[Статья] Русское Зеркало

Заметки на полях десяти книг о социальной архитектуре

Исследуя перипетии сегодняшних событий в России, мы вновь и вновь возвращаемся к вопросу о том, как относиться к событиям недавнего прошлого. Споры между рьяными сторонниками и оголтелыми противниками, незалеченные во многом со времен Гражданской войны, перемежаются с текущими проблемами — настолько, что рискуют расшатать и без того хрупкое внутреннее положение. Вкупе с ведением боевых действий в рамках СВО можно получить взрывоопасный коктейль мнений, из которого никак не может родиться взвешенная логика рассуждений. А она остро необходимо; ибо, не понимая собственное прошлое, мы рискуем не найти дорогу в будущее.

Очевидно, в российском дискурсе назрела проблема, которую неясно, с какой стороны решать — одними рассуждениями о «пентабазисе» тут не обойдешься. Требуется предметно разобраться, что происходит с сложным российским историческим фундаментом и не менее сложной философской и эстетической почвой. Во всем многообразии споров и воткнутых в спины оппонентов офицерских кортиков и финок НКВД, робко можно рассмотреть путь баланса, по которому двигается (нерешительно, но поступательно) Российская Федерация. Правопреемница Союза и наследница Империи, Россия не может отказаться ни от одной, ни от другой своей ипостаси, и в синтезе этих противоречий должна создать свою собственную линию движения. Собирая по крупицам осколки разбитого исторического зеркала, Россия пытается разглядеть в нем саму себя — и познать, кто она на самом деле.

О том, как выстроить свою грамотную точку зрения на происходящие процессы, и как история государства Российского в любой его итерации стала зеркалом, в котором отражаются наши надежды и чаяния — рассуждает руководитель военно-политического Telegram-канала Astra Militarum Николай Андреев (Комиссар Яррик).

Что мы строим?

В качестве небольшого пролога — позволю себе начать текст в стиле одного уважаемого мыслителя: сегодня для нас нет ничего важнее социальной архитектуры.

Несмотря на то, что Российская Федерация, с точки зрения истории и Вечности — государство относительно молодое (35 лет скоро отмечать будем, кстати), линия исторической и духовной преемственности России растянута на длительный промежуток времени. За этот промежуток времени страна прошла огромный по меркам других государств путь, раскинулась от Атлантики до Тихого океана, пережила огонь революционного гнева, выстояла в нескольких крупных европейских и мировых конфликтах (и более того — выходила из них победительницей). Были в этой истории и по-настоящему черные моменты — от Смуты до кровавых (никаких не лихих и не благословенных, давайте уж называть вещи своими именами) 90-х, когда России приходилось мучительно выбираться из состояния полураспада.

Евгений Попов, телеведущий, журналист, депутат Государственной Думы РФ, из статьи для «Независимой газеты» от 22.10.2024

«Одно ясно для меня: у нас великая история. Нам точно не за что краснеть, не за что каяться и извиняться. И конечно, мы найдем баланс. Ведь по большому счету живем в очень молодой стране. Нам, таким, какие мы есть сейчас, всего 33 года. Возраст Христа. Молодая страна с тысячелетней историей».

Однако во всей этой великой и насыщенной истории государства Российского, со всеми ее коллизиями и сложностями, есть важный нюанс. Вполне логично можно предположить, что в нашем историческом прошлом были собраны некие наработки о том, как необходимо строить великую страну. Как собрать воедино все наработки прошлого, как лучше выстроить линию поведения в будущем? Вопрос не праздный, и именно на него должна ответить новая научная дисциплина, предлагаемая московскими политтехнологами и уважаемыми лицами государства — так называемая социальная архитектура.

Данное понятие, насколько мы можем судить по публикациям — относительно новое. Впервые о таком варианте идеологической работы в России, как «социальная архитектура», мы могли услышать в январе 2025 года — пока еще в ограниченных рамках Конкурса социальных архитекторов, который проводится при поддержке АНО «Россия — страна возможностей» и РАНГХиС, а также с участием ведущих политтехнологов страны.

Идея о создании новой отрасли политтехнологий, как мы можем судить из публикаций, принадлежит первому замглавы Администрации президента РФ Сергею Кириенко. На старте Конкурса социальных архитекторов Сергей Владиленович отметил критерии для людей, которые хотели бы попробовать свои силы в рамках российской социальной архитектуры — это специалисты, «которые в состоянии анализировать, придумывать, находить нестандартные решения и реализовывать проекты, которые меняют жизнь людей к лучшему по всей нашей большой стране».

Свое видение этой концепции приводит начальник Управления Президента Российской Федерации по вопросам мониторинга и анализа социальных процессов Александр Харичев. Ключевая задача такой социальной архитектуры по Харичеву — это в первую очередь конструирование и проектирование новых социальных концепций на «долгосрок». Для того, чтобы успешно преодолевать сложности и вызовы, с которыми столкнулось Россия сегодня, необходимо укрепить начальник доверие общества к государству и задать долгосрочную траекторию развития России.

Не должно быть мысли у такого архитектора «сделать абы как, а после нас — хоть потоп». Задача — работать в долгую, создавая прочное здание современности.

Александр Харичев «Социальная архитектура: от запросов в настоящем к горизонтам будущего»:

«Вызовы XXI-го века не оставляют пространства для реактивных действий и временных решений. Они требуют от нас построения моделей социальных изменений, основанных на точных прогнозах, ориентированных на достижение целевого образа будущего страны и воплощающихся в конкретных социальных проектах».

С точки зрения самих представителей высших эшелонов российской политической науки, социальная архитектура — это целенаправленная деятельность по проектированию и организации общественно значимых изменений, объединяющая стратегическое видение будущего, масштабные инициативы и конкретные практики в единую систему, направленную на развитие новых социальных систем.

Определение длинное (и некоторыми авторами в Телеграме, мягко говоря, оспариваемое), но из него становится понятна ключевая канва. Наша задача — не сегодняшнего, но будущего значения — выстраивание крепкого политического и социального здания, имя которому «Российская Федерация». Опять же, уместна здесь мысль господина Кириенко — которую повторяет и Харичев в своей статье: главной задачей отечественной социальной архитектуры должно стать повышение качества жизни в нашей стране за счет реализации социальных проектов различной направленности.

Прочность, польза, красота

Воспринимая работу по социальному, идеологическому и политическому взаимодействию, уместно принять мысль о социальной архитектуре Кириенко и Харичева в разрезе реального архитектурного дела. И здесь важно не ограничиваться красивой метафорой. Архитектура — не украшение стены, не декоративная лепнина и не картинка для презентации. Архитектура начинается там, где появляется корневой вопрос строительства дома:

• выдержит ли конструкция вес, для которого она создана;
• пригодна ли она для жизни;
• не превращает ли она человека в случайного квартиранта внутри чужого, холодного и плохо спроектированного здания.

Здесь нам на помощь приходит (как и во многих других случаях) великая античная литература. Согласно каноническому трактату «Десять книг об архитектуре» древнеримского архитектора Марка Витрувия Поллиона, любое зодчество подчиняется трем ключевым правилам — прочность, польза, красота. Эти три слова звучат настолько просто, что их легко принять за школьную формулу и пройти мимо. Но в этой формуле спрятана вся логика нормального строительства. Прочность (Firmitas) означает способность выдерживать давление времени, стихии, войны, ошибок проектировщика и усталости материала. Польза (Utilitas) означает, что построенное не висит в воздухе — а решает конкретную задачу человеческой жизни. Наконец, красота (Venustas) означает не каприз художника, а соразмерность, внутреннюю гармонию и способность здания становиться частью мира, а не насилием над ним.

Марк Витрувий Поллион, «Десять книг об архитектуре», Книга I:

«Прочность достигается заглублением фундамента до материка, тщательным отбором всего материала и нескупым его расходованием, польза же — безошибочным и беспрепятственным для использования расположением помещений и подходящим и удобным распределением их по странам света в зависимости от назначения каждого; а красота — приятным и нарядным видом сооружения и тем, что соотношения его членов соответствуют должным правилам соразмерности».

В этом разрезе социальная архитектура России может вполне умещать принципы реальной архитектуры, заложенной Витрувием. Социальный архитектор должен понять, насколько полезна конструкция, которую он выстраивает — и какое значение несет его деятельность и его проект. Социальный архитектор должен подходить к вопросу со стороны эстетики — насколько соразмерен и приятен глазу образ того самого выстраиваемого им здания, не входит ли он в диссонанс с восприятием людей, и не превратится ли в барак (как пел один питерский бард, которого мне довелось услышать в юности — «хотел построить баню, а построил коммунизм»). Но самое главное — создавая новое, архитектор должен задумываться о том, насколько выстраиваемая им конструкция прочна, выдержит ли она тот самый «идеальный шторм» социальных изменений, который складывается, по мысль Харичева, в единый узор из глобальных экономических потрясений, технологических прорывов и социокультурных кризисов

И вот здесь — внимательно. Рассуждая о социальной архитектуре в логике Витрувия по канонам классической архитектуры, мы можем заметить весьма опасный изъян. Мы понимаем, что задача нового поколения авторов — политологов и экспертов — состоит в выстраивании здания современной России. Но что делать с уже имеющимся историческим, социальным и культурным фундаментами? И что самое страшное — как относиться к тому, что уже создавалось на российской почве? Не учитывая данные тонкости, здание России, построенное социальными архитекторами, может оказаться неустойчивым. Не понимая, что заложено в фундаменте, мы рискуем нарушить одну из ключевых установок триады Витрувия.

Россия во всей ее красоте и величественности — настолько же непредсказуема, насколько и прекрасна. Страна с непредсказуемым прошлым, настоящим и будущим, наша Родина хранит в себе огромное множество тонких настроек, которые могут создать сложности в построении здания новой «социальной архитектуры». От этой точки во времени и пространстве зависит наше собственное мироощущение завтрашнего дня. И как мы можем видеть — споры о том, что делать с российским историческим фундаментом, не прекращаются по сей день.

И поэтому главная задача «социального архитерктора» — разобраться с базисом, на котором стоит государство. Не с фасадом, не с вывесками, не с временной отделкой (все это можно переформатировать или заменить), а именно с тем, что несет основную нагрузку — с фундаментом России.

Очевидно, что мы стоим на глубоком историческом фундаменте. Этот фундамент не похож на ровную бетонную плиту, залитую за один сезон по единому проекту. Он сложен из разных эпох, разных материалов, разных типов политической мысли и разных человеческих привычек. В нем есть древнерусская каменная кладка, имперская несущая система перекрытий, советские железобетонные опоры и федеративные коммуникации современного государства. Соединение несоединимого — тем и велика Россия, что сочетает в своей подоснове самое невозможное. Исторический фундамент России полон различных наслоений и тонкостей: экспроприации наследия, его умелой интерпретации, парадоксальной способности русского человека к импровизации. Русский народ страшен своей импровизацией именно потому, что умеет собрать работающую конструкцию из того, что на первый взгляд вообще не должно было соединяться.

И именно поэтому при изучении фундамента России мы можем встретить трещины, которые нужно заделать и укрепить прежде, чем постройка социального здания двинется дальше. В противном случае мы получим шаткую конструкцию, которая готова развалиться в любой момент, а этого мы не хотим. Неслучайно именно сейчас авторы спорят о том, насколько современная ситуация в России повторяет «парадокс 1916 года» — когда при внешнем благолепии и победах в Первой мировой войне, Россия напоролась на исторический перелом.

Глубина кроличьей норы

Прошло уже больше 30 лет с того момента, как Советский Союз, по меткому выражению Эдуарда Лимонова, «покончил жизнь самоубийством». Но в 2026 году мы снова обсуждаем то, что произошло на закате прошлого столетия. Пытаясь понять три ключевые вещи, которые повлияют на наше сегодняшнее мировосприятие:

1. что это было?
2. кто в этом виноват?
3. что нам с этим делать?

Я не случайно внес еще один пункт вместе с двумя извечными русскими вопросами. Для многих из нас, жителей современной России, которые застали распад Союза еще в колыбели, первоочередным встает вопрос о нашем собственно отношении к предмету разговора. И проблема в том, что понимания этого события (равно как и обоснования) нет у подавляющего большинства людей.

Одни видят в распаде СССР национальную катастрофу в буквальном смысле слова — не только геополитическую, но и антропологическую. Для них 1991 год стал не датой смены государственного устройства, а моментом, когда у огромной массы людей отняли привычную картину мира, язык будущего, социальную защищенность, чувство масштабной исторической миссии. Об этом в том числе говорил президент РФ Владимир Путин, отмечая, что распад СССР стал глобальной геополитической катастрофой. Другие, напротив, воспринимают тот же 1991 год как освобождение от позднесоветского оцепенения, от догматической машины, от серой материи идеологического быта и от мира, где государство решало за человека слишком многое. Третьи, и их тоже немало, вообще не хотят выбирать между этими двумя оценками: они помнят и унижение девяностых, и тупик позднего Союза, и величие советского рывка, и жуткую цену, которую страна заплатила за некоторые свои эксперименты.

В этом и заключается глубина кроличьей норы. Стоит только начать разговор о недавней истории тектонического разлома внутри России (например, как не раз возникают такие разговоры на важные даты в советской истории), как мы неизбежно проваливаемся в более широкий вопрос.

Что такое Россия в историческом смысле? Это наследница Империи? Правопреемница Советского Союза? Молодая федеративная республика, вынужденная строить себя на руинах ушедшего мира? Или все это сразу?

Если отвечать честно, без комфортного желания выбрать одну любимую полку в историческом шкафу, придется признать: Россия является всем этим одновременно. И именно поэтому она так плохо помещается в готовые идеологические коробки.

Проблема не только в том, что прошлое сложно. Проблема в том, что прошлое в России никогда не остается только прошлым. Оно постоянно возвращается — в песнях, символах, семейной памяти, военных праздниках, спорах о памятниках, в отношении к государству, в вопросах собственности, справедливости, власти, свободы, долга и личной ответственности. Шутка сатирика про то, что Россия — это «страна с непредсказуемым прошлым», уже давно стала притчей во языцех. У нас даже бытовой спор о том, «как правильно жить», очень быстро превращается в спор о том, какую эпоху человек считает «настоящей», «правильной», «в которой было хорошо». И каждый, подменяя «личную шерсть государственной», уверен, что говорит не просто за себя, а за всю Россию сразу.

Именно поэтому разговор о современной философии истории России нельзя сводить к школьной хронологии, это вам не учебник истории (хотя знать его мы все-таки обязаны). Требуется понять, как исторические эпохи продолжают жить внутри нас. Если смотреть с такого ракурса, мы поймем, что история — это не только сухие строчки учебников; это живой внутренний словарь, через который человек объясняет себе происходящее с ним и со страной. Почему мы такие, какие есть — почему мы действуем, служим, уходим и возвращаемся, терпим или бунтуем, почему мы верим, надеемся и любим?

И если словарь разорван, человек начинает говорить об одном и том же мире на несовместимых языках. А вместо связной картины у него в голове — метафизическое Вавилонское столпотворение.

Разбитое зеркало

Пожалуй, не будет преувеличение сказать, что Россия последних лет переживает не только экономические или политические потрясения. Она переживает кризис исторического самопонимания. И кризис выражается не в глубокой научной дискуссии, не в серьезном споре школ, не в холодном сопоставлении источников и исторических последствий — а в почти бытовом, обыденном противостоянии, прочно укоренившемся в социальном поле. В медиа, в кухонных разговорах, в комментариях к новостям, в бытовых оценках прошлого, в замедленном Телеграме и (возможно даже, я не читал) в гос. нац.мессенджере — везде одно и то же. Отдельные части мироощущения великой страны с великой историей стоят друг напротив друга — как два угла кровавого ринга, как два цвета на флаге. Не смешивающиеся и не желающие видеть друг друга.

В одном углу у нас — условные белые, традиционалисты, ностальгирующие по Империи, ее порядку, вертикали, эстетике, ее представлению о достоинстве и форме. Для них дореволюционная Россия становится не столько конкретным историческим временем с его корневыми проблемами, сколько образом утраченной нормальности.

В другом углу условного ринга, под которым можно подразумевать всю Россию — условные красные, сторонники неосоветской жесткости, прямолинейной социальной справедливости, мобилизационного подхода и идеи действия любой ценой. Для них Советский Союз становится не столько сложнейшей исторической конструкцией XX века, где героическое соседствовало с трагическим, а индустриальный рывок — с надрывным усилием миллионов людей, сколько образом силы, труда, Победы и всеобщего коллективного подъема.

Обе стороны убеждены, что именно они охраняют настоящую Россию. Обе считают, что именно другая сторона — источник проблем. Белый видит в красном продолжателя разрушителей исторической России, наследника тех, кто поднял руку на церковь, офицерство, дворянскую культуру, право и эстетику. Красный видит в белом наследника социальной несправедливости, сословного высокомерия, слабой элиты, которая довела страну до революции, и в конечном счете — до катастрофы.

Оба взгляда по-своему понятны. Оба опираются на реальные исторические травмы. Но оба становятся опасными в тот момент, когда объявляют себя единственным способом быть русским.

За примером далеко ходить не надо. Совсем недавно, 22 апреля, в очередную годовщину со дня рождения Ленина, общество развернуло очередную дискуссию об итогах и уроках советского периода в истории России. Традиционалистские паблики публиковали целый ворох обвинений против большевистской верхушки. Коммунистические площадки, естественно, возводили советское наследие в качестве незыблемой и абсолютной догмы. Право-либеральные и право-прогрессивистские источники не преминули отметить возвращение интереса людей к фигуре Ленина — к дате ВЦИОМ подготовил исследование, согласно которому доля россиян, которые считают, что деятельность Ленина принесла России больше пользы, чем вреда, держится на уверенно высоком уровне.

Валерий Федоров, генеральный директор Аналитического центра ВЦИОМ:

«Споры о Ленине в нашей стране, по большому счету, закончены. Его фигура выдержала испытания крахом СССР, распадом мировой социалистической системы, лихими девяностыми, сытыми нулевыми и тревожными десятыми. Выдерживает вождь мирового пролетариата, как показал свежий опрос Аналитического центра ВЦИОМ, и испытание военными двадцатыми.

Исторический масштаб его личности, влияние на судьбу страны, идеалы созданной им партии большевиков, достижения неразрывно связанного с ней Советского государства — все это невозможно забыть, обесценить, смешать с грязью. Критическое отношение к Ленину существует и довольно распространено, но оно оказалось неспособно перечеркнуть его вклад в наше прошлое.

После всех попыток ревизии роли этой личности в истории мы видим, что Ильич, как писали на советских плакатах, действительно — «живее всех живых». В отличие от тех, кто в свое время пытался вымарать его имя из всех списков — а сами они как раз либо уже забыты, либо вспоминаются с презрением, горечью и стыдом».

За всеми этими полемическими высказываниями скрывается гораздо более глубокая проблема. Россия не может выбрать один цвет потому, что Россия не является ни белой, ни красной. Она — синтез обоих, прямая наследница и правопреемница обоих идеологических, политических, и шире — социальных векторов. Больше того скажу: это не спор об идеологии — это спор о структуре российского прошлого, настоящего и будущего.

Однако массовое сознание сегодня не умеет работать с многослойной историей. Оно требует простых ответов, ярких символов, узнаваемых врагов и понятных моральных координат. Ему проще выбрать половину, чем удержать целое. Проще сказать, что «империя была настоящей Россией», чем увидеть, что без советского модерна Россия XX века не выдержала бы испытаний индустриальной эпохи. Проще сказать: «СССР был настоящей Россией», чем признать, что советская система жила на фундаменте имперского пространства, имперской школы, имперской культуры, имперской привычки к большому государству.

И в этом — суть кризиса. История России сейчас — это зеркало, в котором каждый человек должен бы увидеть единую линию преемствования. Но не видит. Не хочет видеть. Единое и прекрасное зеркало русского самосознания расколото на части — и мы лишь можем собрать один из его осколков вместо того, чтобы собрать полную картину. В такой ситуации, немудрено, что одним видится «вайб Февральского переворота», другим — «реванш красно-коричневых», третьим — «оргии и хороводы».

Каждый видит в Русском Зеркале себя и свои чаяния (или страхи) вместо единого полотна судьбы и истории. Но видим там не свой собственный лик — а лишь то, что хочет видеть. Как в известном анекдоте — «доктор, а откуда у вас такие картинки?».

Круговорот отрицаний

На зеркало, впрочем, нечего пенять, коли рожа кривая — чем больше смотришь за спорами «красных» и «белых», тем больше понимаешь одну корневую проблему спора, за которой и скрывается главная причина раскола. Дело в том, что в России во всех этих спорных клинчах не находится единой точки, в которой бы сошлись смыслы Империи, Союза и современной страны. И главный корень противоречий, который подспудно лежит в этих спорах, — это отрицание существования современной России как самостоятельной исторической реальности.

Да, юридически Российская Федерация существует как демократическое федеративное правовое государство с республиканской формой правления (если вспомнить первую статью Конституции), родившееся на осколках СССР в 1991 году. Но в символическом сознании значительной части общества эта реальность до сих пор как будто не получила собственного права на существование.

Для традиционалистов современная Российская Федерация — это недостаточно вылечившееся от коммунистических наслоений общество. Советский период считается ошибочным, современный — недоразумением и «новиопией», а реальная историческая непрерывность подменяется желанием вернуться к идеализированной форме (с отдельными прогрессивными вставками, которые признаются «полезными»). В этой оптике нынешняя Россия может быть оправдана только тогда, когда она признает себя наследницей Империи и максимально очистит себя от советского слоя. Иная ситуация у сторонников неосоветизма: для них современная Российская Федерация — это живой символ провала коммунистической идеологии, с которым требуется бороться в попытках вернуть прежний строй или хотя бы прежнюю мобилизационную жесткость. Под таким взглядом нынешняя Россия подозрительна уже потому, что она существует после распада СССР, признает частную собственность, живет в иной экономической системе и не обещает восстановить советский универсум в прежнем виде. Отсюда и растут заявления некоторых деятелей о борьбе с «Россией, которую мы строили 33 года».

То, что должно было стать общим, — история — стало источником раздора. История в таких спорах рассматривается по частям, по удобным фрагментам. Нет общей формулы. Нет общего знаменателя. Нет согласованного ответа на вопрос, как именно Империя, Союз и Федерация связаны между собой. В результате каждая сторона пользуется прошлым как складом аргументов, а не как опытом, требующим зрелого принятия.

В публичной дискуссии история почти всегда подменяется идеологией: люди редко опираются на факты, и гораздо чаще — на эмоциональные символы. Империя — это уже не реальные институты XVIII–XIX веков, а идеал порядка, эстетики и вертикального устройства общества. СССР — это уже не экономика планового типа, не партийная номенклатура, не дефициты, не индустриальный рывок и не тяжелая машина мобилизации, а идеал силы и справедливости. Каждая сторона выбирает свой кусок истории, доводит его до символической чистоты и объявляет настоящей Россией — а современная Россия почти не участвует в этом споре, потому что ее не воспринимают как самостоятельный смысловой слой. Для белых она слишком советская, для красных — слишком имперская и лишенная мобилизационного пафоса. Хуже дело обстоит для части городского либерального сознания (особенно для тех радикальных либералов, которые с началом СВО либо уехали из страны, либо остались во «внутренней эмиграции») — для них Россия во всех ипостасях неприменима, непонятна и неповоротлива.

В такой системе человек уже не ищет истину. Он ищет подтверждение заранее выбранной позиции. И это разрушает саму возможность исторического мышления: когда человек и гражданин своей страны способен признать, что любимая им эпоха была не только величественной, но и жестокой; что ненавистная эпоха была не только преступной или ошибочной, но и созидательной. И главное — что современность может быть не только рыхлой и противоречивой, но и необходимой как пространство ответственности.

Пока что мы видим обратную ситуацию. Поляризация и постоянное взаимное отрицание превращает исторические эпохи в социальное оружие: они перестают быть опытом и становятся аргументами для споров. Почему это может быть настолько опасным? В таком разбитом, разобранном, развинченном положении история перестает объединять общество — и начинает его дробить вслед за историческим зеркалом. Мы уже видели нечто подобное в конце 1980-х, когда вследствие глубоких экономических и социальных проблем на национальных окраинах СССР возникли вновь националистические и сепаратистские движения. При их участии прошлое (реальное или гипертрофированное в разбитом зеркале эпохи) становится идеологическим оружием — и вот, к 1991 году будущее Страны Советов оказалось заложником этого спора и было перечеркнуто.

В этом смысле современная российская философия истории должна начинаться не с выбора любимой эпохи — а с отказа от самой привычки выбирать себе исторический гардероб «по вкусу». История не одежда, которую можно снять, если она вышла из моды. История — это единое полотно, единая живая нить, единый организм. Мы можем спорить о его болезнях и исторических психологических травмах (более того — обязаны, так как от этого зависит целостность нашей социальной архитектуры). Но как нельзя без последствий отрезать себе руку только потому, что она однажды совершила ошибочное движение — точно так же нельзя отрывать от себя части нашей истории только потому, что в той или иной концепции были ошибки.

Собирая осколки

Конечно, будет соблазном сказать, что Россия никогда не формировала устойчивую модель, которая объединяла бы все ее периоды в общий нарратив. В некотором смысле, это действительно так — каждый следующий этап слишком часто рассматривался как отказ от предыдущего и его прямая антитеза. Империя отвергала старую Русь, по крайней мере в символическом и административном отношении. СССР отвергал Империю, объявляя ее старым миром, который должен быть разрушен «до основанья, а затем…». Федерация после 1991 года в значительной степени отвергла СССР, пытаясь начать жизнь заново и с чистого листа.

Но здесь соблазн объявить историю России как череду переломов будет крайне непоследовательным. С каждым новым историческим переломом очень быстро выяснялось, что жить заново на пустом месте невозможно: даже если представлять историю России как череду попыток начать с нуля, никакой настоящий «абсолютный ноль» в истории невозможен. Революция, объявляющая себя началом нового мира — говорит на языке того мира, который она разрушила. Радикальная реформа Петра с его полным изменением курса и вектора России как державы, пользуется ключевыми атрибутами, созданными до нее (язык, культура, вера, даже сами люди). Новая государственность вынуждена наследовать территорию, институты, международные обязательства, инфраструктуру и человеческий материал прошлого.

Россия требует целостности, даже если эта целостность болезненна. И начинать собирать осколки русского зеркала стоит вот с какого соображения. Империя, Союз и Федерация, три ипостаси великой страны, занимающей 1/6 часть суши — стоит рассматривать как три части одного цивилизационного тела. Единственный способ преодолеть кризис — научиться принимать историю целиком: не идеализируя, не демонизируя, не выбирая куски и не строя культ эпох.

Прошлые исторические формации России дают гораздо больше, чем кажется из противникам. Империя создала общую форму государственности, культурную глубину, державный масштаб, способность мыслить долгими горизонтами. Именно Империя отвечает на вопрос, откуда мы пришли и почему у нас есть большая культурная глубина и претензия на место в Клубе Великих Держав С Любым Названием. По сути своей, этот период — наш корневой традиционный базис: несмотря на свое отрицание правопреемственности (отмечу, что большевики не говорили о правопреемственности от Империи строго потому, что, когда они пришли к власти, Империи уже не существовало — неоткуда было протягивать юридическое преемство), советский период во многом жил на фундаменте имперского пространства, выстроенной им школы, культуры и движения к большому многонациональному государству.

В свою очередь, Советский Союз дал российскому сознанию энергию и волю модерна, социальную мобилизацию, индустриальный каркас, привычку к действию и к коллективному усилию — и именно советский период отвечает на вопрос, на что мы способны, когда превращаем энергию и силу целого народа в единое историческое действие, будь то разгром крупнейшей военной машины Европы, или полет человека в космос. Условно говоря (это будет сильным преувеличением, но мы ведь рассуждаем, а не создаем некие догматы и идеальные концепты будущего), энергия Союза с его коллективистским угаром стала своеобразным адреналином для России в XX веке: несмотря на тяжелые побочные эффекты (связанные с ошибками в национальной политике, экономических недоработках, бюрократизации общества, наконец — «большом терроре» 1937-го), впрыск коммунистического адреналина в кровь позволил России выжить и выстоять на исторической арене. И очевидно, что со временем, когда жмешь на кнопку постоянно, вырабатывается иммунитет (либо аллергия), адреналин перестает действовать и сумма ошибок в управлении приводит к коллапсу — тому самому «самоубийству» СССР.

А кто же мы сейчас? А для этого в общем историческом теле и дан третий тезис — логика современной России как Федерации. Выстраиваясь с 1991 году по законам демократического государства, выстраивая рыночную экономику и равные возможности для всех граждан, Российская Федерация предложила кое-что еще, помимо традиционализма Империи и волевого адреналина советского модерна. Если Империя создала традиционные формы, а СССР выковал мощь и волевые принципы страны, современная Федерация создала пространство ответственности каждого из нас. Федерация дает пространство для жизни и строительства собственной жизни, без впадания в крайности, предлагает правовую рамки и современный язык государственного существования. Но главное — отвечает на вопрос: как жить сейчас, не превращая прошлое ни в идола, ни во врага.

Мы получаем простую формулу, равновесную и прочную конструкцию, в которой каждый слой выполняет свою функцию и логически дает обоснование и эстетику действий. Убрать один слой — значит разрушить всю конструкцию. Практически, триада Витрувия в современном изводе российской «социальной архитектуры»:

• Традиция Империи дает опору и форму.
• Воля и энергия Союза дают действие и силу.
• Ответственность Федерации дает зрелость и право.

Если уж совсем включать триаду Витрувия в эту схему, получится вполне убедительно. Империя дает прочность формы и длинный горизонт. Союз дает пользу действия, инфраструктуры, труда, способность превращать цель в материальный результат. Федерация дает красоту современной соразмерности — не в декоративном смысле, а в смысле зрелого устройства, где человек не только служит и трудится, но и несет личную ответственность. Отказаться от одного из этих слоев — значит не очистить Россию, а ампутировать часть собственного исторического организма, нарушить историческую целостность и разрушить здание, которое мы строим каждый день.

В этом смысле, баланс истории из абстрактной философии превращается в практическую технологию, направленную только ради одной задачи — психологической и исторической зрелости России. Человек, который держит в себе три слоя исторической конъюнктуры, не ломается от столкновения с противоречиями, наоборот — поддерживает «цветущую сложность», если принимать во внимание термины Константина Николаевича Леонтьева. В таких условиях Россия может быть сразу ЛЮБОЙ: одновременно традиционной и модернистской, державной и социальной, правовой и мобилизационной, культурной и военной, православной по исторической матрице и многонациональной по реальной ткани.

Такая «цветущая сложность» — не ошибка, а нормальное состояние России. При это, кстати говоря, принятие истории во всей ее полноте не отменяет суда совести, но делает этот суд зрелым, а не истеричным. Таким образом, можно легко говорить о наследии Российской Империи, абсолютно беззлобно отмечая при этом, что к 1917 году страна ощутимо находилась в кризисе с ворохом неразрешенных внутренних проблем. Можно абсолютно честно радоваться победам советского народа в войне и в тылу, великим стройкам коммунизма и полету человека в космос — и при этом абсолютно честно осуждать маховик репрессий 1937 года и приведшие к гибели СССР экономические перегибы.

Одно не отменяет другого — а дополняет полотно Истории.

Полный пентабазис (Вместо заключения)

К сожалению (а может и к счастью, не мне судить и решать за исторический процесс), я родился не в Советском Союзе. Глядя на свой собственный паспорт, я всегда с легкой ехидностью подмечаю этот факт. Я родился спустя неделю после Беловежских соглашений и за три с копейками месяца до того, как был подписан новый Федеративный договор, определявший новую реальность государства. Смешно, конечно: был бы я таким же бешеным буквалистом, как секта «Свидетели СССР» — мог бы уныло считать себя в такой логике «апатридом», то есть лицом без определенного гражданства.

Вместе с тем, я принимаю это как своего рода адекватный взгляд на события прошлого. На моем свидетельстве о рождении до сих пор остается герб Союза, в реалиях которого воспитывалась моя семья и которые перенял в некотором смысле и я сам. На моем паспорте — герб Российской Федерации: страны, которую я люблю всем сердцем, и которой служу по мере скромных сил и возможностей. А на шее моей — висит нательный крест, доказательство веры в Бога и принадлежности к одной из трех граней Империи (православие, самодержавие, народность). И весь этот идеологический диссонанс я воспринимаю не как противоречие, а как важный символ. Как и сама Россия была и остается страной-правопреемницей Союза и наследницей Империи, я не только гражданин и патриот России — я еще и правопреемник своих родных, которые создавали и строили Страну Советов, и наследник великих традиций прошлого.

Это самое честное, что я могу сделать по отношению к своей истории — и к своему миробытию. Никак не отрицая при этом ни имперскую основу, ни советское прошлое, ни наше суверенно-демократическое настоящее.

Если рассуждать по итогам, мы можем видеть, что история перестает быть внешним спором о социальной архитектуре только тогда, когда человек задает себе правильный вопрос. Что во мне от Империи, что во мне от Союза, что во мне от Федерации? От Империи во мне может быть потребность в порядке, достоинстве, культуре, уважении к старшим, ощущении долгой линии поколений. От Союза — готовность работать, терпеть, действовать, не бросать своих, верить в большое дело и не рассматривать личный комфорт как абсолют. От Федерации — понимание собственных границ, ответственности, правовой формы, необходимости жить в современном мире, где одних лозунгов недостаточно.

Так, история становится зеркалом. Человек смотрит в прошлое и видит не даты, а собственные внутренние механизмы. Если он выбирает только один слой, зеркало кривится и лопается по швам. И поэтому, если современные «социальные архитекторы хотят работать не для галочки — они должны уметь читать исторический слой как чертеж общего здания. Где у общества несущие стены? Где пролегают перекрытия? Где старые трещины и где опасные пустоты? Где нельзя трогать без риска обрушения — а где, наоборот, нужно заменить гнилую балку, иначе рухнет весь этаж?

Без таких вопросов разговор о будущем превращается в красивую презентацию и недоумевание людей над неясным словом «пентабазис». Под таким словом скрывается концепция, предложенная вышеуказанным социологом Александром Харичевым и коллективом авторов еще в 2022 году в рамках подготовки учебного курса «Основы и принципы российской государственности».

Газета «Коммерсантъ» от 8.11.2022:

«К задаче привлекли экспертов, в том числе из академической среды. По итогам этой работы родилась методологическая модель „пентабазиса“, который состоит из пяти блоков: человек, семья, общество, государство, страна. Они подробно описаны в научной статье „Восприятие базовых ценностей, факторов и структур социально-исторического развития России“… Каждому из элементов „пентабазиса“ они подобрали ценностные месседжи:

• «патриотизм» (для уровня страны),
• «доверие к общественным институтам» (для уровня государства),
• «согласие» (для уровня общества),
• «традиции» (для уровня семьи),
• «созидание» (для уровня человека).

Как рассказывает источник, статья была написана в марте, но уже к октябрю многие представления о «пентабазисе изменились». Тем не менее участники конференции «ДНК России» получили ее в качестве раздаточного материала».

Уже в момент появления концепцию пентабазиса начали высмеивать эксперты в СМИ. Особо досталось разделу «Метафоры образа будущего России» (в котором российское будущее уподобили «вторая часть „Мертвых душ“, сожженная Гоголем»), концепциям современного государства («Родина-Мать с лазерным мечом») и идеалистическим концепциям государства будущего («Дивный град» и «Пирожок»).

Про сам пентабазис и говорить нечего: слово легко принимает на себя зубоскальство и превращается в указанной выше статье «Коммерсанта», охочего до острых заголовков, в «полный пентабазис».

Впрочем, суть ведь не в осмеянии концепций — социологи могли бы напридумывать их хоть сколько угодно, но все они относятся к будущему, к «надстройке» по терминологии Маркса. А меж тем, у нас имеются сложности не с «надстройкой» — а с самым что ни на есть базисом.

России остро нужна историческая зрелость — и начинаться она должна с признания простой, не не очевидной мысли: Россия не обязана выбирать между своими эпохами. Она обязана понять, как они работают вместе — и только вместе они дают шанс на зрелую социальную архитектуру. Суть здесь не в том, чтобы примирить всех со всеми в розовом тумане согласия: как мы ни увиливаем в идеализацию отдельных сегментов прошлого, история России слишком трагична, чтобы превращать ее в сладкую открытку. Но даже в тяжелых кризисах прошлого нужно искать полезные уроки для настоящего

Даже если сейчас Русское Зеркало сейчас разбито, задача социальной архитектуры — не выбрать самый красивый осколок, не вешать его в красивую рамку «пентабазиса» и объявить его целым, а собрать зеркало обратно. Пусть со швами. Пусть с видимыми трещинами. Пусть с памятью о том, как оно было разбито.

Загляните в это Русское Зеркало. И найдете себя.

Автор: Николай Андреев (Комиссар Яррик).