Пятничный фельетон: Оперные страсти

— Гарри, у меня к тебе дело! — спустя пару дней заявил с порога Альти, который светился от радости как фонарь на Бродвее.

— Ты после всего этого еще смеешь заходить в мой кабинет?! — рявкнул коллега. — Я после истории с этой Стаффорд видеть тебя здесь не желаю!

— Всего ничего прошло, а ты уже считаешь его своим. А ведь совсем недавно мы сидели в нем вместе, строили планы. Ты чуть не угостил меня виски… — быстро заговорил итальянец, но тотчас же прервался, видя, как багровеет лицо Гарри.

Нельзя сказать, что в своем гневе он был неискренен, хотя, может быть, чуть преувеличивал. В конце концов прошлая история завершилась благополучно, и их отношения имели шанс более-менее наладиться в ближайшие десять лет.

— Мне нужна двадцатка и твой фрак, — продолжил Альти, как будто ничего особенного не случилось.

— Если это на гробовщика и чтобы ты лежал в гробу не в одном исподнем — пожалуйста. В любом другом случае пошел вон отсюда!

— Верну двадцатку, верну фрак — и пятьдесят баксов сверху. Как тебе такое предложение? — итальянец умел уговаривать.

Гарри Мэтисон Ридж не был жадным человеком, но иногда алчность брала верх над его добродетельной душой. Обычно та сопротивлялась до последнего, но на рубеже около 35–40 долларов начинала медленно отступать, а при виде полтинника тотчас же обращалась в паническое бегство.

— Полтинник, говоришь? — переспросил Гарри. — Это меняет дело. Зачем тебе двадцатка и мой фрак?

— Профессиональная тайна, тебе ли не знать?

— Мне. К тебе сегодня заходил импресарио этого Каламартини, баса из оперы. Ты решился покорить оперные подмостки? У тебя получится, если будешь молчать.

— Все ты замечаешь, все ты знаешь, — заговорил Альти и все-таки решился рассказать о своем новом деле.

Франческо Каламартини обладал дивным басом — мощным, красивым, подвижным — да и сам он был, что называется, весьма недурен собой. На этом солнце мировой оперы было всего одно темное пятно размером с Юпитер — непреодолимая страсть к пьянству. Его импресарио прилагал неимоверные усилия, чтобы подопечный выходил на сцену более или менее трезвым, не пил реквизит во время спектакля и не промачивал свое золотое горло на репетициях. Когда на спектакле герцог Мантуанский заказывал una stanza e del vino — комнату с кроватью и вино — комната для него находилась, а вот вино по дороге на сцену таинственным образом исчезало. Каламартини после этого еще минут двадцать находился на публике и в сцене грозы угрожающе качался вместе с декорациями.

В общем, недели не проходило, чтобы в фальшивом клавире не обнаруживалась фляжка, а в шпаге Мефистофеля не было заполненной ромом рукояти.

Как назло аккурат перед дебютом его импресарио должен был отлучиться на день, а значит шансы петь на сухую у Каламартини отсутствовали.

— И тут он вспомнил про меня, предложил следить за этим выпивохой. Всего только и надо, чтобы он не налакался до чертей в этот прекрасный вечер. По крайней мере, он не должен делать этого до окончания концерта. Вот за этим мне и нужен фрак: как вот в этом показаться в театре? — он провел руками по изношенному пиджаку. За это дело мне пообещали две сотни, представляешь? — две сотни!

— Деньги вперед, — протянул руку Гарри. — Это мой единственный приличный костюм. Если ты…

— Единственный — да. Приличный… — запнулся на полуслове Альти, сочтя неуместным продолжать. — Нет пока денег, завтра утром должны отдать. Как раз импресарио вернется и…

— Если что пойдет не так, Рико, — протянул двадцать долларов Ридж. — Если что случится, я тебя зарежу как дон Хозе свою Кармен. Надеюсь, ты слышал об этой печальной истории?

— Тореадор, смеле-е-е-е в бой! — затянул красивым, но насквозь фальшивым голосом итальянец.

Гарри угрожающе поднялся из-за стола во весь свой рост и Альти счел за благо побыстрее дать деру из кабинета, захватив видавший виды — но все-таки фрак.

Спустя час он стоял у дверей грим-уборной выдающегося певца и дожидался его прихода. Черный грачевый фрак оказался вполне уместен, но брюки почти что полностью закрывали ботинки, а полы пиджака только что не смахивали пыль с ковров.

— Вы, должно быть, господин Альти? — прозвучал крепкий низкий голос. — Мне говорили о вас.

— Да, синьор Каламартини, — расплылся в улыбке неаполитанец. — Я на сегодня ваш телохранитель.

— Ну что ж, отлично. Надеюсь, мы сработаемся. За чаевыми не заржавеет, — кивнул бас. — Вы не знаете, куда подевался мой аккомпаниатор? Минуту назад его видел.

— Сей момент! — на ходу бросил Альти, вылетая из гримерки и не слыша, как за ним закрылся замок.

Спустя минуту он вновь стоял возле грим-уборной известного баса и яростно колотил в дверь кулаком, извергая все богатства идиоматики великого и могучего языка Данте и Петрарки. Когда предприятие не увенчалось успехом, Энрико одолжил у хористки шпильку и принялся ковыряться в замке. Это оказалось не только верным, но и весьма своевременным решением: дверь открылась аккурат в тот момент, когда певец наливал из клавира «Риголетто» стопку джина. Детектив кинулся наперерез с яростью человека, который рискует жизнью и двумя сотнями долларов — и успел схватить рюмку, когда та была уже у самого рта.

Бас изверг в адрес недремлющего Аргуса проклятья; тот был не менее красноречив в своем ответе. Когда оба чуть подостыли, Каламартини вернулся к гримерному столику, а детектив расположился напротив, так что в отражении большого зеркала мог видеть все происходящее.

Певец недовольно хмурился, сквозь зубы произносил слова, которые мы не вправе приводить здесь, и сверкал ослепительными белками глаз. Альти показывал всем видом полнейшее равнодушие ко всем этим знакам внимания и демонстративно игнорировал все отборные красоты речи.

— Ну хотя бы рюмку! — возопил бас. — Мне надо промочить горло, чтобы связки работали. Я без этого петь не могу, голос не звучит.

— Нет, — тут же ответил детектив.

— Сколько? — продолжал упорствовать Каламартини.

— Что сколько?

— Сколько эта скотина заплатила?

— Какая скотина? — попытался прикинуться дураком Энрико.

— Джеллини, мой импресарио — какая тут еще найдется скотина?!

Альти покачал головой, словно не хотел выдавать профессиональной тайны, но все-таки признался: «две сотни».

— Недорого ценит он меня! — прозвучал раскатистый бас. Каламартини полез в кошелек. — Черт, у меня только сотня есть при себе, — огрызнулся он. — Давай так: я тебе сотню, а ты мне рюмку даешь пропустить? А? Как?

Сначала Альти хотел согласиться. Почему бы и нет? — тут же двойная выгода получается. Сначала сотня от Каламартини — от одной рюмки с ним ничего не сделается — а потом две сотни от Джеллини. Плохо что ли? — задался он вопросом — и тут же сам себе ответил: плохо. Очень плохо, хуже не придумаешь. Если что пойдет не так — а что угодно может пойти не так — никаких двух сотен ему не видать. Значит только сотня — и то половину придется отдать этому родному брату заборной штакетины Гарри Мэтисону Риджу.

Элементарно может случиться, что с первой же рюмки прославленный бас и пьяница Франческо Каламартини совершенно окосеет и не сможет на сцене издать ни ноты. А может быть, что он раззадорится и, откинув охранника могучей правой рукой, левой продолжит наливать себе вторую и третью рюмку. Кто угодно из окружающих может наябедничать импресарио, что в этот вечер от его подопечного несло спиртным. И даже сам Каламартини вполне мог бы в припадке пьяной откровенности растрепать все про эту сделку. Тогда прощай гонорар…

— Нет, — повторил Альти и бас, вновь что-то буркнув под нос, занялся пудрой и эфиром.

Тем временем прозвучал первый звонок, вскоре послышался и второй. Певец даже виду не подал, что он еще на что-то надеется. Когда дали третий сигнал, бас поднялся из кресла и с хитрым прищуром сказал «Пора». Энрико на всякий случай решился его проводить, не без оснований подозревая, что между грим-уборной и сценой боги поместили заначку. Однако нет — ни на секунду певец нигде не задержался, а дойдя до кулис, повернулся к детективу.

— Я вам крайне признателен, синьор… Простите, как вас зовут?

— Альти, маэстро. Энрико Альти, — покраснел от смущения телохранитель.

— Очень рад, что вы сегодня были со мной. Позвольте пожать вашу руку, — неожиданно вежливо сказал Каламартини, протягивая ладонь.

— Ну что вы, я только исполнял свой… — ответил Альти и, не успев договорить, понял, что железная хватка, натренированная 88 клавишами рояля, ведет его на сцену.

Дальнейшее было как в тумане. Энергичным жестом Каламартини оборвал восторженные крики публики и сказал что-то вроде «Первый номер нашей программы — выступление господина Энрико Альти. Куплеты Эскамильо. Прошу вас, маэстро…»

Деваться было некуда: когда он опомнился, оркестр уже заканчивал проигрыш. Детектив вспомнил, как пели раньше на улицах Неаполя, как сам он по ночам исполнял серенады под окнами… Одним словом, он набрал побольше воздуха в легкие, отворил рот, опустив пониже гортань — и запел.

Утром следующего дня, когда Гарри на минуту вышел из кабинета, Альти заглянул к нему. Небрежно засунув фрак в гардероб, он развалился в кресле и хотел опрокинуть бокал чужого виски. Однако он вспомнил, что это канадская бурда, а потому это действительно тот случай, когда алкоголь вреден для здоровья. Гарри скоро вернулся и не без удовольствия прямо с порога ехидно спросил, как все прошло. Он уже слышал о вчерашнем дебюте коллеги и живо поинтересовался насчет денег.

— Вот твоя двадцатка, Гарри! — гордо протянул деньги итальянец. — Извини, полтинник отдать не могу: импресарио рвал и метал, ни о какой оплате и речи не шло.

Альти начал медленно и незаметно идти к выходу, приговаривая: «Да, вот такой вот дебют вышел… Хороший театр, ничего не скажешь… да… Так что не обессудь, Гарри… твой фрак…»

Последние слова он произнес прямо у выхода и тут же юркнул в двери, пока Гарри не успел заметить, что вчера вечером благодарная публика навечно превратила его единственный фрак в овощной салат.