Почему Российская империя побеждала и была необыкновенно успешной

светлейший князь Доминик Ливен, историк

Как всегда, когда речь идет о российской истории, есть опасность истолковывать все события только как прелюдию к 1917 году. Многие исследователи расценивают империю от Петра I до середины девятнадцатого века как историю изумительного и поразительного успеха, который вознес Россию от презираемой периферийной территории, не имеющей практически никакого международного значения, почти до положения primus inter pares (первой среди равных) среди континентальных европейских великих держав.

Более того, в этот период Россия все больше и больше начинала соответствовать европейским политическим, социальным и культурным нормам. Ее франкоговорящая элита к 1800 году усвоила европейскую аристократическую культуру и систему ценностей, располагала европейским уровнем безопасности своей собственности и в целом довольно комфортно чувствовала себя при абсолютной монархии, которая во многих отношениях пыталась походить на своих соседей Гогенцоллернов и Габсбургов — причем в последнем случае скорее на успешную централизованную монархию в Австрии и Богемии, чем на полуфеодальную Венгрию. И если при Екатерине II политическая жизнь в России и расходилась в чем-то с общепринятыми европейскими нормами, то следует заметить, что Англия Георга III была не менее нетипичной страной, только, разумеется, в своем роде.

В 1789 году корпоративные институты и гражданские права российской аристократии выглядели, безусловно, гораздо слабее, чем в большинстве европейских государств. Русский царь был исключительно сильной и деспотической фигурой. Но царь мог править в провинциях только при посредничестве класса помещиков, которых Павел I справедливо называл государственными сборщиками налогов и рекрутскими агентствами в деревне. Аристократические группировки при дворе боролись за власть и зависящие от нее материальные блага, создавая при этом фракции и контролируя ключевые посты на государственной службе.

Крепостное право на огромной, открытой и малозаселенной равнине, управляемой очень небольшим и несовершенным бюрократическим аппаратом, привязывало трудовые ресурсы к земле и таким образом делало возможной эксплуатацию крестьянского труда дворянами-землевладельцами и правительственными сборщиками налогов. А в случае крестьянских волнений и беспорядков царская армия прекрасно справлялась со своими обязанностями.

Для провинциального дворянства централизованная власть царя-самодержца была гораздо предпочтительнее ее единственно возможной в семнадцатом и восемнадцатом веках альтернативы — распада государства и аристократических клановых междоусобиц в польском стиле.

И даже принимая во внимание, что наиболее родовитые аристократические семьи при царском дворе находились в исключительно привилегированном положении, провинциальный дворянин мог тем не менее рассчитывать на выгодную и престижную карьеру на царской военной или гражданской службе с очень неплохими шансами на то, что заслуги, удача или царская благосклонность в любой момент могут превратить неприметного провинциального дворянина в купающегося в роскоши магната.

Для него это было куда более заманчивой перспективой, чем жизнь в качестве прихлебателя какой-нибудь местной аристократической клики. Между тем политическая стабильность, взвешенная политика и военная мощь, традиционно свойственные автократии, из поколения в поколение расширяли невероятно успешную территориальную экспансию в плодородные и полупустые сельскохозяйственные регионы. По мере распространения царских доминионов на юг и восток там, естественно, возникали земельные владения российского правящего класса. Для русского провинциального дворянина, как правило, владевшего на своей исторической великорусской родине не слишком плодородными и богатыми землями, которые к тому же приходилось делить между детьми и наследниками, завидная успешность территориальной экспансии государства была залогом его легитимности.

Закрепленные законом имущественные права были важнейшим, но вовсе не единственным фактором союза царя и дворянина, так же как политические и военные удачи царского режима были основным, но не единственным элементом его легитимности. Царизм, кроме того, приобретал популярность в глазах элиты благодаря богатой придворными увеселениями жизни самого пышного двора Европы. Не последнюю роль играло и умение царизма приспосабливать свою идеологию к меняющимся ценностям и культуре русской элиты, которая охотно отождествляла себя с династическим государством, чья история в определенной степени была историей их семей. Вдобавок со времен Петра I и вплоть до 1917 года Романовы постоянно создавали военные, административные, образовательные и прочие институты и корпорации, которые пользовались щедрым имперским покровительством и подчеркивали руководящую и привилегированную роль аристократии.

На каждой стадии своей общественной жизни мужчина-аристократ чувствовал исторические, фамильные и патриотические узы, связывавшие элиту с династическим государством: дорога вела наверх от кадетских корпусов к мужскому братству гвардейских офицеров, через представление ко двору к, возможно, высокому правительственному посту. Дома на стене висела золотая сабля, полученная дедом за военную доблесть в сражениях с Наполеоном, и имперский рескрипт, объявляющий благодарность Петра I или Екатерины II за службу предков государству и династии. Крест, торжествующий над полумесяцем на куполе семейной церкви, означал участие предков в освобождении России от татар и, следовательно, подчеркивал роль семьи в самом основании российской независимости и величия.

От государства, основанного на альянсе короны и аристократии в пределах великорусского центра, было бы естественно ожидать, что оно должно предпринять попытку установить подобное правление и за его пределами. Как заметил в начале девятнадцатого века один царский наместник, правительство в большей части нерусских регионов зависело от сотрудничества с местной аристократией, с «тем классом, который и по нашим законам, и по природе вещей играл такую важную роль во внутренней администрации». Стратегия союза с нерусской аристократией началась с кооптации татарской знати в пятнадцатом веке и впоследствии включала в себя, к примеру, чрезвычайно успешную инкорпорацию балтийского немецкого дворянства и украинского казачьего мелкопоместного дворянства в имперский правящий класс.

Магистральное направление имперской политики, не всегда, впрочем, последовательной и, как правило, смягчаемой прагматическими заботами об административной эффективности и политической стабильности, было ориентировано на централизацию и гомогенизацию. Аннексированные территории в разной степени и с различной скоростью попадали под контроль Петербурга, а их собственная политическая идентичность и индивидуальные законы и институты слабели и часто исчезали совсем.

Этого требовала сама логика автократии. Во-первых, великорусская автократия была чрезвычайно эффективным, чтобы не сказать безжалостным, механизмом для мобилизации человеческих и материальных ресурсов общества ради обеспечения государственных приоритетов и задач. Это было одним из элементов ее raison d’être. Как заметила Екатерина II, правившая в 1762–1796 годах, раз уж существует такой административный механизм, то надо распространить эту испытанную систему на внешние провинции балтийского региона и Украины, которые по сравнению с великорусскими еще не вносили в полной мере свой потенциальный вклад налогами и рекрутами в царскую казну и армию. Похожая логика, только применяемая менее разумно, заставляла Петербург пытаться контролировать Финляндию в последние десятилетия жизни империи.

Под защитой армии и казаков русские крестьяне заселяли обширные плодородные земли, расположенные все дальше от московских вотчин. В 1678 году 90 процентов всех русских проживало в четырех главных великорусских регионах царской империи, к 1917 году там жило менее 50 процентов. Таким образом, царское государство создавало русскому народу вполне конкретные условия для безопасной жизни, экономического процветания и демографического роста. Для ощущения солидарности с царским режимом существовали не только материалистические причины. Идея Святой Руси — триединство православия, самодержавия и народности — сохраняла свое влияние на массы на протяжении большей части имперского периода.

Консервативный историк Николай Карамзин в начале века одним из первых обозначил их основные мотивы: «До его [Петра I] правления все русские, от сохи до трона, были до определенной степени похожи друг на друга внешностью и имели общие обычаи и привычки. После Петра высшие классы отделились от низших, и русский крестьянин, горожанин и торговец начали относиться к мелкопоместному дворянству, как к немцам, ослабляя, таким образом, дух братского единства, связывающий сословия царства».

Карамзин, конечно, в чем-то преувеличивал. То же самое можно сказать о последующих поколениях интеллигенции, для которых разрыв масс и элиты стал идеей фикс. Эта навязчивая идея отражала горькое сознание радикальной интеллигенцией своей изоляции, причем не только от крестьянских или рабочих масс, но и от основной части правящего класса, духовенства и купечества. Кроме того, для людей, сделавших страстную приверженность делу народного благополучия своей религией, источником идентичности и смыслом всей жизни, была непереносима мысль о том, что невосприимчивые крестьяне не отвечали взаимностью на их любовь.

Аналогичный раскол в обществе существовал и в Европе, где образованная элита пыталась объяснить мир с помощью рациональных научных методов, а невежественные массы объясняли мироустройство чудесным божественным промыслом. Даже во Франции второй половины девятнадцатого века эта пропасть все еще была значительной. И пока она существовала, подлинное национальное единство — не говоря уже о гражданском обществе — было невозможно.

В 1462 году великий князь Московский правил на территории в 24 тысячи квадратных километров. В 1914 году под властью Николая II находилось 13,5 миллиона квадратных километров. Российское царское государство было одним из самых эффективных механизмов территориальной экспансии, когда-либо существовавших на нашей планете. Многие европейские исследователи времен девятнадцатого и начала двадцатого века считали, что это неумолимое, безжалостное и не ведающее преград наступление уже никогда нельзя будет остановить.

По мере аннексии одной территории за другой, начиная с присоединения Новгорода в конце пятнадцатого века, постепенно исчезала отдельная политическая идентичность Московского царства, а все его ресурсы мобилизовались для усиления военной мощи и дальнейшей экспансии. Процесс начался с поглощения волжских ханств в 1550-х годах и продолжился завоеванием Сибири в семнадцатом веке.

Основные украинские земли — включая Киев — были присоединены в 1654 году, и в течение следующих 150 лет украинская независимость была сведена до нуля. Восемнадцатый век стал свидетелем присоединения жизненно важных в стратегическом и коммерческом отношении балтийских провинций в 1721 году, а господство России на Восточной Балтике укрепилось после раздела Польши при Екатерине II и захвата Финляндии в 1809 году при Александре I. Важнейшие сельскохозяйственные районы Южной Украины и ее огромные запасы полезных ископаемых были приобретены после сокрушительных побед над Османской империей между 1768 и 1792 годами, а в конце восемнадцатого века Россия стала на Черном море доминирующей державой. Экспансия России на юг и восток в восемнадцатом веке обеспечила базы и ресурсы, которые использовались в девятнадцатом веке для завоевания Средней Азии и Закавказья.

Разумеется, при более подробном рассмотрении мы увидим, что процесс экспансии время от времени останавливался и даже обращался вспять, причем в некоторые моменты Российская империя была на грани катастрофы. Но затем терпеливо, настойчиво и неуклонно экспансия начиналась снова.

Еще в двенадцатом веке великорусские князья и крестьянское население предпринимали попытки продвижения на юг, в плодородные степи и вниз по Волге. Монголы на три столетия остановили этот процесс, но потом он возобновился, причем с потрясающим успехом. За годы так называемого Смутного времени в начале семнадцатого века государство распалось, и Россия практически перестала существовать как самостоятельная политическая единица. Но в семнадцатом веке она восстала из небытия, восстановила свои ресурсы, и в первые годы восемнадцатого века Петру I удалось добиться того, чего, несмотря на все усилия, не удалось сделать Ивану Грозному — захватить территории, которые мы сегодня называем Латвией и Эстонией.

Честолюбивые планы экспансии в Закавказье и Средней Азии, которые вынашивал Петр I, были еще слишком смелыми для своего времени и опять перенапрягли силы России. Многие тысячи русских солдат погибли от болезней и незнакомого климата во время петровского наступления вдоль берега Каспийского моря. Но эти цели были достигнуты в девятнадцатом веке.

Ни революция, ни дарованная в 1906 году половинчатая конституция никоим образом не изменили военную и экспансионистскую природу царизма. Ведущая консервативная газета «Новое время» в новогоднем выпуске 1914 года писала о «все же неутоленном стремлении к величию»

русского народа. Впрочем, это высказывание в большей степени свидетельствует о настроениях российской элиты, чем о чаяниях русской крестьянской массы, которая на своих плечах несла все тяготы имперской политики. Если быстрое возрождение армии можно было объяснить оборонительными нуждами, то поспешное и весьма дорогостоящее воссоздание линкоров Балтийского флота вряд ли можно отнести к категории оборонных мероприятий. … Этот флот должен был поднять престиж России, придать ее стратегии необходимую гибкость и предоставить средства для достижения международных целей.

Разрабатывались планы послать эскадру в Средиземное море, чтобы угрожать Константинополю с запада. В долгосрочной перспективе внушительный океанский флот мог стать одним из существенных факторов баланса сил между Британией и Германией, давая России рычаг для воздействия на обе стороны.

Сэр Артур Николсон, бывший британский посол в Петербурге и впоследствии бессменный глава министерства иностранных дел, полагал в 1914 году, что Россия вскоре станет необычайно сильной страной и что Британии следует поэтому сохранять ее в качестве своего союзника. Теобальд фон Бетман-Гольвег, германский канцлер, относился к растущей мощи России с похожим чувством и опасался, что поколение спустя она станет хозяйкой в Центральной Европе.

В 1914 году Германия развязала Первую мировую войну отчасти потому, что, по ее представлениям, именно в этот короткий отрезок времени существовала стратегическая возможность для нападения на Россию, а позже Россия уже станет слишком сильна, чтобы выступать против нее.

Иностранцы, считавшие экспансию естественной и неотъемлемой частью российской внешней политики, в целом не слишком ошибались. Как правило, экспансионистская политика — это следствие геополитической и внутреннеполитической логики. География практически диктовала русским экспансию на юг, в плодородные черноземные степи, и вниз по рекам к морским побережьям. Как только Россия закреплялась на побережье, возникала ясная стратегическая и экономическая необходимость контроля над «узкими местами» российской торговли — прежде всего над константинопольскими проливами. Геополитическая стратегия развития отдаленных пограничных территорий также автоматически подразумевала дальнейшую экспансию. К примеру, процветание российского дальневосточного региона непосредственно зависело от создания более широкой буферной зоны и более безопасного доступа к районам, производящим продовольствие.

Можно сказать, что союз между царем и военно-землевладельческим дворянством, лежащий в основе режима, представлял собой разновидность совместного предприятия, традиционно занимающегося территориальной экспансией. Завоевания давали монархам огромные земельные фонды, при помощи которых они могли купить лояльность, легитимность и поддержку. Дворяне приобретали новые плодородные земли в завоеванных регионах, покупая их или переселяясь на новые места.

Однако царское государство ни в коем случае не передавало все завоеванные земли дворянству. Большая часть земли вместе с обрабатывающими ее крестьянами оставалась в прямом владении короны. Многие великие империи — например, династия Хань в Китае или Византия — процветали до тех пор, пока основная масса крестьянского населения оставалась под прямым контролем государства и его чиновников, платя налоги в имперскую казну и поставляя многочисленных рекрутов.

Когда же в силу разных причин крестьяне и их земли попадали в руки магнатов, источники, поддерживающие имперский режим, иссякали, что неминуемо приводило к упадку империи. С другой стороны, бюрократическая машина, требующаяся для контроля и сбора налогов с крестьянства в огромном государстве, не имеющем современных средств коммуникации, была не в состоянии должным образом справляться со своими обязанностями на протяжении сколько-нибудь длительного отрезка времени. Чиновники, таким образом, легко могли превратиться даже в более безжалостных эксплуататоров крестьянства, чем аристократы, которые во всяком случае были кровно заинтересованы в долговременной стабильности и благополучии своих крестьян.

Но русским царям начиная с шестнадцатого и по девятнадцатый век прекрасно удавалось в этом отношении усидеть на двух стульях. У них было достаточно земли и крепостных, чтобы поддерживать сильное и лояльное дворянство, которое, в свою очередь, являлось становым хребтом правления на местах и, кроме того, обеспечивало кадрами царскую армию, суд и центральную элитную бюрократию. При этом количество земель и крестьян, находящихся в прямом владении короны, оставалось по европейским стандартам чрезвычайно высоким.

Между 1724 и 1857 годами процент так называемых государственных крестьян вырос в Центральной России с 19 до 45. К 1857 году численность государственных крестьян значительно превышала численность помещичьих крепостных.

Помимо этого российское государство в отличие от большинства европейских держав не просто экспроприировало церковные земли, но, не давая им попасть в руки аристократии, оставляло их за собой. Нехристиане на захваченных территориях в подавляющем большинстве случаев тоже рассматривались как государственные крестьяне. Например, в середине девятнадцатого века 90 процентов неправославных подданных царя из волжского региона попали в эту категорию, принося короне огромный и постоянно растущий доход.