Мрачная утопия перонизма. Часть 7
Если в экономике перонизм строил социалистический государственный капитализм, активно создавал убыточные государственные компании и финансировал их за счет обираемых предпринимателей, то в социальной политике он прибег к не менее разрушительным действиям. Аргентина оказалась полем для левацких социальных экспериментов. Для левого популиста классовая ненависть — это топливо, разжигающее костер непрекращающейся борьбы. Перон сознательно расколол страну надвое. Перонизм это сознательное углубление пропасти между «дескамисадос» (безрубашечниками, пролетариями) и остальной частью аргентинского общества.
Культивирование образа врага в лице «жирных коров олигархии» стало основой режима Перона. Перонистская система плодила иждивенцев, убеждённых, что государство им что-то должно просто потому, что они являются неимущими, чтоб можно отобрать деньги и имущество у одного гражданина, чтобы отдать другому. Профсоюзы из органов защиты прав трудящихся превратились в отряды штурмовиков и одновременно в бюрократические машины по личному обогащению их вождей. Доступ к социальным благам (распределяемые государством квартиры, больницы, вознаграждения) определялся не реальными заслугами или крайней нуждой, а наличием «правильного» мировоззрения и степенью лояльности вождю. Это развратило аргентинское общество, приучив его к мысли, что политическая преданность важнее труда и таланта.
Тяжёлый удар был нанесён по институту семьи, который консерваторы считают основой государства. Выхолащивалось содержание образования, его заменяла пропаганда (вспомним аргентинские школьные учебники с портретами Перона и Эвиты, где их сравнивали с Христом и Богородицей), внедрение тотального контроля государственных и партийных органов над детскими и молодежными организациями — всё это стремилось сформировать лояльность ребёнка, подчинить его влиянию государства, а не семьи. Свобода разводов и либерализация нравов, подававшиеся как достижение в защите прав женщин, на деле служили атомизации общества, которым в таком состоянии легче манипулировать.
Перон любил называть свою систему «хустисиализмом» и противопоставлять её как «дикому капитализму», так и «атеистическому коммунизму». На бумаге это должно было выглядеть как реализация католического социального учения — гармоничное сотрудничество труда и капитала под патронажем справедливого государства. В действительности перонистский корпоративизм стал инструментом порабощения личности безликим коллективом, управляемым «непогрешимыми» вождями. Консерватор чтит органическое общество, в котором гильдии, общины, приходы и профессиональные союзы возникают естественным путем, отражая реальные нужды людей и ограничивая произвол верховной власти, а не создаются государством, для управления народными массами. Перонизм строя свой «корпоративизм», создав жёсткую вертикаль, где все «корпорации» были не добровольными объединениями, а принудительными государственными структурами, служившими единственной цели — контролю над обществом и мобилизации ресурсов в пользу укрепления режима Перона.
Этот строй стал тюрьмой для деловой инициативы. Любое решение предпринимателя — от открытия нового цеха до смены поставщика — упиралось в стену чиновничьих разрешений и совершенно не скрываемого профсоюзного рэкета. Такой гнёт убил дух свободного предпринимательства, который до этого сделал Аргентину процветающей. Предприниматели, вместо того чтобы конкурировать на рынке, интриговали в кабинетах чиновников, выпрашивали льготы и подачки, чтобы выжить. Рынок сменился системой покровительства и коррупции, что является неотъемлемым свойством социалистической экономики: когда всем руководит чиновник, взятка или блат становятся обязательными, чтобы хоть как-то работать.
Фундамент перонистского корпоративизма был заложен сразу после его прихода к власти. Закон о профессиональных ассоциациях 1945 года ввёл принцип монопольного представительства интересов трубящихся: в каждой отрасли мог существовать только один профсоюз, признанный государством, и он получал исключительное право вести переговоры и подписывать коллективные договоры. Остальные профсоюзы, независимые или оппозиционные, объявлялись вне закона. При этом перонистский профсоюз не был выразителем интересов рабочих. Его руководство назначалось или утверждалось государственными органами, а сама организация была интегрирована в вертикаль власти перонистской партии. Рабочий не вступал в профсоюз добровольно — он автоматически становился его членом, а членские взносы вычитались из зарплаты в обязательном порядке. Отказ от участия в деятельности профсоюза или, того хуже, попытка создать альтернативное объединение трактовались как антигосударственная деятельность.
Аналогичная процедура была проделана с предпринимателями. Все деловые ассоциации были поставлены под контроль государства, а затем сведены в единую Всеобщую экономическую конфедерацию Аргентины (CGE), чьё руководство также назначалось властями. Частные предприниматели, пытавшиеся сохранить независимость, подвергались экономическому удушению: им отказывали в кредитах, в импортных лицензиях, в доступе к государственным заказам. В итоге за столом переговоров по любой отрасли сидели три стороны: представитель государства (обычно чиновник министерства труда или функционер Перонистской партии), представитель «трудящихся» (профсоюзный босс, также функционер Перонистской партии) и представитель «капитала» (назначенный государством делегат от CGE, также часто функционер Перонистской партии). Никакого конфликта интересов на этих переговорах не предполагалось: все трое были частью одной властной пирамиды, и итоговое решение диктовалось политической волей вождя, а не экономической логикой.
В такой системе нет «социального партнёрства», но лишь гротескная пародия на реальный европейский корпоративизм Средневековья, с живыми корпорациями и постоянными конфликтами между ними в защите своих интересов. Реально действующая такая система требует свободы сторон: рабочий имеет право сказать «нет» и уйти в другой профсоюз, предприниматель — закрыть свое дело или перевести его в иную юрисдикцию, сократить или расширить число наемных рабочих, или объём инвестиций. Перонистская система лишала обе стороны этого права. Забастовка, не санкционированная профсоюзным начальством, объявлялась незаконной; её участники подлежали увольнению и аресту. С другой стороны, предприниматель, недовольный условиями, навязанными коллективным договором, не мог ни уволить лишних работников, ни изменить технологию, ни снизить издержки без согласия профсоюза. Такое согласие профсоюз, разумеется, никогда не давал. Обе стороны были прикованы друг к другу государственной цепью, и единственным арбитром в их споре выступал чиновник, заинтересованный исключительно в сохранении политической стабильности и личном, коррупционном обогащении.
Экономические последствия такого устройства оказались смертельны для Аргентины. Рынок труда стагнировал. Предприятие, однажды нанявшее работника, не могло его уволить, даже при падении спроса или функциональной ненужности сотрудника. Штаты государственных компаний раздувались, финансирование определялось не экономической эффективностью, а вовлеченностью в пропагандистские проекты «величия Аргентины». Железные дороги, топливо, телефонная сеть — все эти отрасли превратились в заповедники скрытой безработицы, где люди числились, но не работали.
Производительность труда катастрофически рухнула, зато профсоюзные боссы отчитывались о «полной занятости» и получали членские взносы с раздутых штатов. Предприниматель, лишённый права управлять собственным делом, переставал быть предпринимателем в классическом смысле этого слова. Его задача сводилась не к достижению прибыли через инновации и эффективность, а к налаживанию отношений с профсоюзным комитетом и министерским чиновником. Рынок сменился путанным лабиринтом согласований, где успех зависел не от компетенции, а от близости к власти и демонстрируемой лояльности.
Перонистская корпоративная система неизбежно порождала чудовищную коррупцию. Предприниматели платили откаты за подписание коллективных договоров, за разрешение на сокращение штата, за получение кредита, или за доступ к лицензиям на импорт. Взятка стала единственной работающей формой заставляющей экономику работать в системе, где цены и условия были заданы государством. Коррупция не была случайным побочным эффектом — она была заложена в саму архитектуру корпоративизма, где государство обладало монополией на распределение благ.
Идеологическим прикрытием этого порабощения служила демагогия о «третьем пути» и о «преодолении классовой борьбы». Перонизм же лишь разжигал классовую борьбу, тем что говорил о защите интересов бедняков, и о необходимости богатых людей заплатить за свое богатство. При это классовый конфликт скрывался под маской «согласия». В Аргентине сформировалось ощущение того, что решать социальные вопросы можно только через политическое давление на участников конфликта и только при участии государства. После падения Перона в 1955 году искусственная конструкция корпоративизма немедленно рухнула, но её обломки — профсоюзная мафия, привычка к административному решению экономических споров, недоверие между трудом и капиталом — остались в аргентинской политической культуре до наших дней, делая невозможным построение свободного и процветающего общества.
