишком много раз за свою жизнь они уже записывали «самую серьёзную постановку вопроса», и ни разу после этого вопрос не становился поставленным настолько, чтобы на него можно было ответить.

— Меня спрашивают, — сказал Виктор Павлович, хотя его никто не спрашивал, — что, собственно, следует из сказанного? Прекрасный вопрос. И я отвечу на него прямо: из сказанного, товарищи, следует именно то, что из него следует. А что из него следует — то, видите ли, и следует. Поэтому не будем забегать вперёд. Забегание вперёд, как показывает практика, приводит именно туда, куда забежали. А нам надо — куда нам надо? Нам надо, товарищи, развиваться. Дальше.

Он посмотрел в зал так, будто сказал нечто окончательное.

— А дальше — это, если подумать, как раз то, что будет после того, что сейчас. А что сейчас — то заканчивается. Хотя, конечно, заканчивается оно не само по себе, а в связи с переходом к следующему этапу. И вот здесь, товарищи, очень важно понимать: следующий этап не должен наступить раньше, чем завершится предыдущий, но и предыдущий не должен затягиваться настолько, чтобы следующий потерял свою своевременность.

Начальник отдела кадров тихо прошептал:

— Вот это правильно.

Сосед спросил:

— Что именно?

— Про своевременность.

— А что с ней?

— Не должна теряться.

— А у нас терялась?

Начальник отдела кадров подумал и уверенно ответил:

— Именно поэтому и говорю: правильно.

Виктор Павлович взглянул в свои записи. Записи были пустые: он пришёл без записей. Это придавало ему уверенности. Ничто не сковывало мысль, особенно её отсутствие.

— В заключение скажу главное. Главное, товарищи, — не останавливаться на достигнутом. Потому что достигнутое — оно уже позади. А впереди у нас, товарищи, то, что впереди. И оно, я уверен, не заставит себя ждать. При условии, конечно, что мы не заставим ждать его. Поэтому наша общая задача — обеспечить дальнейшее развитие в части дальнейшего развития, с учётом того, что развитие должно оставаться развитием не только по форме, но и по существу. А существо вопроса, как мы понимаем, заключается в самом вопросе.

Он закрыл пустую папку.

— Это всё, что я хотел сказать. Без, так сказать, сказанного.

На секунду в зале стало тихо.

Эта тишина была опасной. В ней могло возникнуть что-нибудь настоящее: вопрос, сомнение, раздражение, смех. Поэтому директор первым начал хлопать.

Зал подхватил сразу — дружно, с облегчением. Хлопали не выступлению, а окончанию выступления. В этом смысле аплодисменты были абсолютно искренними.

Виктор Павлович отошёл от трибуны с выражением человека, который выполнил трудную, но необходимую работу. Директор тем временем оторвался от окна. Муха к этому моменту добралась до рамы, то есть достигла большего, чем совещание.

— Ну что ж, — сказал директор. — Спасибо, Виктор Павлович. Глубокое выступление. Очень содержательное. Будем действовать, как услышали.

Секретарь парткома добавил:

— Главное — не снижать темпов.

Никто не спросил, каких именно.

Все встали и пошли действовать — каждый как услышал.

То есть никак.

В коридоре люди быстро ожили. Кто-то пошёл курить к лестнице. Кто-то спустился в буфет за чаем. Кофе в буфете тоже значился в меню, но его не было с прошлого квартала. Буфетчица Марья Никитична, когда её спрашивали про кофе, отвечала коротко:

— Будет.

Когда именно будет и в каком смысле будет, никто не уточнял. Слово «будет» на заводе часто заменяло собой снабжение.

Возле окна пили чай из гранёных стаканов. Чай был слабый, с привкусом алюминиевого чайника и слегка подмоченного сахара. Кто-то сказал, что всё это давно пора было обсудить. Кто-то ответил, что обсуждать-то обсудили, теперь бы понять, что именно. Начальник снабжения объявил, что надо будет «посмотреть по резервам». Начальник кадров сказал, что вопрос «безусловно, связан с потенциалом». Плановый отдел решил запросить уточнения, но не сразу, чтобы не выглядеть непонимающим раньше времени.

К концу рабочего дня совещание уже считалось важным.

К вечеру — принципиальным.

А к закрытию канцелярии выяснилось, что по нему нужен протокол.

Зинаида Петровна осталась после работы.

В машинописном бюро было тихо. За окнами темнел заводской двор, мокрый асфальт блестел под фонарями, у проходной редели очереди на автобус. В углу стоял шкаф с папками прежних лет. На папках было написано: «Мероприятия», «Перспектива», «Качество», «Повышение эффективности», «Контроль исполнения». Некоторые папки уже разбухли так, будто внутри действительно что-то развивалось.

На столе перед Зинаидой Петровной стояла пишущая машинка «Ятрань». Рядом лежали копировальная бумага, чистые листы, стенографический блокнот и чашка остывшего чая. Чай покрылся тонкой плёнкой. Зинаида Петровна посмотрела на неё и почему-то вспомнила выступление Виктора Павловича.

Она открыла блокнот и побелела.

Страницы были почти пусты.

Не потому, что она плохо стенографировала. Она стенографировала всю жизнь: партсобрания, производственные совещания, отчёты о выполнении плана, выговоры, благодарности, заседания комиссии по укреплению дисциплины, заседания комиссии по проверке работы предыдущей комиссии. Она умела записывать людей даже тогда, когда они сами не знали, что говорят.

Но здесь записывать было нечего.

Выступление Виктора Павловича не оставило на бумаге следа. Слова звучали, зал кивал, директор благодарил, секретарь парткома одобрял, но при попытке превратиться в текст всё это рассыпалось, как пена. В блокноте остались отдельные обломки: «развитие», «движение», «показатели», «резервы», «стороны вопроса», «следует из сказанного», «не будем останавливаться». Между ними зияли промежутки, и в этих промежутках было больше правды, чем во всём совещании.

А протокол не может быть пустым.

Пустой протокол — это хуже, чем пустое выступление. Выступление забудут. Пустоту в зале можно списать на усталость, акустику, плохой чай, нехватку воздуха, особенности руководящего стиля. Но протокол останется. Его подшивают в дело. На него ссылаются. По нему требуют исполнения. Его, возможно, через год поднимут в райкоме и спросят, почему мероприятия, вытекающие из его содержания, не получили надлежащей реализации.

Пустота должна быть оформлена.

И оформлена хорошо.

Зинаида Петровна вздохнула, вставила лист в машинку, подкрутила валик, выровняла край бумаги, положила пальцы на клавиши и начала печатать сама:

«Совещание заслушало сообщение заместителя директора по перспективному планированию тов. Смыслова В. П. по вопросу дальнейшего развития завода.

В ходе сообщения было отмечено, что дальнейшее развитие, при правильной постановке вопроса, невозможно без поступательного движения вперёд, равно как движение вперёд в производственном и организационном смысле не может рассматриваться вне задач дальнейшего развития.

Особое внимание было уделено необходимости последовательного перехода от достигнутого уровня к последующим этапам работы при сохранении устойчивости текущего функционирования предприятия и повышении ответственности трудового коллектива за конечные результаты.

Выступающий подчеркнул, что показатели завода демонстрируют динамику, требующую дальнейшего анализа как в части тех направлений, где рост показателей соответствует ожидаемым параметрам, так и в части тех направлений, где отсутствие роста может рассматриваться как элемент стабильности при условии соответствующей организационной работы.

Отдельно отмечено значение выявления и использования внутренних резервов, укрепления трудовой дисциплины, повышения качества выпускаемой продукции и недопущения преждевременного забегания вперёд без учёта завершённости предыдущих этапов…»

Фразы шли легко.

Даже слишком легко.

Они вытекали одна из другой, сцеплялись, округлялись, приобретали служебную убедительность и никуда не приводили — как положено. Зинаида Петровна печатала всё быстрее. Пальцы сами находили нужные обороты: «в целях обеспечения», «с учётом необходимости», «в рамках намеченных мероприятий», «по итогам обсуждения», «принять к сведению», «обратить внимание», «считать целесообразным».

Машинка стучала сухо и уверенно.

Каждый удар клавиши превращал отсутствие мысли в документ.

К полуночи протокол был готов.

Он выглядел солидно. Даже внушительно. На четырёх страницах было изложено то, чего не было на протяжении полутора часов.

Зинаида Петровна вынула последний лист, разложила страницы по порядку и перечитала текст. Сначала с тревогой. Потом с усталостью. Потом почти с уважением.

Она уже не могла определить, где кончаются слова Виктора Павловича и начинаются её собственные. Более того, ей начало казаться, что Виктор Павлович, возможно, именно это и говорил. Или хотел сказать. Или сказал бы, если бы формулировал яснее.

Успокаивала её только мысль, что этого не сможет определить никто.

Наутро директор прочитал протокол, подчеркнул два абзаца красным карандашом и поставил резолюцию:

«Взять за основу. Развить».

Так у выступления появилось дальнейшее развитие.

Лесосибирск

2022