К вопросу о цензуре

Никакой особенной морали в сегодняшнем рассказе не будет — только удачный повод посмеяться или грустно улыбнуться. Как только в анонсе я поместил заголовок «К вопросу о цензуре», я понял, как жестоко ошибся. Не может быть никакого «к вопросу о цензуре». По поводу цензуры может быть только два ответа — без вопросов. И тот, кто пытается задавать о ней вопросы, попадает под перекрестный огонь.

Для любителей «держать и не пущать» никакого вопроса о цензуре нет: она должна быть, запрещать нужно как можно больше и как можно строже. Во избежание «проникновения буржуазной идеологии в нашу молодежь — этим ты наши идеи сбережешь».

Лучше всего эту позицию выразил Алексей Константинович Толстой в «Послании к М. Н. Лонгинову о дарвинизме»: в качестве эпиграфа взял цитату (скорее всего, выдуманную) одного из членов Госсовета: «Я враг всех так называемых вопросов». Вот с этой стороны любая попытка поставить вопрос о цензуре наталкивается на стену.

На такую же стену — только со знаком минус — наталкиваемся мы с другой стороны. Там мы слышим, как поставленный голос излагает:

— Вы кто такие, чтобы мне чего-то запрещать? Я индивид со свободой воли, и моя тонкая душевная организация не в состоянии жить и творить в чудовищных условиях ограничения мысли. Мысль должна быть свободна! Поймите сами: вам же хуже будет, если вы мысль будете гнать. Из подвалов произносимая шепотом, запрещенная мысль кажется святой истиной, более того — истиной гонимой.

К сожалению, с этим спором ничего поделать нельзя — он вечен. А, следовательно, к счастью вечна и литературная полемика о цензуре. Каких текстов и каких персонажей мы бы лишились, не будь цензуры вовсе.

Третье место:

«председатель тайного цензурного комитета Д. П. Бутурлин <…> простирал свои цензурные вожделения до того, что хотел вырезать несколько стихов из акафиста Покрову Божией Матери, находя их очень опасными и недозволительными: „Радуйся, незримое укрощение владык жестоких и зверонравных“» (Розенберг, В. А., Якушкин, В. Е. Русская печать и цензура в прошлом и настоящем. — М., 1905. — стр. 71.)

Второе место:

«цензор Елагин исключил в физике выражение „силы природы“, а в одной географической статье не пропустил место, где говорится, что в Сибири ездят на собаках, мотивируя последнее запрещение необходимостью, чтобы это известие предварительно получило подтверждение от министерства внутренних дел» (Там же, стр. 70)

Первое место:

«Один преподаватель математики, послушный аракчеевским чиновникам, так, например, определил ги­потенузу: „Гипотенуза в прямоугольном треугольнике есть символ сретения правды и мира, правосудия и любви чрез ходатая бога и человеков, соединившего горнее с дольним, небесное с земным“ (цит. по Нечкина, М. В. Декабристы. — М., 1982. стр. 15).

Приз зрительских симпатий:

«Марта 11-го. <…> Благодарение создателю, сон был хорош от 1-го до 7-го [часа]. (Во сне виделся А. С. Танеев, показывающий мне указ об учреждении комитета для проверки действий Министерства народного просвещения относительно цензуры). Отправление желудка было в 11 ч. почти обыкновенное, ужинал в 9 ч. и на ночь лег спать в 11 ч., после большой усталости» (Дневник цензора А. И. Красовского, цит. по Жирков, Г. В. История цензуры в России XIX века, — СПб., 2000. С. 88.)

Вне конкурса:

Михаил Лемке отмечает, что по поводу пьесы «Боярин Федор Васильевич Басенок» и рецензии на нее в «Северной пчеле» император велел передать…

«Его Величество высочайше мне повелеть соизволил доложить Вашей Светлости, что вообще разбор театральных пьес должен относиться к похвале или умеренному осуждению сочинения и игры артистов, а не к истории, которую господин критик без всякой нужды присоединил к предмету, который из сферы чисто театральной выходить не должен» (Лемке, М. Николаевские жандармы и литература 1826-1855. — СПб, 1909. Стр. 141).

Кирилл Зубков, автор монографии «Просвещать и карать: функции цензуры в Российской империи середины XIX века» отмечает: «Литература не может находиться вне политики. Не в том смысле, что любой автор всегда преследует политические цели, а в том, что любое высказывание, становясь публичным, неизменно обретает политическое измерение, даже если представителям властей хотелось бы деполитизировать культурную сферу».

Ничего удивительного, что ответом ей стали запоминающиеся с первого раза строки вроде:

Печатай книги и брошюры,

Свободой пользуйся святой,

Без предварительной цензуры,

Но с предварительной тюрьмой» (1905 г.)

И не удивительно, что они выиграли у этой неповоротливой машины — но затем только, чтобы очень скоро перейти из одной цензуры в другую.