22 апреля 2023 года я выпустил книгу «Краткий курс истории России. 862-1917». Она распространяется совершенно бесплатно, так как я считаю, что такая книга должна быть доступна каждому патриоту России, каждому русскому человеку. Всю работу я проделал безвозмездно. Эта книга не является чьим-то заказом, она следствие реализации моего давнего желания дать простую и понятную историю России написанную с консервативных позиций, в которой были бы доступно объяснены те факты, что обычно являются предметом спекуляций и даже клеветы.

Работа над книгой заняла много времени и сил, но я удовлетворён полученным результатом и считаю, что мой учебник русской истории принесёт немало пользы. Поэтому я буду крайне признателен, если читатели отблагодарят меня за проделанную немалую работу либо подпиской, либо переводом:

5484 7700 1046 1608 (банк СБЕР).

И также рекомендую читателям мою новую книгу «Российская империя на пути к европейской гегемонии».

Если в экономике перонизм строил социалистический государственный капитализм, активно создавал убыточные государственные компании и финансировал их за счет обираемых предпринимателей, то в социальной политике он прибег к не менее разрушительным действиям. Аргентина оказалась полем для левацких социальных экспериментов. Для левого популиста классовая ненависть — это топливо, разжигающее костер непрекращающейся борьбы. Перон сознательно расколол страну надвое. Перонизм это сознательное углубление пропасти между «дескамисадос» (безрубашечниками, пролетариями) и остальной частью аргентинского общества.

Культивирование образа врага в лице «жирных коров олигархии» стало основой режима Перона. Перонистская система плодила иждивенцев, убеждённых, что государство им что-то должно просто потому, что они являются неимущими, чтоб можно отобрать деньги и имущество у одного гражданина, чтобы отдать другому. Профсоюзы из органов защиты прав трудящихся превратились в отряды штурмовиков и одновременно в бюрократические машины по личному обогащению их вождей. Доступ к социальным благам (распределяемые государством квартиры, больницы, вознаграждения) определялся не реальными заслугами или крайней нуждой, а наличием «правильного» мировоззрения и степенью лояльности вождю. Это развратило аргентинское общество, приучив его к мысли, что политическая преданность важнее труда и таланта.

Тяжёлый удар был нанесён по институту семьи, который консерваторы считают основой государства. Выхолащивалось содержание образования, его заменяла пропаганда (вспомним аргентинские школьные учебники с портретами Перона и Эвиты, где их сравнивали с Христом и Богородицей), внедрение тотального контроля государственных и партийных органов над детскими и молодежными организациями — всё это стремилось сформировать лояльность ребёнка, подчинить его влиянию государства, а не семьи. Свобода разводов и либерализация нравов, подававшиеся как достижение в защите прав женщин, на деле служили атомизации общества, которым в таком состоянии легче манипулировать.

Перон любил называть свою систему «хустисиализмом» и противопоставлять её как «дикому капитализму», так и «атеистическому коммунизму». На бумаге это должно было выглядеть как реализация католического социального учения — гармоничное сотрудничество труда и капитала под патронажем справедливого государства. В действительности перонистский корпоративизм стал инструментом порабощения личности безликим коллективом, управляемым «непогрешимыми» вождями. Консерватор чтит органическое общество, в котором гильдии, общины, приходы и профессиональные союзы возникают естественным путем, отражая реальные нужды людей и ограничивая произвол верховной власти, а не создаются государством, для управления народными массами. Перонизм строя свой «корпоративизм», создав жёсткую вертикаль, где все «корпорации» были не добровольными объединениями, а принудительными государственными структурами, служившими единственной цели — контролю над обществом и мобилизации ресурсов в пользу укрепления режима Перона.

Этот строй стал тюрьмой для деловой инициативы. Любое решение предпринимателя — от открытия нового цеха до смены поставщика — упиралось в стену чиновничьих разрешений и совершенно не скрываемого профсоюзного рэкета. Такой гнёт убил дух свободного предпринимательства, который до этого сделал Аргентину процветающей. Предприниматели, вместо того чтобы конкурировать на рынке, интриговали в кабинетах чиновников, выпрашивали льготы и подачки, чтобы выжить. Рынок сменился системой покровительства и коррупции, что является неотъемлемым свойством социалистической экономики: когда всем руководит чиновник, взятка или блат становятся обязательными, чтобы хоть как-то работать.

Фундамент перонистского корпоративизма был заложен сразу после его прихода к власти. Закон о профессиональных ассоциациях 1945 года ввёл принцип монопольного представительства интересов трубящихся: в каждой отрасли мог существовать только один профсоюз, признанный государством, и он получал исключительное право вести переговоры и подписывать коллективные договоры. Остальные профсоюзы, независимые или оппозиционные, объявлялись вне закона. При этом перонистский профсоюз не был выразителем интересов рабочих. Его руководство назначалось или утверждалось государственными органами, а сама организация была интегрирована в вертикаль власти перонистской партии. Рабочий не вступал в профсоюз добровольно — он автоматически становился его членом, а членские взносы вычитались из зарплаты в обязательном порядке. Отказ от участия в деятельности профсоюза или, того хуже, попытка создать альтернативное объединение трактовались как антигосударственная деятельность.

Аналогичная процедура была проделана с предпринимателями. Все деловые ассоциации были поставлены под контроль государства, а затем сведены в единую Всеобщую экономическую конфедерацию Аргентины (CGE), чьё руководство также назначалось властями. Частные предприниматели, пытавшиеся сохранить независимость, подвергались экономическому удушению: им отказывали в кредитах, в импортных лицензиях, в доступе к государственным заказам. В итоге за столом переговоров по любой отрасли сидели три стороны: представитель государства (обычно чиновник министерства труда или функционер Перонистской партии), представитель «трудящихся» (профсоюзный босс, также функционер Перонистской партии) и представитель «капитала» (назначенный государством делегат от CGE, также часто функционер Перонистской партии). Никакого конфликта интересов на этих переговорах не предполагалось: все трое были частью одной властной пирамиды, и итоговое решение диктовалось политической волей вождя, а не экономической логикой.

В такой системе нет «социального партнёрства», но лишь гротескная пародия на реальный европейский корпоративизм Средневековья, с живыми корпорациями и постоянными конфликтами между ними в защите своих интересов. Реально действующая такая система требует свободы сторон: рабочий имеет право сказать «нет» и уйти в другой профсоюз, предприниматель — закрыть свое дело или перевести его в иную юрисдикцию, сократить или расширить число наемных рабочих, или объём инвестиций. Перонистская система лишала обе стороны этого права. Забастовка, не санкционированная профсоюзным начальством, объявлялась незаконной; её участники подлежали увольнению и аресту. С другой стороны, предприниматель, недовольный условиями, навязанными коллективным договором, не мог ни уволить лишних работников, ни изменить технологию, ни снизить издержки без согласия профсоюза. Такое согласие профсоюз, разумеется, никогда не давал. Обе стороны были прикованы друг к другу государственной цепью, и единственным арбитром в их споре выступал чиновник, заинтересованный исключительно в сохранении политической стабильности и личном, коррупционном обогащении.

Экономические последствия такого устройства оказались смертельны для Аргентины. Рынок труда стагнировал. Предприятие, однажды нанявшее работника, не могло его уволить, даже при падении спроса или функциональной ненужности сотрудника. Штаты государственных компаний раздувались, финансирование определялось не экономической эффективностью, а вовлеченностью в пропагандистские проекты «величия Аргентины». Железные дороги, топливо, телефонная сеть — все эти отрасли превратились в заповедники скрытой безработицы, где люди числились, но не работали.

Производительность труда катастрофически рухнула, зато профсоюзные боссы отчитывались о «полной занятости» и получали членские взносы с раздутых штатов. Предприниматель, лишённый права управлять собственным делом, переставал быть предпринимателем в классическом смысле этого слова. Его задача сводилась не к достижению прибыли через инновации и эффективность, а к налаживанию отношений с профсоюзным комитетом и министерским чиновником. Рынок сменился путанным лабиринтом согласований, где успех зависел не от компетенции, а от близости к власти и демонстрируемой лояльности.

Перонистская корпоративная система неизбежно порождала чудовищную коррупцию. Предприниматели платили откаты за подписание коллективных договоров, за разрешение на сокращение штата, за получение кредита, или за доступ к лицензиям на импорт. Взятка стала единственной работающей формой заставляющей экономику работать в системе, где цены и условия были заданы государством. Коррупция не была случайным побочным эффектом — она была заложена в саму архитектуру корпоративизма, где государство обладало монополией на распределение благ.

Идеологическим прикрытием этого порабощения служила демагогия о «третьем пути» и о «преодолении классовой борьбы». Перонизм же лишь разжигал классовую борьбу, тем что говорил о защите интересов бедняков, и о необходимости богатых людей заплатить за свое богатство. При это классовый конфликт скрывался под маской «согласия». В Аргентине сформировалось ощущение того, что решать социальные вопросы можно только через политическое давление на участников конфликта и только при участии государства. После падения Перона в 1955 году искусственная конструкция корпоративизма немедленно рухнула, но её обломки — профсоюзная мафия, привычка к административному решению экономических споров, недоверие между трудом и капиталом — остались в аргентинской политической культуре до наших дней, делая невозможным построение свободного и процветающего общества.

Перонизм, подобно СССР и Гитлеровской Германии испытывал потребность доказывать своё величие грандиозными стройками и технологическими рывками, объявляя это достижением своей экономической системы, невозможной для частного капитала. Поэтому режим Перона затеял ряд амбициозных проектов, призванных, как утверждала пропаганда, превратить Аргентину в передовую индустриальную державу. Авиастроение и атомная энергетика стали двумя главными символами этого «рывка». Но в реальности оба направления обернулись колоссальным разбазариванием ресурсов, огромным источником коррупции и в итоге не дали Аргентине ничего, кроме несбывшихся надежд и выброшенных на ветер миллиардов.

Авиационная программа была начата еще до Перона, но именно при нем она разрослась до масштабов национального проекта. Ещё в 1927 году в Кордове был основан Аэротехнический институт, позже ставший Военным авиационным заводом (Fábrica Militar de Aviones). К середине 1940-х годов предприятие выпускало простые учебные и лёгкие боевые самолёты, в основном по зарубежным лицензиям или с использованием иностранных комплектующих. Это был нормальный путь развития, естественный для страны, в которой совсем недавно не было никакой промышленности. Постепенно за легкими самолетами последовали бы более сложные модели, которые были бы востребованы на рынке (именно этим путем шел Китай во время реформ 1980–2000 годов). Перонистское руководство решило, что Аргентина способна совершить рывок в число великих авиационных держав, создав реактивную авиацию на собственной технологической базе.

Для реализации этой авантюры в страну были привлечены немецкие инженеры, оставшиеся не у дел после крушения Третьего рейха. Самой заметной фигурой стал Курт Танк — конструктор фирмы «Фокке-Вульф», создатель знаменитого FW-190. Ему и его коллегам были предоставлены контракты, жильё, лаборатории и щедрое финансирование на разработку реактивного истребителя Pulqui II. На бумаге проект выглядел впечатляюще: Аргентина должна была стать первой страной Латинской Америки и одной из немногих в мире, обладающих собственной реактивной авиацией. Пропаганда вновь воспевала Перона как творца новой аргентинской экономики.

Но вышло совсем иное — Pulqui II, совершивший первый полёт в 1950 году, страдал от множества конструктивных дефектов. Из-за отсутствия современного оборудования на аргентинских предприятиях, изготовление самолета в значительной степени опиралось на ручную работу, и изготовление даже прототипов было крайне трудоемким процессом. Президент Перон предполагал, что результатом создания авиационного завода в Аргентине станет внедрение стандартов производства, сопоставимых с мировыми производственными предприятиями. Однако Танк пришел к выводу, что аргентинская промышленность просто неспособна производить такую технику серийно, и полагался на изготовленные вручную образцы.

Когда было объявлено о начале работы над проектом, ряд иностранных покупателей выразили заинтересованность в Pulqui II, включая Нидерланды и Египет, но отсутствие четкого обязательства по серийному производству препятствовало экспортным продажам, и обе страны в конечном итоге остановились на других истребителях. Доводка конструкции самолета требовала времени, денег и квалифицированных кадров, которых в стране просто не было. Производственная база завода в Кордове была не готова к серийному выпуску столь сложной техники, значительную часть компонентов всё равно приходилось закупать за рубежом, сводя на нет идею технологической независимости. Огромные бюджетные вливания, исчислявшиеся миллионами долларов, были растрачены, без какого-либо результата, а на выходе не оказалось ни боеспособного самолёта, ни технологий, которые можно было бы применить в гражданской авиации.

Серьезные экономические проблемы привели к тому, что в 1951 году правительство Перона использовало Fábrica Militar de Aviones для производства автомобилей, грузовиков и мотоциклов. В 1953 году, после нескольких аварий и крайне неудачных испытаний, приведших к гибели летчика-испытателя и управляемого им прототипа, программа Pulqui II была заморожена. В 1955 году, после свержения Перона, её закрыли окончательно в связи с полным отсутствием перспектив. Аргентина осталась без реактивной авиации, но с огромными дырами в бюджете. Курт Танк покинул страну. Единственным результатом авиационной авантюры Перона стал опыт, усвоенный местными элитами: государство способно строить заводы и нанимать иностранных специалистов, но не способно своими директивами заменить рынок, конкуренцию и постепенное накопление компетенций.

Атомная программа развивалась по сходному сценарию, хотя её последствия оказались более долгоиграющими. В 1950 году, на волне увлечения «мирным атомом», охватившей тогда весь мир, Перон создал Национальную комиссию по атомной энергии (CNEA) и объявил о намерении Аргентины стать зачинателем и лидером ядерной энергетики в Латинской Америке. Заявления были под стать другим мегапроектам перонизма: утверждалось, что страна не будет зависеть ни от США, ни от СССР, а пойдёт своим особым путём.

Ключевой фигурой атомного проекта стал австрийский физик Рональд Рихтер, который через своего знакомого Курта Танка связался с Пероном и убедил его в том, что способен осуществить управляемую термоядерную реакцию — задача, над которой безуспешно работали (и продолжают работать по сей день) ведущие лаборатории мира. Независимая экспертная комиссия, организованная Пероном, признала исследования Рихтера ложными. Но президент Аргентины проигнорировал выводы ученых.

Рихтеру был выделен остров Хуэмуль на озере Науэль-Уапи, где в обстановке строжайшей секретности он построил лабораторию. В 1951 году Перон лично объявил всему миру о сенсации: Аргентина первой достигла управляемой термоядерной реакции. Сообщение вызвало кратковременный фурор, вскоре сменившийся скепсисом. Информации было мало: никаких статей по этой теме опубликовано не было, и в течение следующего года ряд иностранных журналистов посетили Хуэмуль, но им было отказано в доступе в здания лаборатории. После усиления давления со стороны мировой общественности Перон организовал группу для расследования заявлений Рихтера и получения отдельных отчетов, все из которых были отрицательными. Попытки повторить эксперимент Рихтера также оказался отрицательным, и проект был прекращен в 1952 году.

После разоблачения Рихтера аргентинская атомная программа не была закрыта, а переориентировалась на более реальные задачи. Уже после Перона Аргентина действительно построила несколько исследовательских и энергетических реакторов, но все они были созданы с опорой на иностранные технологии. В 1953 г. в Аргентине начались работы по промышленной добыче урана. За 1958–1972 гг. были введены в эксплуатацию четыре исследовательских реактора, один из которых был импортирован из США, остальные сконструированы и построены собственными силами. В 1969 г. в Эсейсе, в 40 км от столицы Аргентины Буэнос-Айреса, была пущена лабораторная установка по радиохимической переработке облученного ядерного топлива, но в 1973 г. после выделения ок. 1 кг плутония она была демонтирована. В 1974 г. в Лиме, в 100 км к северу от Буэнос-Айреса, была пущена первая атомная электростанция (АЭС) «Атуча-1», построенная при помощи немецкой компании «Сименс». АЭС была создана на основе тяжеловодного реактора на природном уране электрической мощностью 357 МВт.

Но все эти достижения не были достижениями Перона. Мощный импульс ядерная программа Аргентины получила в результате прихода к власти в 1976 г. военного правительства во главе с генералом Х. Редондо. По мнению руководства страны, реализация ядерной программы должна была не только повысить престиж Аргентины, но и обеспечить национальную безопасность в условиях борьбы с Бразилией за региональное лидерство.

В 1982 г. после поражения страны в вооруженном конфликте с Великобританией из-за Фолклендских островов в Аргентине военные были отстранены от власти. С приходом гражданской администрации во главе с президентом Р. Альфонсина ядерная программа страны была передана под гражданский контроль, а ее финансирование было значительно сокращено. К середине 1990-х гг. была свернута значительная часть проводимых НИОКР. В 1989 г. был остановлен опытный завод по обогащению урана, а в 1990 г. были заморожены работы по созданию полупромышленной установки по переработке ядерного топлива в Эсейсе. По некоторым оценкам, на момент закрытия военно-ядерной программы Аргентина находилась на грани достижения технологического потенциала создания ядерного оружия.

Инфляция: гибель народных сбережений

Если аграрная и торговая политика перонизма разрушали производство и рынок, то финансовая политика нанесла удар по основе экономики — деньгам и доверию населения к национальной валюте. Стабильная денежная система страны — это не просто эквивалент обмена, но по-настоящему фундамент общественного порядка и стабильности. Деньги — это гарантия, которую государство даёт человеку, говоря ему: твой труд и твоя бережливость будут сохранены и вознаграждены. Перонизм превратил эти гарантии в инструмент грандиозного обмана, и последствия этого сказываются в Аргентине до сих пор.

Первым шагом к финансовой катастрофе стала национализация Центрального банка в 1946 году. До Перона Аргентина обладала относительно независимым эмиссионным институтом, который обладая свободой в определении эмиссионной политики ограничивал аппетиты правительства, которое всегда будет стремиться к получению как можно большего объема денег на собственные расходы. Центральный банк был создан в 1935 году капитал в нем принадлежал государству (50%) и частным банкам (50%), а в совете директоров были представлены государственные структуры, частные национальные банки, а также иностранные банки и различные экономические группы, существовавшие в Аргентине.

Эта концепция была создана аргентинским экономистом Раулем Пребишем, занимавшемся исследованием экономики развивающихся стран. Он считал, что центральный банк должен обладать достаточной институциональной самостоятельностью и одновременно быть встроенным в экономическую систему страны. Пребиш исходил из того факта, что Аргентина была экспортной экономикой, поэтому попытка полностью изолировать денежную систему страны от внешней торговли была невозможна.

Задача Центрального банка заключалась в том, чтобы смягчить последствия влияния внешнего фактора (экономических кризисов, изменения цен) на экономику страны. Когда экспортные доходы росли, Центральный банк аккумулировал валютные резервы. Когда происходило сокращение внешнего спроса, финансовая система получала вливания из созданных ранее резервов. Таким образом, Центральный банк превратил денежную систему в инструмент макроэкономической стабилизации. До прихода к власти Перона это работало весьма эффективно, хотя и власти Аргентины и, особенно, левые политические силы, стремились к получению контроля над эмиссией, ради неограниченных расходов.

В 1946 году президент Аргентины Эльдемиро Фаррель, который выдвинул во власть Перона и оставался у власти последние месяцы, национализировал Центральный банк. В том же году Перон, заняв пост президента, стал также президентом Центрального банка. Планы перонистов по экономическому переустройству Аргентины, требовали огромных средств и полного контроля государства над эмиссией и ключевой ставкой. В условиях существования независимого Центрального банка, реализовать эти планы было невозможно.

Поэтому Перон превратил Центральный банк в обычную государственную структуру. Он стал одним из инструментов государственной экономической политики. Банковский кредит начали активно направлять в отрасли, которые власти объявляли приоритетными. Государство стремилось использовать финансовую систему для форсированной индустриализации и увеличения занятости. Фактически это было копирование элементов коммунистической экономики, уже существовавшей в СССР, и одновременно было похоже на экономическую политику нацистской Германии.

В результате Центральный банк оказался тесно связан с системой государственного кредитного планирования. Это имело двойственный эффект. С одной стороны, государство получило возможность мобилизовать финансовые ресурсы для инвестиций в промышленность и социальных расходов. С другой стороны, произошло размывание границы между денежной политикой и государственной политикой. Центральный банк стал одним из механизмов финансирования государства. К тому же, мобилизация финансовых ресурсов для инвестиций в промышленность оказалась неэффективной, как и любая административная модель управления экономикой, а средства, пущенные на социальные программы, были просто потрачены и расхищены, не приведя к увеличению человеческого капитала и уровня жизни населения страны.

Отныне не существовало никаких институциональных барьеров для того, чтобы на полню мощность включить печатный станок, изготавливающий не обеспеченные ничем денежные купюры. Любой расход властей, любой щедрый социальный проект, любое повышение зарплат государственным служащим можно было профинансировать простым приказом правительства. Власти больше не нуждались в необходимости зарабатывать деньги, не зависели от налогов (которые зависели от роста экономики), не были вынуждены экономить. Они просто приказывали напечатать еще больше денег. В Аргентине по словам Перона началась эпоха «суверенных денег», которая стала эпохой безответственности и инфляции.

Аргентина вышла из Второй мировой войны с рекордными золотовалютными резервами, накопленными за годы поставок продовольствия воюющим державам. Эти резервы создавали у перонистов иллюзию прочности. Но эти ресурсы были растрачены очень быстро: на бессмысленный выкуп иностранных активов в государственную собственность, на национализацию убыточных предприятий, на социальные расходы. Параллельно заработал IAPI, выкачивавший прибыль из аграрного сектора. Пока мировые цены на зерно и мясо оставались высокими, этот механизм давал приток валюты, покрывавший эмиссию.

Но структурная слабость такой системы была заложена в нее с самого начала. Рост денежной массы многократно обгонял рост реального производства. Количество песо в обращении увеличивалось на десятки процентов в год, в то время как аграрный сектор, из которого выкачивали ресурсы, стагнировал, а новые промышленные предприятия, созданные под перонистские идеи протекционизма, производили мало конкурентоспособной продукции и возлагали свои убытки на бюджет государства. Объем товарного производства почти не рос, а денег становилось всё больше. По логике экономики это неизбежно должно было привести к росту цен или дефициту товаров. Именно такая ситуация складывалась в СССР в 1970–1980 годы, доведя государственную плановую экономику до краха.

И здесь перонизм применил те же самые методы, что использовались в СССР: административную борьбу с инфляцией. Были введены максимумы цен на основные продукты, арендную плату, тарифы. Пероновская пропаганда заявляла народу: «Мы обуздали алчность спекулянтов!» Но подавленная административными мерами инфляция никогда не исчезает — она переходит в дефицит и формирует чёрный рынок. Полки аргентинских магазинов начали пустеть.

Производители, не имея возможности продавать товар по экономически обоснованной цене, либо сворачивали производство, либо уводили его в тень. Крестьяне забивали скот, чтобы не сдавать его государству за бесценок. В городах появились очереди за хлебом и мясом — зрелище, немыслимое для прежней Аргентины — страны продовольственного изобилия и очень низких цен. Режим ответил репрессиями: против «спекулянтов», против розничных торговцев, против любого, кто пытался торговать по рыночным ценам. Но экономику невозможно обмануть: дефицит рос, а вместе с ним росло инфляционное давление, готовое прорваться при первой же возможности.

Такая ситуация возникла, когда изменилась мировая конъюнктура на сельскохозяйственную продукцию. В начале 1950-х годов цены на зерно пошли вниз. Доходы IAPI резко упали, приток валюты сократился, а расходы государства продолжали по инерции расти. Золотовалютные резервы были практически исчерпаны. Дефицит бюджета покрывался исключительно эмиссией. Административные ограничения цен стали рушиться одно за другим: производители просто отказывались поставлять товары по старым ценам, и власти, столкнувшись с угрозой голода, были вынуждены идти на уступки рыночным механизмам. Начался взрывной рост стоимости жизни. Что резко подорвало популярность Перона среди простого народа — его избирателей.

К моменту свержения Перона в 1955 году инфляция вышла из-под контроля и достигла 12,3%. Это еще не было катастрофой, но самое страшное ждало Аргентину впереди. Перонизм не просто вызвал временный всплеск цен — он встроил инфляционный механизм в экономику. Граждане, ставшие свидетелями быстрого обесценивания песо, перестали доверять национальной валюте. Сбережения начали переводиться в доллары, недвижимость, золото — что угодно, лишь бы не хранить бумажные деньги. Накопления в национальной валюте перестали быть основой благосостояния населен6ия. Зачем копить, если завтра твои накопления превратятся в пыль? Зачем откладывать на старость, если государство в любой момент может обесценить твои сбережения очередной эмиссией?

Это имело катастрофические последствия для инвестиций. Капитал бежал из страны при малейших признаках нестабильности. Внутренние инвесторы предпочитали краткосрочные спекуляции, приносящие большую и быструю прибыль, долгосрочным проектам. Предприниматели не могли планировать инвестиционные ожидания даже на год вперёд, потому что не знали, каким будет курс песо через полгода. Именно после пероновских экономических экспериментов инфляция стала разгоняться со все большей скоростью. И побороть ее не смогло ни одно последующее правительство Аргентины.

Иностранный капитал, некогда охотно шедший в Аргентину, обходил её стороной. Страна попала в порочный круг: слабая экономика порождала бюджетный дефицит, дефицит покрывался эмиссией, эмиссия вызывала инфляцию, инфляция уничтожала стимулы к производству, производство падало, усугубляя дефицит и ослабляя экономику. Разорвать этот круг оказалось почти невозможно, потому за время правления Перона выросло целое поколение политиков и профсоюзных боссов, чья власть держалась на возможности раздавать необеспеченные деньги.

Более того, левацкая идеология, захватившая страну при популисте Пероне, настолько вошла в сознания большинства аргентинцев, что любые меры государственной экономии, сокращения социальных программ, уменьшения неэффективного государственного распределения средств, воспринимались как покушение на базовые права граждан и вызывали самые серьезные протесты. То есть, борьба с пагубным наследием перонизма стала неимоверно тяжелой задачей, что осложняет реформирование и оздоровление аргентинской экономики и сегодня, 70 лет спустя.

Апофеозом финансовой катастрофы, корни которой уходят прямо в перонистскую политику, стала гиперинфляция конца 1980-х годов. В 1989 году, при президенте перонисте Карлосе Менеме, инфляция достигла почти 5000% в год. Цены в магазинах менялись по несколько раз в день. Люди получали зарплату и сразу же стремились скупать любые товары, потому что уже к вечеру песо обесценивалось ещё на несколько процентов. Сбережения среднего класса, накопленные десятилетиями, были уничтожены. Те, кто всю жизнь откладывал на старость или на образование для детей, оказались нищими. Бартер вернулся в повседневную практику аргентинской торговли, как в средневековье. Провинции начали печатать собственные денежные суррогаты, действовавшие на их территории. Это был итог идеи о том, что государство может безнаказанно создавать деньги из воздуха. Кстати, отметим, что точно таким же был итог аналогичной финансовой политики, проводимой в СССР.

Последствия инфляции вышли далеко за пределы экономики Аргентины. Общество атомизировалось, каждый спасался в одиночку. Средний класс, который является опорой современного государства, был разорён и деморализован. У миллионов людей возникла пожизненная психологическая травма, выражающаяся в недоверии к любым сберегательным инструментам, в долларизации экономики, в убеждённости, что честный труд и бережливость не вознаграждаются.

Именно эту почву утраченного доверия и унаследовала современная Аргентина, продолжающая страдать от хронической инфляции и сегодня, спустя почти восемь десятилетий после того, как Хуан Доминго Перон подчинил Центральный банк политической воле государства. Его наследие — это обесцененные сбережения миллионов семей, разрушенная культура труда и накопления, и страна, которая за 70 лет так и не смогла вернуть себе стабильные финансы.

Упадок сельского хозяйства

Есть сектор экономики, который наглядно олицетворял величие старой Аргентины — сельское хозяйство. Бескрайние пампасы, плодородные почвы, внедрение передовых агротехнологий, трудолюбивый народ, большая часть которого это белые иммигранты из Европы — превратили страну в одного из ведущих мировых производителей зерна, мяса, шерсти, растительного масла и вина. До прихода Перона аграрный сектор был не просто локомотивом экономики — он был фундаментом социальной стабильности, стабильным источником валютных поступлений и основой процветания, которое делало Аргентину исключением среди латиноамериканских стран. Перонизм разрушил процветающее сельское хозяйство и страна лишилась главного источника своего благосостояния.

Идеологическая база для наступления перонистов на сельское хозяйство была сформулирована в типично левацком ключе: аграрный сектор изображался как цитадель «олигархии», богачей, паразитирующих на «простом народе». Крупные землевладельцы-эстансьерос (владельцы больших хозяйств — эстансий), фермеры-чакарерос, посредники-акопиадорес — все они были награждены пероновской пропагандой ярлыком «врагов народа». Тот факт, что именно их труд и предпринимательская инициатива создали богатство, которым пользовалась вся страна, сознательно замалчивался. Вместо создания условий для дальнейшего роста сельскохозяйственного производства перонистское государство начало планомерное изъятие ресурсов из деревни в пользу городов — классическая модель левой идеологии, впервые использованная Сталиным в ходе коллективизации в СССР. Ведь перонизм, подобно прочим левым идеологиям, предпочитал городской пролетариат — сельским хозяевам.

Главным способом изъятия стал уже упоминавшийся IAPI — Аргентинский институт содействия обмену. Государство получило монопольное право закупать у производителей зерно, мясо и масло по искусственно заниженным, фиксированным ценам, а затем продавало эти товары на мировых рынках по рыночным ценам. Разница — сотни миллионов долларов ежегодно — поступала в бюджет и тратилась на финансирование убыточных проектов, социальные подачки и содержание гигантского государственного аппарата. Для сельского производителя это означало резкое снижение доходов и снижение возможности инвестировать получаемую прибыль в развитие. То есть отсутствие перспектив и снижение конкурентоспособности. Крестьянин, больше не мог обновить свой инвентарь и расширить площадь посевов, а цена за его товар, назначенная чиновником, часто не покрывала даже себестоимости продукции.

Последствия не заставили себя ждать. Лишённые стимула к производству, сельские хозяева начали сокращать посевные площади. Земля выводилась из оборота, скот в ускоренном темпе забивался, а мясо продавалось, инвестиции в технику, улучшение пород и семенной фонд — прекратились. Пока весь мир после Второй мировой войны вступал в эпоху «зелёной революции» — с новыми сортами производимых продуктов, эффективными химическими удобрениями и развитой механизацией, — аргентинское сельское хозяйство откатывалось назад. Тракторы и комбайны, закупка которых зависела от валютных квот, выдаваемых тем же государством, становились недоступны. Удобрения, без которых интенсивное земледелие невозможно, были дефицитом. Начал появляться и нарастать технологический разрыв между Аргентиной и её конкурентами — США, Канадой, Австралией.

Особо губительным стало вмешательство в животноводство, составлявшее гордость аргентинского экспорта. Государство установило розничные максимумы цен на говядину, чтобы обеспечить дешёвым мясом городских избирателей партии Перона. Результат был предсказуем: производить качественное мясо стало невыгодно, на рынок стало поступать мясо минимально возможного качества, чтобы хотя бы таким образом производитель мог получить прибыль.

Поголовье крупного рогатого скота, десятилетиями росшее и совершенствующееся, начало сокращаться. Аргентина, которая производила первоклассное мясо, стала терять свои позиции на мировых рынках, уступая их конкурентам, которые не игнорировали механизмы рынка. Внутренний рынок, вместо изобилия, столкнулся с дефицитом, а качество доступного мяса упало. Появился и «черный рынок», где продавалось то, что было недоступно в официальной торговле. Так государственное регулирование, затеянное под предлогом социальной справедливости, ударило и по производителям, и по потребителям.

Трагедией стала судьба мелких фермеров, которых перонистская политика якобы защищала. Государство заморозило арендную плату на уровне 1942 года и запретило землевладельцам расторгать договоры аренды. На первый взгляд — это была мера в пользу бедных. На практике она привела к тому, что собственники земли перестали сдавать её в аренду вовсе. Зачем отдавать землю в пользование, если плата за неё смехотворна, а выгнать нерадивого арендатора нельзя? Тысячи фермеров, не имевших собственной земли, оказались без работы. Начался массовый исход населения из деревни в города, где вчерашние крестьяне пополняли ряды люмпенов «дескамисадос» — низших слоев населения и городской бедноты, которые стали главной политической опорой и электоратом президента Хуана Перона. Перон разрушал деревню, чтобы укрепить свою власть в городе. Уничтожая будущее страны ради власти.

В долгосрочной перспективе перонистская политика нанесла сельскому хозяйству ущерб, который не удалось преодолеть до наших дней. Доля Аргентины на мировых рынках зерна и мяса неуклонно снижалась. Страна, некогда диктовавшая цены на продовольствие всему миру, превратилась во второстепенного игрока на этом рынке. Утрата аграрной конкурентоспособности и снижение экспорта означали хроническую нехватку валюты, а значит — инфляцию национальной валюты, долговые кризисы и зависимость от займов. Оказалось, что именно та самая «олигархия», ненавистная Перону, была единственной силой, способной обеспечить устойчивый экономический рост страны. Её место заняла профсоюзная и чиновничья бюрократия, которая не создавала богатства, а проедала труд всей страны.

Сельское хозяйство — не просто отрасль экономики, а основа национальной независимости. Оно требует бережного отношения, уважения к правам собственника и свободы торговли. Перонизм разрушил эту основу. Аргентина заплатила за политические эксперименты «третьего пути» утратой своего положения на мировом рынке, хронической бедностью и зависимостью от иностранных кредиторов. Восстановление сельского хозяйства после десятилетий перонистского разорения требует смены политической парадигмы, отказа от левых идей, по-прежнему довлеющих в аргентинскому обществе, развращённом перонизмом — но именно этого наследия страна не может преодолеть до сих пор.

От огосударствления торговли до очередей за хлебом

Самым губительным экспериментом пероновской экономической политики стало огосударствление торговли. Для консерватора свободный обмен — это одна из основ цивилизации, механизм, постоянно передающий сигналы о потребностях людей и позволяющий капиталу перетекать к лучшим производителями, выигрывающим в конкурентной борьбе. Перон объявил войну самой идее частной торговли, изобразив её как «паразитическую прокладку» между производителем и потребителем, которую необходимо устранить во имя социальной справедливости. Результатом этой войны стало превращение Аргентины в страну дефицита и очередей.

Центральным элементом огосударствления стал уже упоминавшийся Аргентинский институт содействия обмену. По заявлениям государства эта структура должна была стабилизировать цены и защитить интересы народа. На деле она стала инструментом выкачивания ресурсов из села в казну. IAPI получил исключительную монополию на внешнюю торговлю зерном, маслом, мясом и другими стратегическими товарами аграрного производства. Торговцев, которые десятилетиями выстраивали сбытовые сети и завоёвывали репутацию аргентинского зерна и мяса в Европе, попросту вышвырнули из бизнеса.

Крупнейшие торговые дома с международной репутацией — Бунхе и Борн, Дрейфус, Вейл — были лишены права заключать внешнеторговые контракты. Их опыт и знание рынков были заменены неповоротливой бюрократией, где решение о продаже принимал не коммерсант, знающий конъюнктуру, а партийный функционер, чья лояльность ценилась выше компетентности. Это немедленно привело к катастрофическим провалам: зерно гнило в портах, мясо пропадало без холодильников, а государство регулярно срывало экспортные контракты, подрывая доверие к Аргентине, как к надёжному поставщику.

Не менее разрушительным был контроль над импортом. Вся валюта, вырученная государственной монополией от экспорта, аккумулировалась в Центральном банке. Частный предприниматель, желающий ввезти станок, или даже запчасти к нему, сырьё или иную продукцию, должен был пройти сложную и запутанную процедуру выпрашивания разрешений и валютных квот у чиновников. Обосновать свою потребность, доказать, что именно ему должны быть выделена квота. Эта разрешительная система стала идеальной средой для распространения коррупции. Импортные квоты превратились в валюту: их получали не те, кто мог произвести лучший товар, а те, кто имел доступ к кабинетам функционеров. Возник чудовищный перекос: возникали созданные государством малоэффективные промышленные производства, зависящие от импортного сырья, в то время как эффективные частные предприятия, не имевшие политической крыши, задыхались без ресурсов. Рынок сменился системой, где успех определялся политической лояльностью.

Государство проникло и во внутреннюю торговлю. Были национализированы элеваторы, холодильные терминалы, оптовые рынки. Оптовые закупки сельскохозяйственной продукции были запрещены. Вводились фиксированные розничные цены на хлеб, мясо, растительное масло — ниже экономически обоснованного уровня. Этот левацкий догматизм, не признающий законов спроса и предложения, привёл к тому, что производителям стало невыгодно поставлять продукцию на легальный рынок. В городах возник дефицит продовольствия. Впервые в аргентинских магазинах и лавках появились очереди за хлебом и мясом, а полиция начала охоту на «спекулянтов» — крестьян, пытавшихся продать продукты на чёрном рынке, чтобы хоть как-то свести концы с концами. Удивительно похоже на политику большевиков в Советской России!

Итогом огосударствления торговли стало уничтожение целой социальной группы — торговцев, которые в здоровой экономике служат связующим звеном между производителем и потребителем, главным источником информации о спросе\предложении, которые инвестируют заработанные капиталы в промышленность и сельское хозяйство. Утеря коммерческих компетенций, разрыв традиционных торговых связей с Европой и погружение внутреннего рынка в хаос административного распределения нанесли мощнейший удар по экономике. Аргентина добровольно отключила себя от механизма международной торговли и разделения труда, променяв рыночные институты на монополию бюрократического Левиафана.

Часть 2. Часть 1.

Анатомия грабежа: национализация по-пероновски

Экономическая политика первого президентства Перона (1946–1955) представляет собой пример того, как левый популизм всего за несколько лет способен уничтожить богатства, накопленные предыдущими поколениями. Консервативная экономическая мысль исходит из фундаментального принципа: собственность неприкосновенна, а органические механизмы обмена естественным путем приводят к тому, что тот, кто способен управлять собственностью наиболее эффективно — приобретает ее, а тот, кто не способен делать это — теряет богатства. Роль государства в этом процессе — защищать права собственника, а не подменять его, не становиться собственником самому.

Перонизм отказался от этого, провозгласив государство высшим и единственно законным распорядителем всех национальных богатств. Частный же предприниматель оказался у Перона зловредным паразитом, подлежащим искоренению или, в лучшем случае, контролю и подчинению. Результатом осуществления этой доктрины стало не приумножение общественного достояния, как обещала пропаганда, а его стремительное разбазаривание. Если до Перона Аргентина имела многообразную экономику, основанную на множестве форм собственности, то с его приходом к власти началась повальная национализация.

Идеологическим обоснованием национализации стала риторика «экономического суверенитета». Перон и его окружение утверждали, что Аргентина находится в колониальной зависимости от иностранного, прежде всего британского, капитала, который выкачивает национальные богатства через контроль над железными дорогами, портами, коммуникациями и энергетикой. В этом тезисе была доля истины — как и во всякой демагогии.

Действительно роль иностранного капитала в аргентинской экономике была весьма велика. Но следствием этого было то, что Аргентина быстро развивала свою экономику за чужие деньги. Иностранцы привозили в страну деньги, строили новые предприятия, оснащали их современным оборудованием, привносили на рынок труда новые методы его организации и управления производством.

Иностранцы строили железные дороги и телефонные линии, которые создавали транспортную связность обширной территории Аргентины. Они провозили и внедряли современные технологии, создавали новые рабочие места, причем это были высокотехнологичные, хорошо оплачиваемые рабочие места. Да, они получали прибыль от своей работы в Аргентине, но, вопреки левацко-фашистской экономической мифологии, без прибыли ни одно предприятие просто не будет работать. Наконец, нам, жителям России 2020-х, вот уже более 10 лет живущих в условиях продолжающегося экономического кризиса, прекрасно известно, к каким последствиям для всей экономики и для каждого отдельного человека, приводит отток иностранных инвестиций.

Разумеется, любая сильная экономика стремиться к самодостаточности. Национальные капитал рано или поздно начинает вытеснять иностранный. Но для того, чтобы это произошло, экономика страны должна пройти достаточно продолжительный путь в своей развитии. Вспомним примеры Японии, Южной Кореи или Китая, которые начинали с примитивных производств и завершали свой путь развития хайтеком. Задача государства — не создавать препоны иностранным инвестициям или заниматься конфискациями собственности, а помогать национальному капиталу расти и развиваться.

Однако вместо того, чтобы создавать условия для постепенного замещения иностранного капитала национальным, перонизм избрал путь принудительной экспроприации. Отметим, что консервативная идея отнюдь не отрицает возможности выкупа важных для нации активов государством в исключительных обстоятельствах, но настаивает на том, чтобы государство не играло господствующей роли в экономике, не создавало искусственные преимущества для государственных компаний и, что критически важно — эффективно управляло государственной собственностью, а не перекладывало убытки от неэффективного управления на бюджет государства. Перонистская национализация не отвечала ни одному из этих критериев.

Главным действием по реализации политики пероновского «экономического суверенитета» стал выкуп железных дорог у британских компаний, произошедший чрезвычайно быстро, в 1947–1948 годах. Разумеется, никакой объективной оценки экономических результатов, цен и тарифов не проводилось. Это было чисто политические решение. Конфискацию собственности объявили триумфом национального освобождения: «Peron cumple» — «Перон выполняет», гласили плакаты, развешанные по всей стране.

Однако последствия национализации оказались катастрофическими. Во-первых, Аргентина приобрела сеть железных дорог, которые как раз требовали модернизации. Если в частной собственности эту модернизацию провели бы инвесторы, то теперь эти огромные расходы легли на бюджет страны. Причем самое интересное, Перон сам помешал модернизации железнодорожного хозяйства, потому что об обязательной национализации трубила вся пероновская пропаганда, что привело к тому, что инвесторы, понимая неизбежность конфискации собственности, просто прекратили вкладывать средства в свои предприятия, зато выкачивали оттуда все возможные прибыли.

Что интересно, цена выкупа была завышена по сравнению с рыночной стоимостью активов — режим сознательно переплатил, причем суммы переплаты стали вознаграждением для политических посредников, которые вели сделку со стороны государства. Такая нехитрая схема коррупции. И, наконец, оплата компенсаций за национализируемые предприятия производилась из золотовалютных резервов Аргентины, накопленных в годы Второй мировой войны. Эти запасы специально делались прежним консервативным правительством, чтобы опираясь на них, проводить модернизацию страны или смягчать последствия будущих кризисов. В результате страна лишилась немалой части золотовалютных резервов, действуя по принципу «не свое — не жалко».

Но главные проблемы начались после национализации. Известно, что государство — почти всегда плохой собственник, потому что чиновник не рискует собственными деньгами и не получает прямой выгоды от эффективности, более того чиновник-управленец получает возможность наживаться на разорении управляемого предприятия, чего никогда бы не допустил собственник. Аргентинские железные дороги подтвердили это правило. Сразу после национализации там воцарился хаос, связанный с тотальной сменой менеджмента. Вместо квалифицированных кадров к власти пришли политические назначенцы. Руководящие посты заняли не инженеры, экономисты и логисты, а профсоюзные функционеры и партийные активисты, чья квалификация ограничивалась преданностью перновскому режиму.

Штаты государственных железных дорог очень быстро оказались раздуты в несколько раз: на дороги принимали тысячи людей, для которых не существовало реальной работы. Но эти люди голосовали на выборах за Перона и участвовали в демонстрациях по его поддержке. Перон обещал дать им работу и вот теперь они становились иждивенцами, получающими заработную плату, которую покрывал государственный бюджет. Если раньше железные дороги были высокодоходным предприятием, то теперь производительность труда рухнула, а убытки стали астрономическими. Вместо того чтобы служить связующим звеном национальной экономики, железные дороги превратились в гигантскую «чёрную дыру», поглощавшую бюджетные средства.

Та же участь постигла и другие национализированные активы. Телефонная связь, выкупленная у американской ITT, перешла в руки государства и немедленно начала деградировать: качество связи ухудшалось с каждым годом, появилась долгая очередь на установку телефона, вся страна говорила о коррупции в телекоммуникациях. Энергетический сектор, включая электростанции и газовые сети, также был объединен под контролем государства, что немедленно привело к хроническим перебоям с электричеством и резкому замедлению строительства новых мощностей.

Центральный банк, лишённый даже формальной независимости, из регулятора финансовой политик государства превратился в типографию, печатающую деньги по приказу президента, финансирующую нарастающий дефицит бюджета и масштабные «престижные» проекты власти.

Особого упоминания заслуживает национализация морского и речного флота, а также портового хозяйства Аргентины. Частные судоходные компании, как аргентинские, так и иностранные, были либо выкуплены, либо принудительно выдавлены с рынка. Государственный флот, управляемый чиновниками, немедленно стал символом неэффективности и убыточности: суда простаивали в ремонте, графики выполняемых работ срывались, а экспортёры зерна и мяса теряли рынки из-за невозможности вовремя доставить груз, ведь Аргентина осуществляла весь вывоз экспортируемой продукции и сырья по морю. Всё это наносило очень болезненный удар по аграрному сектору, который кормил страну, но который пероновский режим объявил средоточием олигархии.

Первое время экономические проблемы были незаметны широким народным массам. Ведь государство резко увеличило число рабочих мест и даже поднимало зарплату. Но все это происходило за счет государственного бюджета, разбазаривания накоплений, сделанных ранее и на фоне нарастающих убытков от деятельности государственных компаний. Простой народ считал Перона гением и спасителем, ведь он дал людям работу и средства к существованию. Но то, какой ценой это давалось и как долго государство сможет удерживать ситуацию под контролем понимали лишь профессиональные экономисты. Однако их предупреждения тонули в пероновской пропаганде, прославлявшей достижения Аргентины, вставшей на «Третий путь».

Национализация нарастала. Государство вторглось в промышленность, тотально насаждая «смешанные предприятия» с обязательным государственным участием. Частные собственники, запуганные властями и давлением со стороны контролируемых государством профсоюзов, либо соглашались на роль младших партнёров, либо вовсе продавали имущество и покидали страну. Перонистское правительство создало десятки государственных компаний во всех сферах от авиастроения до производства удобрений, но ни одна из них не стала конкурентоспособной.

Все они работали по логике политического патронажа: обеспечивали занятость, распределяли подряды среди приближённых Перона и политических лидеров, захвативших власть в Аргентине, служили показной витриной «индустриализации», но не давали прибыли, существуя за счет бюджетных субсидий. Когда конъюнктура мировых цен на продовольствие изменилась и доходы от экспорта упали, вся эта конструкция зашаталась. Ведь она могла существовать лишь до тех пор, пока государство имело стабильные поступления от экспорта, которые оно могло вливать в национализированную экономику. Содержать себя самостоятельно такая экономика не могла.

Трагедия перонистской национализации заключалась не только в нарастании убытков и системной коррупции. Она нанесла психологический удар по всей аргентинской нации. Была разрушена культура предпринимательства, исчезло уважение к частной собственности, было потеряно доверие к государственной власти и институтам общества.

Зачем вкладывать свои средства, строить бизнес, рисковать, если в любой момент государство может объявить твоё предприятие «стратегически важным» и отобрать его? Зачем совершенствовать управление, если национализированная компания всё равно будет получать бюджетные субсидии независимо от достигнутых результатов? Более того, чиновнику даже выгоднее разорять управляемой им предприятие, так как в этом случае объем субсидий начнет расти, а ответственность снижаться — ведь компания убыточна, как можно от нее что-то требовать?

Эта тотальная деморализация, проникновение в общество

левацкой иждивенческой морали, стала одним из самых важных и печальных последствий перонизма, отравив экономический климат Аргентины на десятилетия вперёд, вплоть до наших дней. Аргентина, ранее привлекавшая иммигрантов и инвесторов возможностью легко начать частное дело, работать, не будучи обременённым мелочным государственным контролем и честно разбогатеть, стала страной, где власть дает собственность, а капитал вызывает зависть и угрозу конфискации.

Ответственность за это лежит на пероновском режиме, который объявил войну самой идее частной собственности во имя химерической мечты о «Третьем пути», где государство создает гармонию между собственностью и наемными рабочими.

Консервативная политическая философия с большим недоверием относится к тем политикам, что обещают народу простые решения сложных проблем. Хуан Доминго Перон принадлежал к числу тех, кто предлагал именно такие решения. Он заявлял, что ему удалось найти формулу общественного устройства, одновременно преодолевающую недостатки капитализма и коммунизма. Его доктрина, получившая имя «хустисиализм» (от испанского justicia — справедливость), претендовала на то, чтобы быть не левой и не правой, а «третьим путем», основанным на социальной гармонии, сильном государстве и справедливом переопределении богатств. Но на самом деле, как только вы слышите о перераспределении и сильном государстве — это означает одно: будут грабить.

Именно так и случилось в Аргентине. Перонистская идеология оказалась коктейлем из худших элементов фашизма с его корпоративной идеологией, социалистической уравниловки и авторитарного вождизма, а её практическое воплощение привело страну к бесконечной катастрофе.

Перонизм как неофашизм

Связь перонизма с итальянским фашизмом не является натяжкой пропагандистов. Это фундамент, заложенный самим Пероном во время его пребывания в Европе. В 1939–1941 годах тогда ещё молодой аргентинский офицер служил военным атташе в Риме. Он наблюдал режим Муссолини изнутри, изучал его устройство и, по собственному позднейшему признанию, был глубоко впечатлён. «Италия дала мне политическое образование», — неоднократно повторял будущий президент. Что же именно он усвоил?

Во-первых, принцип корпоративного государства, которое не отменяет частную собственность, но полностью подчиняет её государству. В фашизме рабочие и предприниматели каждой отрасли объединялись в корпорации, находившиеся под контролем государства. Трудовые споры решались не между работниками и работодателем, а партийным государством. Перон воспроизвёл эту конструкцию. Его закон о профессиональных ассоциациях создавал единственный, признанный государством профсоюз на каждую отрасль, а предпринимателей и средний класс загонял в конфедерации, контролируемые государством.

Разница заключалась лишь в том, что в Италии корпорации использовались для мобилизации и милитаризации экономики, а в Аргентине — они служили интересам профсоюзной бюрократии, получившей невиданную власть, влияние и деньги и ставшей одной из важнейших опор режима Перона. Но принцип устройства был тем же: никакой свободы союзов, никакого права на независимые переговоры и забастовки, только вертикаль власти, увенчанная личностью вождя, который сам выступал в роли «верховного арбитра».

Перон утверждал, что государство уничтожает противоречия между рабочими и предпринимателями и ведет общество к справедливости. Но, как мы знаем из советского опыта, государство всего лишь само превращается в главного капитализма и, пользуясь своими силовыми ресурсами устанавливает такой режим эксплуатации, какой и не снился частным собственникам.

Во-вторых, Перон воспринял фашистскую концепцию вождя как воплощения всего народа. Муссолини провозглашал: «Дуче всегда прав». Перонистская пропаганда культивировала тот же тезис: Перон — не политик, а настоящий пророк наших дней, его слова не подлежат критике, его воля есть высший закон для всех. Фашистское понимание демократии не как народного представительства, а как выражения «воли нации», которую выражает партия, перешло в Аргентину без изменений. Перон и Эвита вещали народу «истины» с балкона президентского дворца точно так же, как Муссолини, с балкона палаццо Венеция. Толпа, должна был внимать и поддерживать, прямая связь вождя с массами делала ненужными любые демократические институты. Разумеется, они превратились при Пероне в фикцию. Все дела в стране решал узкий круг партийных и профсоюзных боссов во главе с Пероном.

В-третьих, от фашизма перонизм унаследовал тоталитарное отношение к монополии идей. Общество должно быть лояльно государству и его лидеру. Иные мнения не допускаются. Отсюда политика подавления независимой прессы, уничтожение независимых профсоюзов, подавление иных партий, преследование нелояльных интеллектуалов и Католической церкви. Лишь только придя к власти Перон в 1946 году принудительно объединил все политические партии страны в единую «Единственную партию революции», основанную на идеологии перонизма. Всё это было копированием итальянского опыта, перенесённым на латиноамериканскую почву.

Левацкая суть перонизма

Однако было бы ошибкой считать перонизм «фашизмом для латиноамериканцев». Его идеология содержала мощнейший леворадикальный заряд, существенно отличавший её от европейских образцов «третьего пути». Европейский фашизм всегда резко выступал против либералов, он всегда защищал частную собственность и всегда боролся с левым движением. Перонизм поступил иначе: он сделал ставку на люмпенизированные народные массы, на радикальные профсоюзы и на левую риторику, разжигания классовой ненависти к «олигархам и богачам».

Перонистская экономическая программа была не просто ориентирована на государственное вмешательство в экономику — она была откровенно конфискационной. Деятельность IAPI (исп. Instituto Argentino de Promoción del Intercambio — Аргентинский институт содействия обмену, организация, получившая монополию на внешнюю торговлю), национализация промышленности, регулируемое государством ценообразование, принудительное перераспределение доходов — всё это абсолютно коммунистические практики в экономике, которые были воплощены в СССР. И в фашистской Италии, и в нацистской Германии сохранялся свободный рынок, а предприниматели имели изрядную долю автономии от государства.

Перон же не просто регулировал рынок — он объявил сам принцип рыночного обмена аморальным и подлежащим замене административным распределением. Риторика о «социальной справедливости» служила прикрытием для конфискаций: богатство, созданное поколениями умелых предпринимателей, объявлялось украденным, подлежало «возвращению народу», что оправдывало любую политику государства. Это обеспечивало популярность Перона. Ведь плебсу очень нравится, когда у богатых забирают их деньги и собственность. То что, конфискованное в итоге просто меняет собственника, а отнюдь не достается народу, уже слишком сложно для понимания толпы.

При этом перонизм никогда не был марксистской идеологией в строгом смысле этого слова. Перон не любил коммунистов, а коммунисты справедливо называли его фашистом. Но это была вражда двух ветвей одного и того же левого авторитаризма, расходящихся лишь в вопросе о том, кто должен находится у власти коммунисты или перонисты. И те, и другие исходили из одной концепции: частная собственность не священна, государство должно господствовать в экономике, рынок — это несправедливый механизм, а элиты должны быть заменены или перевоспитаны. Это роднит перонизм с левым популизмом, столь распространённым в латинской Америке: от мексиканского карденизма до боливарианского социализма Уго Чавеса. Все они предлагают народу один и тот же набор простых решений: конфискацию и национализацию собственности, натравливании «бедных» на «богатых», разрушении институтов государства и общества, с заменой их идеологизированными партийными структурами.

Почему «Третий путь» губителен?

Соединение фашистских внутренней политики с левацкой экономической программой даёт невероятный разрушительный эффект, усиливающий отрицательные стороны каждой из этих идеологий. Мы можем выделить несколько причин, по которым «Третий путь» обрекает избравшую его страну на катастрофу.

Первая причина — уничтожение системы баланса сил в обществе. Происходит подавление политической оппозиции, происходит уничтожение свободной экономики, гражданское общество попадает в путы государственного и партийного контроля и деградирует. Университеты, пресса, суды, Церковь, деловые ассоциации — все социальные институты, которые в здоровом обществе влияют на власть и ограничивают её произвол, либо подчиняются государству, либо уничтожаются. В результате страна оказывается во власти одной партии, одного вождя и одной идеологии, не имея ни механизмов обратной связи с обществом, ни средств исправления ошибок, постоянно допускаемых властью (ведь она отныне не склонна органически развивать страну, а постоянно ведет ее по пути идеологически обусловленных экспериментов).

Любая политическая система совершает ошибки, проблема всегда лишь в том, есть ли у неё встроенные механизмы их выявления и исправления. В демократической системе это регулярные выборы и свободная пресса, в монархической — аристократия, права и представительство сословий, и Церковь. У «Третьего пути» таких механизмов нет, потому что все альтернативные центры силы уничтожены и объявлены «врагами народа». Есть лишь непогрешимый вождь. Ошибка вождя становится роковой для всей нации.

Вторая причина — внутренняя экономическая противоречивость «Третьего пути». Фашистский корпоративизм требует дисциплины и подчинения производства государственным целям, но он всё же сохраняет частный интерес как двигатель развития экономики. Левая политика, отрицающая частную собственность, этот интерес уничтожает на корню, создавая экономику, в которой никто не заинтересован в производительном труде и инвестициях.

Предприниматель, знающий, что его в любой момент могут объявить «олигархом», «врагом народа» и отнять бизнес, не будет строить заводы или вкладывать капитал в их модернизацию. Напротив, он лишь усилит эксплуатацию, чтобы быстро получить прибыль и вывести капитал, пока не лишился его (кстати в этом заключается огромная проблема развития экономики и в современной РФ, косплеящей госкапитализм «Третьего пути»). Но точно так же и рабочий, знающий, что его зарплата зависит не от качества производимой продукции, а от политической лояльности к профсоюзу, к властям, не будет ни повышать квалификацию, ни увеличивать производительность труда. Мы все прекрасно знаем насколько неэффективна была советская государственная экономика и насколько государственные компании в РФ, менее эффективны, нежели частные.

Возникает тотальная демотивация, которую государству остается лишь скрывать пропагандистским шумом о «новой экономике» и «эре процветания». Экономика начинает работать на проедание накопленного. Если у страны есть стабильный поток ресурсов на экспорт, то именно он становится основным источником поступления средств. Если такого источника нет, то после того, как накопленные ранее ресурсы и кредиты закончатся — коллапс становится неизбежен.

Третья причина — моральное разложение общества. «Третий путь» культивирует самые худшие человеческие качества. Зависть к более успешным людям возводится в ранг добродетели под именем «социальной справедливости». Доносительство поощряется как политическая «бдительность». Иждивенчество становится нормой, потому что государство обещает заботиться обо всех, независимо от их вклада в общее дело. Свободный человек, привыкший рассчитывать на себя, свою семью и свою общину, превращается в бесправного просителя благ, стоящего у дверей кабинета чиновника. Это разрушает общество.

Четвёртая причина — внешнеполитическая изоляция. Дипломатия всегда опирается на союзы с идейно близкими державами и на участие в международных институтах, пусть и небезупречных, пусть и не всегда дружественных. «Третий путь» отвергает и Запад, и Восток, провозглашая собственное абсолютное моральное превосходство. Но проблема в том, что такая ставка может сработать только в условиях того, что «Третий путь» стал идеологией значительного числа государств, а это невозможно. Следовательно, у страны, стоящей на «Третьем пути» просто нет друзей, зато множество врагов.

Когда такой стране требуются кредиты, технологии, рынки сбыта и военная защита, она обнаруживает, что взять их просто негде. Аргентина, поссорившаяся с Западным капиталистическим миром и не нашедшая общего языка с коммунистическим блоком, в полной мере испытала эту проблему на себе.

Наконец, пятая, быть может, самая глубокая причина губительности «Третьего пути» заключается в его метафизической лжи. Консерватор убеждён, что истина существует объективно, а человеческая природа неизменна. «Третий путь» исходит из того, что можно создать «нового человека», перестроить общество с нуля, волевым усилием отменить законы экономики. Это называется волюнтаристское отрицание реальности. Страна, избравшая такой путь, неизбежно пройдёт через унижение тотального краха, потому что реальность нельзя обманывать бесконечно.

И чем дольше государство будет цепляться за утопию, тем тяжелей последующий кризис и тем страшнее расплата за эксперименты. Аргентина Хуана Перона — самый наглядный тому пример.

Но об этом мы поговорим в следующих частях нашего рассказа.

Аргентина — это, пожалуй, второй в истории пример страны, совершившей «экономическое самоубийство» не вследствие войны или природного катаклизма, а в результате реализации сознательно выбранной политической доктрины (ну а первой такой страной стала советская Россия и СССР). В начале XX века Аргентина была процветающей страной с очень высоким уровнем жизни. Она являлась житницей мира, магнитом для европейских инвестиций крупнейшим центром эмиграции. Тогда перед эмигрантом из Европы вставал вопрос: ехать ли в США или Аргентину и многие выбирали Аргентину, чья экономика постоянно росла, уровень жизни был высок, а аргентинская земля воспринималась как «страна возможностей». Однако к концу ХХ столетия Аргентина превратилась в хронического должника, ее промышленность была разрушена, в стране десятилетиями свирепствовала гиперинфляция, а политическая жизнь происходила от переворота до переворота, в борьбе между крайне левыми и крайне правыми радикалами.

Причина этой катастрофической метаморфозы имеет имя и фамилию — это Хуан Доминго Перон. Его режим, романтизируемый фашиствующими интеллектуалами как «социально-ориентированный третий путь», с консервативной точки зрения представляет собой классический образец левацкой демагогии, основанной на разрушении социальных и экономических институтов, насильственном перераспределении собственности, подавлении свобод и возведении классовой ненависти в ранг государственной политики.

Итогом этого социального эксперимента стал системный кризис, от которого Аргентина не может оправиться до сих пор. И, возможно, не оправиться еще очень долго. По крайней мере, пока в стране будут сохранять влияние левые и перонистские политические силы.

Аргентина до Перона: консервативный прогресс

Чтобы оценить масштаб аргентинской катастрофы, необходимо вспомнить, какой эта страна была до того, как получил власть Хуан Доминго Перон. Аргентина конца XIX — первой половины XX века представляла собой редчайший для Латинской Америки пример успешного консервативного модернизационного проекта. Она конечно же не была раем, но её достижения были реальны, зримы и признаваемы всем миром. Это была страна, строившая своё благосостояние на разумном использовании своих географических и экономических преимуществ, на мирном труде, защите частной собственности, открытости мировой экономике.

Фундамент аргентинского чуда был заложен поколением консервативно-либеральных реформаторов, известных как «Поколение 1880 года». Это были люди, идеи которых основывались на принципах экономических и политических свобод, модернизации экономики, народного просвещения и национализма. То есть это были обычные для XIX века консерваторы. Разумное правление их коллег и единомышленников в Европе к тому моменту уже принесло странам Старого Света могущество и процветание.

«Поколение 1880 года» создало устойчивые институции на которых основывалось аргентинское государство: Конституция 1853 года, гарантировавшая права собственности, свободу торговли и верховенство закона, стабильная национальная валюта, основанная на золотом стандарте, независимая судебная система, светское государство, но при этом значительное влияние католической церкви, ведущую роль которой в духовной жизни народа никто не отрицал.

Впрочем, имелись и проблемы — в политической жизни господствовали латифундисты, в стране боролись партии унитаристов и федералистов, причем эта борьба часто перерастала в мятежи, коррупция, характерная для латиноамериканского общества была обыденностью. Но все же созданная консерваторами система обеспечивала предсказуемость и порядок, необходимые для экономического роста.

Экономическая модель, которую выбрала страна, основывалась на ее естественных преимуществах. Плодородные пампасы, умеренный климат и близость к европейским рынкам через морские торговые пути сделали Аргентину идеальным экспортёром зерна, мяса и шерсти. Страна не пыталась заниматься протекционизмом и искусственно создавать нежизнеспособную промышленность, защищаемую таможенными барьерами. Аргентина заняла свою нишу в мировом разделении труда став крупнейшей сельскохозяйственной державой. Это был осознанный выбор, который принёс колоссальные плоды.

В период с 1880 по 1913 год аргентинская экономика росла в среднем около 6% в год. По уровню ВВП на душу населения страна к началу Первой мировой войны входила в десятку богатейших государств планеты, приближаясь к показателям Франции. Буэнос-Айрес называли «Парижем Южной Америки» — и это было не аллегорией, а отражением реального уровня городской культуры, архитектуры и быта.

Опорой аргентинского процветания служили земля и человеческий капитал. С середины XIX века Аргентина планомерно проводила политику открытых дверей для иммигрантов, прежде всего из Италии и Испании, но также из Германии, Франции, Британии, Ирландии и Восточной Европы. Миллионы людей, бежавших от бедности и потрясений. Они становились фермерами-арендаторами, торговцами, ремесленниками, квалифицированными рабочими. Именно из этого качественного европейского человеческого материала вырос аргентинский средний класс — независимый, энергичный, патриотически настроенный.

Кроме того, Аргентине очень повезло, здесь не было значительного индейского населения и не получила распространения практика рабовладения. Поэтому абсолютным большинством населения Аргентины стали потомки европейцев-эмигрантов, чем эта страна оказалась очень похожа на США.

Развитие инфраструктуры Аргентины впечатляло. Сеть железных дорог к 1914 году была крупнейшей в Латинской Америке и одной из самых протяжённых в мире относительно численности населения. Она не просто соединяла отдаленные провинции с морскими и речными портами — она объединяла страну в единое экономическое пространство. Порты Буэнос-Айреса и Росарио стали мировыми хабами по отгрузке зерна. Телеграф, а затем телефон связывали отдалённые регионы со столицей.

Иностранные инвестиции, которые потом перонистская пропаганда объявила «империалистической эксплуатацией», на деле приносили технологии, стандарты качества и выход на глобальные рынки. Страна богатела не вопреки международной торговле, а благодаря ей. Так, например, железные дороги строились на деньги британских инвесторов, которые не только улучшали транспортную связность страны, но и создавали высокооплачиваемые рабочие места и стимулировали рост квалифицированной рабочей силы.

Социальные показатели до-перонистской Аргентины разрушают левый миф о «нищей олигархической стране». Уровень грамотности к 1940-м годам превышал 85% — выше, чем в большинстве стран Южной Европы. В стране действовали превосходные университеты, восходившие еще к колониальной эпохе и реформированные в начале XX века: в Буэнос-Айресе, Кордове, Ла-Плате. Аргентинская наука дала миру Бернардо Уссая, получившего Нобелевскую премию по физиологии в 1947 году. В литературе и искусстве страна была центром притяжения для всего испаноязычного мира. Всё это было создано не государством, а энергией свободных людей, работавших в условиях низких налогов и предсказуемых правил игры.

Финансовая стабильность была предметом национальной гордости аргентинцев. Аргентинское песо десятилетиями сохраняло твёрдый паритет к золоту, а значит — и к ведущим мировым валютам. Инфляции практически не было. Человек, заработавший деньги, мог быть уверен, что через десять и двадцать лет его сбережения не обесценятся. Эта уверенность поощряла бережливость, накопление и долгосрочные инвестиции — те добродетели, которые всякий консерватор считает основой здорового общества.

Государственные финансы велись ответственно: страна испытывала бюджетный дефицит лишь в периоды кризисов, внешний долг обслуживался пунктуально, а золотые резервы накапливались, особенно в годы мировых войн, когда спрос на аргентинское продовольствие резко возрастал. К 1945 году Аргентина подошла с одними из крупнейших золотовалютных резервов в мире — наследием ответственной политики консервативного правительства.

Все это Перон растратит и разорит в течение нескольких лет.

Нельзя не упомянуть и о проблемах. Существовало социальное неравенство, политическая система не была достаточно стабильной, а индустриализация только начиналась. Принятие всеобщего избирательного права в 1912 году дало возможность влиять на политику толпам доверчивых и недалёких народных масс, ставших объектом манипуляции политических радикалов. С 1916 по 1930 годы у власти находились «всенародно избранные» президенты-диктаторы, которые разоряли страну, покупали популярность и голоса плебса за счет тех ресурсов, которыми располагала Аргентина.

Наконец, в 1930 году консервативные военные не выдержали политической вакханалии и свергли власть радикалов. В стране вновь установился порядок, возобновился экономический рост. Однако власть военных вызывала недовольство в обществе фальсификациями на выборах и коррупцией высших чиновников. Но несмотря на проблемы (свойственные, впрочем, всему латиноамериканскому миру) Аргентина быстро развивалась, а поток инвестиций в страну не иссякал. Более того, консервативные власти смогли успешно миновать проблемы Великой депрессии.

В то время как США и Европа пытались выйти из великого кризиса, в Аргентине быстро развивалась промышленность и рос внутренний рынок. В 1943 году промышленный сектор впервые превысил сельское хозяйство по масштабам выпуска продукции. Аргентина перестала быть сельскохозяйственной страной и превратилась в индустриально-аграрную державу. Вместе с экономической мощью росло и политическое влияние Аргентины. Страна уверенно выходила в лидеры всей Латинской Америки.

Несмотря на проблемы, вектор развития страны был верным, а механизмы исправления недостатков — через образование, экономический рост и постепенное расширение политических прав — работали. Это был органический, эволюционный путь, не пытающийся сломать общество во имя революционных перемен и абстрактной идеологии.

Такую страну — растущую, образованную, свободную, интегрированную в мир — получил Хуан Доминго Перон и взялся проводить там безумные эксперимента. Вскоре процветание сменилось упадком, свобода была заменена на культ вождя, а уверенность в завтрашнем дне превратилась в постоянный страх перед экономическими потрясениями и произволом власти. Путь, пройденный Аргентиной после 1946 года, это путь от житницы мира к вечному должнику, и начинался он с отказа от тех консервативных принципов, которые сделали страну великой.

Имя Петра I Великого занимает особое место в нашей истории. Даже в богатой на события русской истории мы можем назвать совсем немного правителей такого масштаба. Владимир Креститель, Андрей Боголюбский, Иван III — до Петра — Екатерина II, Александр I, Александр II — после.

За годы своего правления Петр превратил Русское царство в Российскую империю и определил почти направления развития России на столетия вперед. Весь мир признает Петра I одним из важнейших героев истории.

Россия накануне реформ

Петр Алексеевич родился 9 июня 1672 года в семье царя Алексея Михайловича Романова. К моменту его рождения Россия представляла собой крупное государство Восточной европы. Однако по уровню экономического развития, военной организации и технического оснащения наша страна заметно отставала от стран Западной Европы.

Основой экономики являлось сельское хозяйство, промышленности почти не было, торговля находилась в руках иностранных купцов — ведь у России не было своего морского флота. Да и единственный порт Архангельск на Белом море, находился далеко и товары, которые везли через него становились буквально «золотыми». На экспорте терялись огромные деньги, потому что все, что покупали иностранцы приходилось отдавать за бесценок, чтобы оправдать долгий торговый путь по северным морям.

Русская армия сохраняла традиционные черты еще XVI века, не могла использовать современную тактику (стрельцы просто не умели и не желали маневрировать на поле боя — признавая единственным способом войны — стрельбу из-за полевых укреплений). Государственный аппарат отличался громоздкостью и крайне слабой эффективностью. В России не было ни школ, ни университетов. Единственное образовательное учреждение славяно-греко-латинская академия готовила ученых священников. В России не было ни собственного искусства, ни литературы, ни науки.

В итоге, Россия уступала в силе не только великим державам, но даже соседней Польше.

В то же время XVII век стал временем постепенного усиления связей России с Европой. В страну приезжали иностранные специалисты, распространялись новые знания и технологии. Однако масштабы этих изменений были недостаточны для того, чтобы преодолеть накопившееся отставание, вызванное упадком — «порухой» времен Ивана грозного и Смутным временем, которые отбросили Россию на десятилетия назад.

Юность Петра

Будущий император рос в сложных условиях. Его детство прошло на фоне дворцовых конфликтов и борьбы за власть между боярскими группировками. После смерти старшего брата — царя Федора Алексеевича в 1682 году разгорелся спор о престолонаследии, в результате которого царями были провозглашены сразу два младших сына Алексея Михайловича: Иван V и Петр, а регентшей стала их сестра Софья.

Софья не допускала Петра до власти, это была эпоха господства ее фаворита князя Василия Голицына и осторожных попыток провести реформы, ничего не меняя по сути.

Большое влияние на Петра оказало знакомство с Немецкой слободой в Москве, где проживали иностранцы. Здесь он впервые увидел достижения европейской науки и техники, познакомился с военным делом западного образца, кораблестроением и мореплаванием. Уже в юности Петр проявлял необычайную любознательность, жажду знаний и интерес к ремеслам.

Особое место в его жизни заняло увлечение морем. Обнаруженный в подмосковном Измайлове старая английская парусная лодка — ботик стала символом будущих преобразований. Именно тогда у молодого царя возникла идея создания русского флота, которая позднее воплотилась в жизнь на Балтике.

Великое посольство и знакомство с Европой

Важнейшим событием в жизни Петра стало Великое посольство 1697–1698 годов. Инкогнито, чтобы не тратить время на придворный церемониал, под именем урядника Петра Михайлова, царь отправился в путешествие по европейским странам. Он посетил Голландию, Англию, Пруссию и Австрию.

Во время поездки Петр вел переговоры о заключении военного союза для планируемой им большой войны за выход России к морю. Но он не ограничивался этим. Царь ходил на публичные лекции в университеты, работал на верфях, изучал кораблестроение и даже получил диплом инженера-кораблестроителя. Посещал мастерские и заводы, изучал механизмы и станки. Осматривал экспозиции музеев, общался с профессорами университетов и известными учеными.

Жизнь Западной Европы произвела на Петра огромное впечатление. Царь убедился, что для успешного развития России необходимы самые серьезные преобразования во всех сферах государственной жизни. И медлить с этим нельзя. Каждый год без дела усугубляет отставание и делает врагов русского государства сильнее.

Великое посольство стало настоящим университетом для Петра. Полученные знания и опыт легли в основу его будущей реформаторской деятельности.

Военные преобразования

Одним из главных направлений деятельности Петра стало создание современной армии и флота. К концу XVII века Россия нуждалась в современных вооруженных силах, способных успешно противостоять европейским государствам. Едва вернувшись в Россию, Петр немедленно начал формирование регулярной армии, основанной на единых принципах комплектования, обучения и управления.

До этого стрельцы являлись поселенным родом войск, они обрабатывали землю, занимались ремеслом и торговлей, а военному делу учились лишь в свободное время. Немногочисленные обученные по-европейски «полки нового строя» создавались лишь не время войны. Теперь же была сформирована регулярная армия с системой единоначалия, со штабами и централизованным командованием.

Были созданы гвардейские полки — Преображенский и Семеновский, ставшие образцом для всей армии. Вводились новые уставы, совершенствовалась система подготовки офицеров, которые начали получать специальное военное образование.

Особое значение имело создание военно-морского флота. Начало было положено строительством кораблей для борьбы с Османской империей на юге. Позднее главные усилия были направлены на Балтийское море. За короткий срок Россия превратилась в крупную морскую державу. Для подготовки морских кадров пришлось массово посылать молодых дворян учиться за границу. Это создало в России значительный слой образованных людей.

Военные реформы стали основой успехов Петра на войне и во внешней политике. Сильная армия и флот значительно повысили международный авторитет России.

Северная война и рождение империи

Главным событием петровской эпохи стала Северная война со Швецией 1700–1721 годов. В начале XVIII века Шведское королевство являлось одной из сильнейших держав Европы и контролировало большую часть побережья Балтийского моря.

Первые годы войны оказались тяжелыми для России. В 1700 году русская армия потерпела тяжелое поражение под Нарвой. Однако Петр сумел извлечь уроки из неудачи и продолжил реформирование вооруженных сил. Уже в 1702 году Россия вновь перешла в наступление, а русские войска одержали первые победы в Ингерманландии и Прибалтике. В 1703 году в устье Невы был основан Санкт-Петербург. Город и порт стал символом преобразований, позднее наш великий поэт Александр Пушкин назвал его «окном в Европу».

Решающим моментом стала Полтавская битва 1709 года. Победа над армией шведского короля Карла XII изменила ход войны и продемонстрировала военную мощь России. После Полтавы Россия окончательно вошла в число великих европейских держав. Теперь оставалось лишь разгромить Швецию на море, принудив к миру на русских условиях. А для этого требовался сильный Балтийский флот.

Северная война закончилась Ништадтским миром 1721 года. Россия получила выход к Балтийскому морю, Прибалтику и Карелию. По итогам победоносной войны Сенат даровал Петру титул императора, а наше государство стало именоваться Российской империей.

Государственные реформы

Важнейшими стали петровские преобразования в системе государственного управления. Петр стремился создать эффективный государственный аппарат, способный решать все задачи модернизации страны. Для этого он взял за образец Пруссию и Швецию.

Вместо Боярской думы был учрежден Сенат, выполнявший функции высшего органа управления, вт ом числе имевший право управлять страной в отсутствие царя, который постоянно находился в военных походах или разъезжал по России с следя за порядком. Старую систему московских приказов, в задачах которых путались сами приказные служащие, заменили четко устроенные коллегии — органы власти, организованные по европейскому образцу, каждая со своей сферой деятельности: от иностранных дел до торговли.

Для усиления контроля над огромной территорией была проведена губернская реформа. Страна была разделена на крупные административные единицы, в каждой из которых был создана немногочисленный, но эффективные чиновничий аппарат. Это упростило сбор налогов и управление регионами.

Значительное влияние на идею служения стране оказало введение в 1722 году Табели о рангах. Этот документ устанавливал четкую и простую систему чинов по всем видам службы (военной, морской, гражданской и придворной) и открывал возможность продвижения по службе не только по происхождению, но и по личным заслугам. Дворянство по-прежнему было основой государства, но теперь дворянином мог стать (и становился) даже бывший крепостной крестьянин, а роль образования в карьере стала ключевой.

Экономическая политика

Петр прекрасно понимал, что сила государства основывается на развитой экономике. Поэтому большое внимание он уделял промышленности и торговле. Джо Петра I в России не было горной промышленности. Все — от железа до золота русские были вынуждены покупать за границей. Всего за 20 лет по указу Петра I были разведаны и начали разрабатываться богатые месторождения железа, меди, серебра и золота.

На Урале строились металлургические заводы. Россия за время правления Петра стала одним из крупнейших производителей железа в Европе. Развивались текстильные, фабрики — Ярославская большая мануфактура стала крупнейшей в Европе. Оружейные заводы в Туле и Сестрорецке поражали своим масштабом производства. И это в стране, которая совсем недавно закупал почти все оружие за границей.

Государство активно поддерживало промышленников, предоставляло им льготы и гарантировало государственные заказы. Петр мог просто подарить фабрику тому, кто уже доказал, что способен умело руководить промышленным производством.

Для финансирования реформ была проведена налоговая реформа. Вместо подворного обложения ввели подушную подать, взимавшуюся с каждого взрослого мужчины. Это позволило значительно увеличить доходы казны. За время правления Петра бюджет русского государства вырос в 10 раз. Еще больше выросла экономика в целом.

Культура и образование

Петровские реформы затронули культурную сферу. Петр стремился приблизить Россию к самым высоким стандартам образования и науки. В стране открывались школы, готовившие специалистов для армии, флота и государственного управления. При Петре были основаны Навигацкая (морская) школа, инженерные и артиллерийские учебные заведения. Именно Петром была проделана работа по созданию Академии наук, работающей в России по сей день.

По инициативе Петра начала издаваться первая русская печатная газета «Ведомости». Появился гражданский шрифт, упростивший книгопечатание. Велись массовые переводы иностранных книг. Если до Петра почти все книги, выходившие в России, издавались для нужд церкви, то теперь печатались учебники и научные трактаты. Изменения коснулись повседневной жизни. Русские общество переоделось в европейскую одежду. Изменилось летосчисление. Женщины получили свободу находиться в обществе, участвовать в социальной жизни, получать образование. Без всего этого, мы не мыслим нашу жизнь сегодня.

Цена преобразований

Несмотря на впечатляющие результаты, реформы Петра имели «тёмную сторону». Их осуществление потребовало огромного напряжения сил общества. Строительство флота, ведение длительных войн, создание новой промышленности сопровождались ростом налогов и повинностей. Усилился контроль государства над всеми сторонами жизни подданных. Петр построил жестокую государственную систему: в ней все, от последнего крестьянина до самого императора были обязаны служить. Оправдания не принимались, основанием для отставки были лишь болезни или смерть.

В эпоху Петра окончательно оформилась система крепостного права. Многие крестьяне были лишены земли и прикреплены к мануфактурам чтобы своим трудом ковать индустриальную мощь державы. В то же время Петр избавился от рабства, что продолжало существовать в России XVII века — отменив холопское состояние и сделал бывших рабов — зависимыми людьми.

Среди историков и в наши дни продолжаются споры о том, насколько оправданными были методы петровской модернизации. Но даже те, кто говорит о высокой цене, заплаченной за преобразования, признают, что без них Россия так и осталась бы слабой, зависимой от других держав, периферийной страной Восточной Европы.

***

Даже смерть Петра I стала символическим итогом всей его жизни ради России. В октябре 1724 года император лично, стоя в ледяной воде, спасал матросов, терпящих крушение в водах Ладожского канала. Переохлаждение привело к простуде, которая дала осложнение на почки. Петр тяжело заболел, но несмотря на все ухудшающее состояние здоровья продолжал от рассвета до заката заниматься государственными делами.

В январе царь слег и больше не поднялся. Петр I умер 8 февраля 1725 года, оставив после себя совершенно иную страну, чем ту, которой начал править. Россия при нем превратилась в империю, обладавшую мощной армией и флотом, развитой промышленностью и значительно возросшим международным влиянием. Русская торговля, стала важным фактором европейской экономики.

Главным итогом деятельности Петра стала модернизации государства. Многие институты, созданные при Петре, существовали на протяжении последующих столетий. Основанный им Санкт-Петербург более двухсот лет оставался столицей Российской империи.

Тем не менее значение Петра I для российской истории трудно переоценить. Он стал одним из немногих правителей, чьи решения определили судьбу государства на многие поколения вперед. Его реформы изменили место России в мире, а образ самого Петра превратился в символ преобразований, энергии и стремления к обновлению. Именно поэтому спустя три столетия после его смерти фигура первого российского императора продолжает привлекать внимание историков, писателей и широкой публики, оставаясь одной из самых значительных и обсуждаемых в истории России.

Современная Россия — это во многом Петровская Россия. Именно он заложил принципы, которые мы сейчас считаем неотъемлемой частью русского образа мыслей: интерес к науке, уважение к военному делу, открытость миру, вера в государство и готовность трудиться ради процветания своей страны и своего народа.

Каждый раз, когда мы встречаем Новый год 1 января, открываем календарь, читаем книги, узнаем об очередном открытии ученых, слушаем сводки погоды или думаем о том, как продолжить свое образование — мы сталкиваемся с плодами трудов нашего великого правителя. Петра I, без которого не было бы той России, в которой мы живем.

Пётр I не просто «прорубил окно в Европу». Он открыл для русских путь в будущее.

Продолжаю публикацию подборки материалов от моего подписчика Ilya, который занимается историей экономики и военной промышленности периода первой мировой войны.

До сих пор иногда вспоминают сведения из советских книжек, где на дивизию у немцев в 1914-м было 54 77-мм пушки и 18 105-мм гаубиц, в корпусе из 2 дивизий ещё 16 150-мм гаубиц, а у русских только 48 76-мм пушек на дивизию и 12 122-мм гаубиц на корпус — только это тупая манипуляция, у немцев по факту с таким штатом была только часть дивизий и корпусов, другая часть имела более старые штаты (со 105-мм гаубицами в корпусах или вообще без них, не говоря уже про 150 мм), и, в РИА в 14-м де-факто многие корпуса получали 152-мм гаубицы и 107-мм пушки.

При этом то что РККА почти всю ВОВ воевала со штатом всего в 20 76-мм пушек и 12 122-мм гаубиц на дивизию против 36 105- и 12 150-мм гаубиц на дивизию у Вермахта — это «неважно», или «мы ж победили».

Когда СССР покупает на что-то лицензию — это хорошо, передовая ВКП(б)/КПСС хочет обеспечить техникой «здесь и сейчас», «берёт и делает, а не планирует», и т. д. и т. п., когда РИ покупает на что-то лицензию — это плохо, отсталый царизм не справился с разработкой всех систем самостоятельно, «лапти-соха-порки». Почему так? Потому что диалектика.

Причём когда СССР выпускал все те же орудия Шнейдера до 39-41 гг. — это нормально, чо (хотя они сильно устарели к тому времени, в т. ч. с модернизацией), когда их выпускала РИ до и во время ПМВ — это плохо (хотя они были на тот момент одними из лучших, и начали устаревать только в середине и конце ПМВ).

Данные по типу «всё подряд со всем попало» по выпуску боеприпасов в СССР и в Германии, естественно советские типы такие данные не дадут никогда, а то советский выпуск будет выглядеть бледно.

263,3 млн немецких снарядов (тут не совсем понятно, входят ли туда снаряды 75 мм и крупнее, которые указаны ниже) в 44-м против 94,8 млн советских, разница почти втрое. Да, конечно, есть 100500 нюансов, там большинство — это мелкашки 20-50 мм, но комми именно что любят давать общие цифры без конкретики — если так же делать с Третьим Рейхом и США в ВМВ, картина будет вообще не в пользу комми)

Например по артиллерии. В основном на рубеже 19 и 20 вв. происходило сразу много нововведений.

 — Более прочные сплавы для тех же стволов — стало можно делать более мощные системы того же веса либо той же баллистики, но гораздо легче

 — Массовое внедрение противооткатных устройств — когда откатывается по сути только ствол с некоторыми элементами, а всё остальное орудие стоит неподвижно

 — Затворы с высокой скоростью открывания и закрывания

 — Массовый переход на новые метательные вещества — с дымного пороха на бездымные пироксилиновые, нитроглицериновые и др. пороха, что сильно подняло баллистику

 — Массовый переход для разрывных снарядов на новую мощную взрывчатку — пироксилин, мелинит (он же пикриновая кислота, он же лиддит, он же шимоза, там только может детали отличались), тротил

— Панорамные оптические прицелы у самих орудий + дальномеры

При этом в России вообще обычно в середине и второй половине 19 века вся или почти вся артиллерия была конструкции того же Круппа — понятно, при участии русских военных и технарей.

Тут же в России во-первых подвинули немцев с пъедестала, стали закупать французские и британские системы. Как правило, схема общая — покупаем и готовые изделия (возможно в разобранном виде), и лицензию, и помощь специалистов. При этом буквально все довольны — иностранцы получают деньги, русские специалисты знакомятся с передовыми технологиями, русские военные получают перевооружение на передовые системы. Люди не понимают, но мир тогда был не двух и даже не трёхполярный, РИ в принципе не было нужды всё делать самой, вариант что «а что если никто не продаст» абсолютно невозможен, РИ дружила с одними против других, и всегда кто-то бы да продал то что нужно.

Исходя из того, что я знаю — сделать в России проекты отличных орудий вполне могли (их на самом деле было очень много, буквально десятки). А вот чтобы освоить производство этих систем — с этим видимо были проблемы. ИМХО, главными проблемами было освоение сплавов и освоение противооткатных устройств. А так, вообще, надо ещё разбираться, насколько системы «Шнейдера» на самом деле «Шнейдера» — есть информация, которая косвенно подтверждает вариант что Путиловский завод и Шнейдер работали над орудиями в кооперативе. Вроде как Шнейдер, когда хотел выполнить заказ Болгарии на 120-мм гаубицы, заказывал чертежи на 122-мм гаубицу в России — это типа создатель орудия не имеет документов? Ага, верим… Потом, есть информация что 107-мм пушку обр. 1910 Путиловский завод начал разрабатывать ещё до кооперации со Шнейдером. Плюс, орудия «Шнейдера» обр. 1909–1913 гг, попавшие на вооружение РИА, по крайней мере в некоторых узлах гораздо больше похожи на опытные системы Путиловского завода рубежа 1890-х и 1900-х, чем на шнейдеровские орудия того же периода.

Факт разработки в России в 1890-е — 1910-е десятков моделей орудий от 57 до 457 мм отрицать сложно, но некоторые пытаются — то, значит, калибр у русской морской 102-мм пушки «английский», то концепция 76-мм пушки обр. 1902 взята у французев, то орудий выпускали мало, то они ж никуда не пошли, значит разработки говно, и т. д. и т. п. То что в принципе процентов 95 военных проектов никогда никуда не идут и остаются в архивах — это «неважно».

Нельзя сказать, что в РИ было всё прям замечательно с артиллерией — там было много спорных моментов в том или ином виде, но, они тогда у всех были плюс-минус в том же ключе. Например у немцев и австро-венгров на начало ПМВ помимо проблем с количеством снарядов (которые были и у всех держав, о чём впрочем узнали уже в ходе войны) ещё и были проблемы с конструкцией снарядов, у немцев банально их эффективность часто была гораздо меньше чем у русских и др. Такого как в 41-м, когда Вермахт по «железу», его организации и обеспечении, по той же артиллерии, на голову превосходил калечную РККА — в ПМВ и близко не было, хотя, казалось бы, Второй Рейх управлялся гораздо грамотнее Третьего и всё должно быть наоборот, это РИА в 14-м должна отступать до Москвы, а РККА в 42-м отступить у западных границ, не отдав даже Ригу.

светлейший князь Доминик Ливен, историк

Как всегда, когда речь идет о российской истории, есть опасность истолковывать все события только как прелюдию к 1917 году. Многие исследователи расценивают империю от Петра I до середины девятнадцатого века как историю изумительного и поразительного успеха, который вознес Россию от презираемой периферийной территории, не имеющей практически никакого международного значения, почти до положения primus inter pares (первой среди равных) среди континентальных европейских великих держав.

Более того, в этот период Россия все больше и больше начинала соответствовать европейским политическим, социальным и культурным нормам. Ее франкоговорящая элита к 1800 году усвоила европейскую аристократическую культуру и систему ценностей, располагала европейским уровнем безопасности своей собственности и в целом довольно комфортно чувствовала себя при абсолютной монархии, которая во многих отношениях пыталась походить на своих соседей Гогенцоллернов и Габсбургов — причем в последнем случае скорее на успешную централизованную монархию в Австрии и Богемии, чем на полуфеодальную Венгрию. И если при Екатерине II политическая жизнь в России и расходилась в чем-то с общепринятыми европейскими нормами, то следует заметить, что Англия Георга III была не менее нетипичной страной, только, разумеется, в своем роде.

В 1789 году корпоративные институты и гражданские права российской аристократии выглядели, безусловно, гораздо слабее, чем в большинстве европейских государств. Русский царь был исключительно сильной и деспотической фигурой. Но царь мог править в провинциях только при посредничестве класса помещиков, которых Павел I справедливо называл государственными сборщиками налогов и рекрутскими агентствами в деревне. Аристократические группировки при дворе боролись за власть и зависящие от нее материальные блага, создавая при этом фракции и контролируя ключевые посты на государственной службе.

Крепостное право на огромной, открытой и малозаселенной равнине, управляемой очень небольшим и несовершенным бюрократическим аппаратом, привязывало трудовые ресурсы к земле и таким образом делало возможной эксплуатацию крестьянского труда дворянами-землевладельцами и правительственными сборщиками налогов. А в случае крестьянских волнений и беспорядков царская армия прекрасно справлялась со своими обязанностями.

Для провинциального дворянства централизованная власть царя-самодержца была гораздо предпочтительнее ее единственно возможной в семнадцатом и восемнадцатом веках альтернативы — распада государства и аристократических клановых междоусобиц в польском стиле.

И даже принимая во внимание, что наиболее родовитые аристократические семьи при царском дворе находились в исключительно привилегированном положении, провинциальный дворянин мог тем не менее рассчитывать на выгодную и престижную карьеру на царской военной или гражданской службе с очень неплохими шансами на то, что заслуги, удача или царская благосклонность в любой момент могут превратить неприметного провинциального дворянина в купающегося в роскоши магната.

Для него это было куда более заманчивой перспективой, чем жизнь в качестве прихлебателя какой-нибудь местной аристократической клики. Между тем политическая стабильность, взвешенная политика и военная мощь, традиционно свойственные автократии, из поколения в поколение расширяли невероятно успешную территориальную экспансию в плодородные и полупустые сельскохозяйственные регионы. По мере распространения царских доминионов на юг и восток там, естественно, возникали земельные владения российского правящего класса. Для русского провинциального дворянина, как правило, владевшего на своей исторической великорусской родине не слишком плодородными и богатыми землями, которые к тому же приходилось делить между детьми и наследниками, завидная успешность территориальной экспансии государства была залогом его легитимности.

Закрепленные законом имущественные права были важнейшим, но вовсе не единственным фактором союза царя и дворянина, так же как политические и военные удачи царского режима были основным, но не единственным элементом его легитимности. Царизм, кроме того, приобретал популярность в глазах элиты благодаря богатой придворными увеселениями жизни самого пышного двора Европы. Не последнюю роль играло и умение царизма приспосабливать свою идеологию к меняющимся ценностям и культуре русской элиты, которая охотно отождествляла себя с династическим государством, чья история в определенной степени была историей их семей. Вдобавок со времен Петра I и вплоть до 1917 года Романовы постоянно создавали военные, административные, образовательные и прочие институты и корпорации, которые пользовались щедрым имперским покровительством и подчеркивали руководящую и привилегированную роль аристократии.

На каждой стадии своей общественной жизни мужчина-аристократ чувствовал исторические, фамильные и патриотические узы, связывавшие элиту с династическим государством: дорога вела наверх от кадетских корпусов к мужскому братству гвардейских офицеров, через представление ко двору к, возможно, высокому правительственному посту. Дома на стене висела золотая сабля, полученная дедом за военную доблесть в сражениях с Наполеоном, и имперский рескрипт, объявляющий благодарность Петра I или Екатерины II за службу предков государству и династии. Крест, торжествующий над полумесяцем на куполе семейной церкви, означал участие предков в освобождении России от татар и, следовательно, подчеркивал роль семьи в самом основании российской независимости и величия.

От государства, основанного на альянсе короны и аристократии в пределах великорусского центра, было бы естественно ожидать, что оно должно предпринять попытку установить подобное правление и за его пределами. Как заметил в начале девятнадцатого века один царский наместник, правительство в большей части нерусских регионов зависело от сотрудничества с местной аристократией, с «тем классом, который и по нашим законам, и по природе вещей играл такую важную роль во внутренней администрации». Стратегия союза с нерусской аристократией началась с кооптации татарской знати в пятнадцатом веке и впоследствии включала в себя, к примеру, чрезвычайно успешную инкорпорацию балтийского немецкого дворянства и украинского казачьего мелкопоместного дворянства в имперский правящий класс.

Магистральное направление имперской политики, не всегда, впрочем, последовательной и, как правило, смягчаемой прагматическими заботами об административной эффективности и политической стабильности, было ориентировано на централизацию и гомогенизацию. Аннексированные территории в разной степени и с различной скоростью попадали под контроль Петербурга, а их собственная политическая идентичность и индивидуальные законы и институты слабели и часто исчезали совсем.

Этого требовала сама логика автократии. Во-первых, великорусская автократия была чрезвычайно эффективным, чтобы не сказать безжалостным, механизмом для мобилизации человеческих и материальных ресурсов общества ради обеспечения государственных приоритетов и задач. Это было одним из элементов ее raison d’être. Как заметила Екатерина II, правившая в 1762–1796 годах, раз уж существует такой административный механизм, то надо распространить эту испытанную систему на внешние провинции балтийского региона и Украины, которые по сравнению с великорусскими еще не вносили в полной мере свой потенциальный вклад налогами и рекрутами в царскую казну и армию. Похожая логика, только применяемая менее разумно, заставляла Петербург пытаться контролировать Финляндию в последние десятилетия жизни империи.

 Под защитой армии и казаков русские крестьяне заселяли обширные плодородные земли, расположенные все дальше от московских вотчин. В 1678 году 90 процентов всех русских проживало в четырех главных великорусских регионах царской империи, к 1917 году там жило менее 50 процентов. Таким образом, царское государство создавало русскому народу вполне конкретные условия для безопасной жизни, экономического процветания и демографического роста. Для ощущения солидарности с царским режимом существовали не только материалистические причины. Идея Святой Руси — триединство православия, самодержавия и народности — сохраняла свое влияние на массы на протяжении большей части имперского периода.

Консервативный историк Николай Карамзин в начале века одним из первых обозначил их основные мотивы: «До его [Петра I] правления все русские, от сохи до трона, были до определенной степени похожи друг на друга внешностью и имели общие обычаи и привычки. После Петра высшие классы отделились от низших, и русский крестьянин, горожанин и торговец начали относиться к мелкопоместному дворянству, как к немцам, ослабляя, таким образом, дух братского единства, связывающий сословия царства».

Карамзин, конечно, в чем-то преувеличивал. То же самое можно сказать о последующих поколениях интеллигенции, для которых разрыв масс и элиты стал идеей фикс. Эта навязчивая идея отражала горькое сознание радикальной интеллигенцией своей изоляции, причем не только от крестьянских или рабочих масс, но и от основной части правящего класса, духовенства и купечества. Кроме того, для людей, сделавших страстную приверженность делу народного благополучия своей религией, источником идентичности и смыслом всей жизни, была непереносима мысль о том, что невосприимчивые крестьяне не отвечали взаимностью на их любовь.

Аналогичный раскол в обществе существовал и в Европе, где образованная элита пыталась объяснить мир с помощью рациональных научных методов, а невежественные массы объясняли мироустройство чудесным божественным промыслом. Даже во Франции второй половины девятнадцатого века эта пропасть все еще была значительной. И пока она существовала, подлинное национальное единство — не говоря уже о гражданском обществе — было невозможно.

В 1462 году великий князь Московский правил на территории в 24 тысячи квадратных километров. В 1914 году под властью Николая II находилось 13,5 миллиона квадратных километров. Российское царское государство было одним из самых эффективных механизмов территориальной экспансии, когда-либо существовавших на нашей планете. Многие европейские исследователи времен девятнадцатого и начала двадцатого века считали, что это неумолимое, безжалостное и не ведающее преград наступление уже никогда нельзя будет остановить.

По мере аннексии одной территории за другой, начиная с присоединения Новгорода в конце пятнадцатого века, постепенно исчезала отдельная политическая идентичность Московского царства, а все его ресурсы мобилизовались для усиления военной мощи и дальнейшей экспансии. Процесс начался с поглощения волжских ханств в 1550-х годах и продолжился завоеванием Сибири в семнадцатом веке.

Основные украинские земли — включая Киев — были присоединены в 1654 году, и в течение следующих 150 лет украинская независимость была сведена до нуля. Восемнадцатый век стал свидетелем присоединения жизненно важных в стратегическом и коммерческом отношении балтийских провинций в 1721 году, а господство России на Восточной Балтике укрепилось после раздела Польши при Екатерине II и захвата Финляндии в 1809 году при Александре I. Важнейшие сельскохозяйственные районы Южной Украины и ее огромные запасы полезных ископаемых были приобретены после сокрушительных побед над Османской империей между 1768 и 1792 годами, а в конце восемнадцатого века Россия стала на Черном море доминирующей державой. Экспансия России на юг и восток в восемнадцатом веке обеспечила базы и ресурсы, которые использовались в девятнадцатом веке для завоевания Средней Азии и Закавказья.

Разумеется, при более подробном рассмотрении мы увидим, что процесс экспансии время от времени останавливался и даже обращался вспять, причем в некоторые моменты Российская империя была на грани катастрофы. Но затем терпеливо, настойчиво и неуклонно экспансия начиналась снова.

Еще в двенадцатом веке великорусские князья и крестьянское население предпринимали попытки продвижения на юг, в плодородные степи и вниз по Волге. Монголы на три столетия остановили этот процесс, но потом он возобновился, причем с потрясающим успехом. За годы так называемого Смутного времени в начале семнадцатого века государство распалось, и Россия практически перестала существовать как самостоятельная политическая единица. Но в семнадцатом веке она восстала из небытия, восстановила свои ресурсы, и в первые годы восемнадцатого века Петру I удалось добиться того, чего, несмотря на все усилия, не удалось сделать Ивану Грозному — захватить территории, которые мы сегодня называем Латвией и Эстонией.

Честолюбивые планы экспансии в Закавказье и Средней Азии, которые вынашивал Петр I, были еще слишком смелыми для своего времени и опять перенапрягли силы России. Многие тысячи русских солдат погибли от болезней и незнакомого климата во время петровского наступления вдоль берега Каспийского моря. Но эти цели были достигнуты в девятнадцатом веке.

Ни революция, ни дарованная в 1906 году половинчатая конституция никоим образом не изменили военную и экспансионистскую природу царизма. Ведущая консервативная газета «Новое время» в новогоднем выпуске 1914 года писала о «все же неутоленном стремлении к величию» 

 русского народа. Впрочем, это высказывание в большей степени свидетельствует о настроениях российской элиты, чем о чаяниях русской крестьянской массы, которая на своих плечах несла все тяготы имперской политики. Если быстрое возрождение армии можно было объяснить оборонительными нуждами, то поспешное и весьма дорогостоящее воссоздание линкоров Балтийского флота вряд ли можно отнести к категории оборонных мероприятий. … Этот флот должен был поднять престиж России, придать ее стратегии необходимую гибкость и предоставить средства для достижения международных целей.

Разрабатывались планы послать эскадру в Средиземное море, чтобы угрожать Константинополю с запада. В долгосрочной перспективе внушительный океанский флот мог стать одним из существенных факторов баланса сил между Британией и Германией, давая России рычаг для воздействия на обе стороны.

Сэр Артур Николсон, бывший британский посол в Петербурге и впоследствии бессменный глава министерства иностранных дел, полагал в 1914 году, что Россия вскоре станет необычайно сильной страной и что Британии следует поэтому сохранять ее в качестве своего союзника. Теобальд фон Бетман-Гольвег, германский канцлер, относился к растущей мощи России с похожим чувством и опасался, что поколение спустя она станет хозяйкой в Центральной Европе.

В 1914 году Германия развязала Первую мировую войну отчасти потому, что, по ее представлениям, именно в этот короткий отрезок времени существовала стратегическая возможность для нападения на Россию, а позже Россия уже станет слишком сильна, чтобы выступать против нее.

Иностранцы, считавшие экспансию естественной и неотъемлемой частью российской внешней политики, в целом не слишком ошибались. Как правило, экспансионистская политика — это следствие геополитической и внутреннеполитической логики. География практически диктовала русским экспансию на юг, в плодородные черноземные степи, и вниз по рекам к морским побережьям. Как только Россия закреплялась на побережье, возникала ясная стратегическая и экономическая необходимость контроля над «узкими местами» российской торговли — прежде всего над константинопольскими проливами. Геополитическая стратегия развития отдаленных пограничных территорий также автоматически подразумевала дальнейшую экспансию. К примеру, процветание российского дальневосточного региона непосредственно зависело от создания более широкой буферной зоны и более безопасного доступа к районам, производящим продовольствие.

Можно сказать, что союз между царем и военно-землевладельческим дворянством, лежащий в основе режима, представлял собой разновидность совместного предприятия, традиционно занимающегося территориальной экспансией. Завоевания давали монархам огромные земельные фонды, при помощи которых они могли купить лояльность, легитимность и поддержку. Дворяне приобретали новые плодородные земли в завоеванных регионах, покупая их или переселяясь на новые места.

Однако царское государство ни в коем случае не передавало все завоеванные земли дворянству. Большая часть земли вместе с обрабатывающими ее крестьянами оставалась в прямом владении короны. Многие великие империи — например, династия Хань в Китае или Византия — процветали до тех пор, пока основная масса крестьянского населения оставалась под прямым контролем государства и его чиновников, платя налоги в имперскую казну и поставляя многочисленных рекрутов.

Когда же в силу разных причин крестьяне и их земли попадали в руки магнатов, источники, поддерживающие имперский режим, иссякали, что неминуемо приводило к упадку империи. С другой стороны, бюрократическая машина, требующаяся для контроля и сбора налогов с крестьянства в огромном государстве, не имеющем современных средств коммуникации, была не в состоянии должным образом справляться со своими обязанностями на протяжении сколько-нибудь длительного отрезка времени. Чиновники, таким образом, легко могли превратиться даже в более безжалостных эксплуататоров крестьянства, чем аристократы, которые во всяком случае были кровно заинтересованы в долговременной стабильности и благополучии своих крестьян.

Но русским царям начиная с шестнадцатого и по девятнадцатый век прекрасно удавалось в этом отношении усидеть на двух стульях. У них было достаточно земли и крепостных, чтобы поддерживать сильное и лояльное дворянство, которое, в свою очередь, являлось становым хребтом правления на местах и, кроме того, обеспечивало кадрами царскую армию, суд и центральную элитную бюрократию. При этом количество земель и крестьян, находящихся в прямом владении короны, оставалось по европейским стандартам чрезвычайно высоким.

Между 1724 и 1857 годами процент так называемых государственных крестьян вырос в Центральной России с 19 до 45. К 1857 году численность государственных крестьян значительно превышала численность помещичьих крепостных.

Помимо этого российское государство в отличие от большинства европейских держав не просто экспроприировало церковные земли, но, не давая им попасть в руки аристократии, оставляло их за собой. Нехристиане на захваченных территориях в подавляющем большинстве случаев тоже рассматривались как государственные крестьяне. Например, в середине девятнадцатого века 90 процентов неправославных подданных царя из волжского региона попали в эту категорию, принося короне огромный и постоянно растущий доход.