Честное уродство в архитектуре. Окончание (5 из 5)

Честное уродство в архитектуре. Окончание (5 из 5)

Начало ноября и близость холодов — подходящее время вернуться к архитектурной жути и закончить классификацию архитектурного уродства. В одном из постов этой серии мы рассматривали отталкивающую красоту, когда уродливым может быть содержание (или назначение) постройки. В другом уродство в виде искажений касалось только формы, и мы имели дело с раздробленной красотой. В обоих случаях такие здания нас будоражат и привлекают внимание, поэтому в определении используется слово «красота».

Есть ещё и третий вариант, пожалуй, самый бескомпромиссный. У Марка Роша, автора классификации, он называется эсхрическая красота, от греческого aischros, что одновременно значит «безобразный на вид» и «постыдный по сути». По сути речь идёт вовсе не о красоте, а о честном уродстве без прикрас и оправданий. Содержание отталкивает, но и форма ему соответствует — грубостью, беспорядком, искажением, распадом. Два уродства сливаются в гармоничном синтезе. Классические примеры в живописи — «Ночь» Макса Бекмана и «Герника» Пабло Пикассо.

В архитектуре этот стиль требует трёх условий:

  • назначение здания морально или экзистенциально тяжёлое (тюрьма или крематорий);
  • форма намеренно упрощена, искажена или изуродована;
  • искажение мотивировано содержанием — случайно некрасивая постройка тут не подходит.

Здания, нагруженные негативными смыслами, мы уже рассмотрели в шести категориях отталкивающей красоты — от архитектуры смерти до архитектуры низменного. Некоторые из них могут сочетаться с уродливыми формами. Именно эти случаи мы рассмотрим внимательно и проиллюстрируем примерами. А дальше объясним, почему сочетание уродливого содержания и уродливой формы вряд ли возможно в оставшихся категориях.


1 Архитектура смерти

Архитектура смерти обычно старается возвеличить или смягчить экзистенциальный ужас. Кладбища и гробницы выражают стремление к покою через монументальность, симметрию, игру света и тени. В некоторых местах захоронений — наоборот: внешний вид усиливает тему смерти, потери и горевания. Они получаются такими либо стихийно (как Старое еврейское кладбище в Праге), либо проектируются намеренно так, чтобы усилить чувство дискомфорта, не гармонизируя смерть.

На кладбище Игуалада в Каталонии (арх. Энрик Миралес и Кармен Пиньос, 1985) честное уродство — сознательный уход от привычной красоты в сторону обнаженной и суровой правды жизни (и смерти). Вместо мрамора или ухоженных зеленых лужаек архитекторы использовали грубый, неотделанный бетон со следами деревянной опалубки и старые железнодорожные шпалы. Их хаотичное расположение отражает слом привычных структур и разрыв связей. Кладбище устроено в бывшем карьере и похоже на трещину в склоне: дорожки и лестницы уходят вниз, а ниши с захоронениями врезаются в холмы. Общий образ напоминает бетонный лабиринт, символ душевного надлома и чувства потери.

Если Игуалада воплощает идею разрушения, то кладбище Сан-Катальдо в Модене (арх. Альдо Росси, проект 1971 года) — это радикальное упрощение, геометрия безжизненности. Кладбище состоит из элементарных геометрических тел: ярко-рыжий куб оссуария окружен монотонными галереями с ровными рядами квадратных ниш. Весь ансамбль вызывает массу неприятных ассоциаций: он похож и на суровые фабричные цеха, и на вечный недострой, и на заброшенное поселение. Место кажется лишенным всего человеческого: тепла, уюта, признаков жизни — город мёртвых. Пугающая монументальность здесь означает смерть как абсолютную пустоту и прекращение всякого движения.


2 Архитектура низменного или воплощение пороков

Честное уродство часто можно встретить в декорациях к фильмам, когда нужно показать всевозможные обители зла — от Кощеева царства до Мордора. Порок становится тем содержанием, которое должно отталкивать. Ему должны соответствовать максимально убожеские формы, которые позволяют развернуться художникам и декораторам.

Вот, например, крепость Дарта Вейдера из фильма «Изгой-один» (Rogue One: A Star Wars Story) — массивная башня из темного обсидиана, чей облик призван аккумулировать темной силу. Эталонный пример злодейского логова в котором тёмный лорд отдыхает и восстанавливает силы.

В реальной жизни редко кто открыто готов назвать себя воплощением зла и буквально высечь это в камне — например, объявить об этом внешним видом своей резиденции. Так не делают ни тираны, ни боссы мафии, ни промышленные производители каких-нибудь ядов. Бордели, казино и даже мусоросжигательные заводы поступают ровно наоборот — стараются смягчить свою неблагодарную функцию презентабельным внешним видом.

Уродливая форма неблагополучных мест обычно не задумывается, а складывается стихийно. Например, таким тёмным логовом в 20 веке стал город-крепость Коулун в Гонконге. На участке меньше трёх гектаров жили десятки тысяч человек, а на тесных этажах-улицах находились игорные дома, бордели и наркопритоны.

Это здание никто не проектировал: оно вырастало постепенно на месте китайского военного форта. Многочисленные настройки и пристройки превратили его в многоэтажный город с запутанными коридорами, крытыми переходами и лианами висящих проводов. Единственное ограничение по строительству, которое соблюдалось в Коулуне — это высота зданий. Она не должна была превышать 13–14 этажей, чтобы самолеты, заходящие на посадку в старый аэропорт Гонконга, не снесли верхушку здания.

В ЮАР похожая история случилась с фешенебельным небоскрёбом Понте-Сити в Йоханнесбурге (арх. Родни Гросскопф, 1975). Визуальное уродство здания заключалось в его агрессивной, тяжелой форме — это огромная бетонная труба высотой 173 метра. Внутри неё — гигантский колодец, созданный для вентиляции и освещения кухонь. В годы упадка этот 55-этажный внутренний двор заполнился мусором до уровня 5-го этажа.

Этот процесс начался в 1990-е, после окончания апартеида. Белые жильцы массово покинули здание, и пустующий небоскреб заняли банды, наркоторговцы и нелегальные сквоттеры. Понте-Сити превратился в трущобы и стал синонимом беззакония и криминала. Хотя весь комплекс полностью реконструировали в 2000-е годы, башня в послужила архитектурным прототипом для антиутопий и киберпанка (мегаблок «Персиковые деревья» в фильме «Судья Дредд» или логово бандитов в «Роботе по имени Чаппи»).


3 Архитектура памяти

Обычная практика при возведении мемориалов — трансформировать ужасное в возвышенное. Но современность (особенно конец 20 — начала 21 века) показала, что архитектура памяти наоборот может бередить рану, тревожить и причинять дискомфорт — так же, как и архитектура смерти. За последние десятилетия именно в этой категории появилось большего всего примеров эсхрической красоты («честного уродства»).

Провоцируя негативные состояния (разочарование, тревогу, ужас), современная архитектура памяти изобилует примерами эмоционального уродства. О самом ярком таком примере здесь уже говорилось: Мемориал убитым евреям Европы в Берлине (Питер Айзенман, 2005) состоит из 2711 бетонных прямоугольников, расставленных на неровной поверхности. Сетка расположения строго регулярна и монотонна, но грунт волнообразно уходит вниз, высота стел меняется, и порядок оборачивается дезориентацией. Попадая в центр мемориала обнаруживаешь себя в окружении давящих бетонных стен.

По такому же принципу чувства потери и дискомфорта создает Мемориал жертвам Холокоста в Болонье (SET Architects, 2016). Он представляет собой два симметричных стальных блока. Они поднимаются на 10 метров вверх, доминируяют на небольшой площади и резко противопоставлены окружению. Оказавшись между этими блоками, попадаешь на дорожку из базальтового щебня. Она напоминает о железнодорожных путях между двумя лагерями Освенцима. Изнутри металлические блоки с обеих сторон разделены на тесные квадратные модули, аллюзия на темные камеры в лагерях. Патинированная кортеновская сталь с фактурой ржавчины усиливает эффект путешествия в прошлое.

Колумбарий в парке Тускуленай (2004) в Вильнюсе на месте массового захоронения жертв репрессий 1944-47 гг. объединяет архитектуру смерти с архитектурой памяти. С одной стороны — это братская могила, куда помещены останки 726 человек. С другой — это часовня, помещенная внутрь холма. Попадая туда через мрачный коридор, посетитель оказывается в уединенном, сакральном пространстве — в крипте. Её центральная часть — это правильный круг, который символизирует вечность. Свет направлен на тёмную фигуру в центре круга.

Издалека скульптура напоминает человека в длинном одеянии, но вблизи понятно, что силуэт лишь имитирует ниспадающую ткань. Она очерчивает контур человека, которого внутри нет — визуальное воплощение отсутствия, смерти. Человеческая психика пугается таких антропоморфных объектов, в которых отсутствует жизнь — получается идеальный образ скорби и утраты. Внутренние стены, окружающие скульптуру, разделены на ячейки, в которых установлены урны с пронумерованными останками погибших.


Почему в остальных случаях честное уродство встречается реже?


Архитектура несвободы

Здесь эсхрической красоты почти нет, что закономерно: тюрьмы строятся по рационально-дисциплинарной логике. Любые искажения означали бы появление слепых зон и непредсказуемых маршрутов. Однако, если тюрьмы строятся в городской застройке, они должны быть максимально изолированными и неприступными. Поэтому в 20 веке некоторые изоляторы и другие карательные институции строились как многоэтажные склепы — с массивными стенами и щелевидными окнами (например, в Майами). Но чаще уродство тюрем — это результат не архитектурного замысла, а условий эксплуатации: переполненные камеры, неисправленные коммуникации, дополнительные меры охраны (изгороди, вышки и т. п.).


Архитектура доминирования

Власть предпочитает язык порядка с осевой симметрией и повторяющимся ритмом. Даже самые давящие примеры, вроде Дворца Советов в Москве или штаб-квартиры MI6 в Лондоне остаются неоклассическими по логике. Архитекторы или заказчики могут менять пропорции или увеличивать масштаб, но формы чаще всего остаются правильными.


Архитектура уязвимости

При строительстве больниц, приютов и хосписов необходима чёткая навигация, доступность и предсказуемость. Гармоничные формы зданий должны работать на благо медицины и способствовать заботе о пациентах. Хотя модернистские лечебницы XX века бывают брутальными и пугающими, их монолитность и закрытость скорее продиктованы соображениями гигиены, безопасности и эффективностью строительства. Хочется верить, что авторы зданий типа Онкоцентра в Москве не ставили своей целью причинить дискомфорт и нагнать жути.

Бесплатный
Комментарии
avatar
Здесь будут комментарии к публикации