logo
Собрание текстов Эдварда Чеснокова
(художественных и публицистических)
logo
3
читателя
2 331 ₽
в месяц

Собрание текстов Эдварда Чеснокова  (художественных и публицистических)

About project View Subscription levels Filters Statistics Обновления проекта Contacts Share Tags
All projects
About project
Надо ставить себе цели — и добиваться их.
Я родился в прошлом столетии, полагая, что всю последующую жизнь мне достанется лишь наблюдать дальнейший упадок, — но неожиданно вновь вернулась Эпоха Героев.
Эпоха Героев нуждалась в летописании. Я публиковался в «Литературной газете», «Известиях», «Свободной прессе», «Комсомольской правде», «Дэйли Шторме», «Октагоне» и других больших и малых российских изданиях. Но мне хотелось большего — заграницы. Что же, мои колонки выходили в газетах у каталонских националистов, китайскими сувереналистов и турецких национал-большевиков. Я изъездил Африку от Мали до Сомали и по приглашению властей Синцзяна посещал «лагеря для уйгуров в СУАР», а потом брал интервью у их главного критика. В конце концов я заболел коронавирусом и, прикованный к постели, набросал первую часть Романа об Африке.
И понял, что эти тексты тоже нужно где-то публиковать.
Вот положим, здесь.
Публикации, доступные бесплатно
Subscription levels
One-time payment

Подписка плоха тем, что каждый месяц у вас будут списываться ₽₽. Если вы хотите просто поддержать Эдварда Чеснокова, его Африканские Экспедиции и его работу, можете сделать однократное пожертвование. Часть средств идёт на благотворительность.

Help the project
Начальный уровень 777₽ month 6 061₽ year
(-35%)
When you subscribe for a year, you get a 35% discount. 35% main discount and 0% extra. discount for your level on the project Собрание текстов Эдварда Чеснокова

Всего за ₽777 в месяц (со скидкой 35% при оплате за год) вы получаете возможность читать тексты Эдварда Чеснокова, которых нет нигде, кроме этой площадки. Глобальная конспирология и кинорецензии к фильмам, на которых вы сможете воспитать из ваших детей Настоящий Мужчин и Настоящих Женщин; художественная проза и драматургия, фоторепортажи из закрытых для посторонних мест — вы попадаете в узкий (я бы даже сказал, элитарный, если бы это слово не было таким пошлым) круг людей, задающих культурный и политический процесс в постфевральской России.

Subscribe
Эксперт по конспирологии кланов 3 499₽ month 27 293₽ year
(-35%)
When you subscribe for a year, you get a 35% discount. 35% main discount and 0% extra. discount for your level on the project Собрание текстов Эдварда Чеснокова

Подписывайтесь на продвинутый уровень, если вы хотите:

а) по-настоящему вдохновить и поддержать Эдварда в его деятельности на благо Родины, а также внести вклад в создание новой русской литературы и политологии, за которую наконец-то вам, как и всякому патриоту, будет не стыдно;

б) получать доступ к эксклюзивной аналитике с ПРОГНОЗОМ по клановым изменениям на ближайший год (что ощутимо повлияет на экономические и политические расклады на той же дистанции).

И, кстати, на этом уровне разрешено комментирование ко всем постам!

Subscribe
Стратегические консультации 22 000₽ month 211 200₽ year
(-20%)
When you subscribe for a year, you get a 20% discount. 20% main discount and 0% extra. discount for your level on the project Собрание текстов Эдварда Чеснокова

Если вы любите играть по крупному, как и я, — этот уровень для вас. Да, у меня есть непубличная оферта. Да, я занимаюсь стратегическим консультированием: от противодействия попыткам рейдерского захвата вашего бизнеса — до вывода вас из депрессии (результаты второго могут быть столь же губительны, что и первое).

Да, на этом уровне вы получаете возможность в режиме 24/7 обратиться к Эдварду со своей проблемой. И, конечно, ЛИЧНУЮ БЛАГОДАРНОСТЬ С УПОМИНАНИЕМ ВАШЕГО ИМЕНИ на страницах моих литературных произведений.

Subscribe
Filters
Statistics
3 readers
2 331 ₽ per month
Обновления проекта
Contacts
Share
Tags
Читать: 15+ мин
logo Собрание текстов Эдварда Чеснокова

Главред The Moscow Post Алексей Козлов: быть журналистом — кайф. Почувствовав его хоть раз, заболеваешь и не хочешь останавливаться!

Алексей ‎Козлов‏ ‎— ‎человек ‎разносторонний: ‎сперва ‎—‏ ‎пишущий ‎журналист,‏ ‎потом‏ ‎— ‎главный ‎редактор‏ ‎им ‎же‏ ‎основанного ‎издания ‎The ‎Moscow‏ ‎Post,‏ ‎и ‎ещё‏ ‎— ‎продолжатель‏ ‎традиций ‎русского ‎рока ‎во ‎главе‏ ‎собственной‏ ‎группы ‎«Небоходы»‏ ‎(которая ‎как‏ ‎раз ‎готовит ‎новый ‎альбом).

Легко ‎ли‏ ‎современному‏ ‎«труженику‏ ‎пера» ‎обходиться‏ ‎без ‎офиса-редакции?‏ ‎Какая ‎часть‏ ‎трафика‏ ‎нынешних ‎СМИ‏ ‎приходится ‎на ‎мобильные ‎устройства? ‎Что‏ ‎делать, ‎если‏ ‎с‏ ‎твоей ‎газетой ‎кто-то‏ ‎начинает ‎судиться?

Об‏ ‎этом ‎— ‎в ‎моей‏ ‎большой‏ ‎беседе ‎🔽 с‏ ‎Алексеем ‎Козловым.

ПРИМЕЧАНИЕ.‏ ‎Перед ‎вами ‎первое ‎интервью, ‎которое‏ ‎я‏ ‎взял ‎не‏ ‎как ‎журналист,‏ ‎а ‎как ‎медиа-исследователь ‎— ‎приглашённый‏ ‎преподаватель‏ ‎Школы‏ ‎искусств ‎и‏ ‎гуманитарных ‎наук‏ ‎ДВФУ. ‎Из‏ ‎итогового‏ ‎варианта ‎удалено‏ ‎примерно ‎5% ‎реплик, ‎где ‎мы‏ ‎обсуждали ‎конфликты‏ ‎The‏ ‎Moscow ‎Post ‎с‏ ‎теми ‎или‏ ‎иными ‎физическими ‎либо ‎юридическими‏ ‎лицами‏ ‎— ‎поскольку‏ ‎это ‎лишь‏ ‎привело ‎бы ‎к ‎неуместной ‎политизации‏ ‎моего‏ ‎учебного ‎процесса‏ ‎и, ‎с‏ ‎другой ‎стороны, ‎ничего ‎не ‎добавило‏ ‎бы‏ ‎к‏ ‎его ‎главной‏ ‎задаче ‎—‏ ‎обсуждению ‎теории‏ ‎и‏ ‎практики ‎интернет-журналистики.


О‏ ‎ДИСТАНТЕ

— Алексей, ‎вот ‎мне ‎кажется, ‎что‏ ‎пандемия ‎ковида‏ ‎стала‏ ‎настоящим ‎подарком ‎для‏ ‎журналистов. ‎Журналисты‏ ‎мечтали ‎не ‎ходить ‎на‏ ‎работу‏ ‎— ‎и‏ ‎это ‎произошло.

— Ну,‏ ‎во-первых, ‎пандемия, ‎насколько ‎я ‎понимаю,‏ ‎прекратилась.‏ ‎Александр ‎Григорьевич‏ ‎Лукашенко ‎хорошо‏ ‎сказал: ‎«Пришёл ‎Путин ‎и ‎отменил‏ ‎пандемию».‏ ‎Во-вторых,‏ ‎часто ‎журналистика‏ ‎— ‎это‏ ‎когда ‎надо‏ ‎куда-то‏ ‎съездить ‎и‏ ‎получить ‎информацию; ‎в ‎этом ‎смысле‏ ‎пандемия, ‎конечно,‏ ‎ни‏ ‎для ‎какого ‎журналиста‏ ‎подарком ‎не‏ ‎является. ‎Потому ‎что ‎в‏ ‎пандемию‏ ‎у ‎него‏ ‎отсутствует ‎сама‏ ‎возможность ‎куда-то ‎съездить. ‎А ‎вот‏ ‎чтобы‏ ‎сесть ‎и‏ ‎спокойно ‎написать‏ ‎текст, ‎когда ‎тебе ‎никто ‎не‏ ‎выносит‏ ‎мозг,‏ ‎— ‎то‏ ‎вот ‎это‏ ‎подарок.

— Где ‎удобней‏ ‎писать:‏ ‎в ‎офисе,‏ ‎в ‎библиотеке, ‎в ‎кафе? ‎Или‏ ‎вот ‎многие‏ ‎дома‏ ‎пишут?

— Когда ‎я ‎стал‏ ‎журналистом, ‎компьютеры‏ ‎только ‎вводились. ‎Я ‎ехал‏ ‎в‏ ‎метро, ‎писал‏ ‎тексты ‎на‏ ‎бумажках: ‎знаете, ‎не ‎на ‎блокноте‏ ‎там,‏ ‎а ‎на‏ ‎листах ‎бумаги.‏ ‎Я ‎приезжал ‎в ‎редакцию ‎и‏ ‎отдавал‏ ‎их‏ ‎девушке-стенографистке, ‎которая‏ ‎сидела ‎за‏ ‎компьютером, ‎и‏ ‎она‏ ‎уже ‎это‏ ‎всё ‎вносила. ‎Я ‎застал ‎этот‏ ‎чудный ‎период,‏ ‎никогда‏ ‎не ‎забуду. ‎Я‏ ‎на ‎Планерной‏ ‎жил ‎в ‎Москве, ‎офис‏ ‎был‏ ‎на ‎улице‏ ‎25-ого ‎Октября‏ ‎(нынешняя ‎Никольская), ‎и ‎когда ‎ехал‏ ‎в‏ ‎метро ‎—‏ ‎дописывал, ‎если‏ ‎что-то ‎не ‎успел, ‎или ‎когда‏ ‎пришла‏ ‎мысль‏ ‎какая-то.

— В ‎Черногории,‏ ‎где ‎вы‏ ‎живёте, ‎метро‏ ‎нет,‏ ‎— ‎так‏ ‎уже ‎не ‎попишешь.

— Вы ‎знаете, ‎я‏ ‎честно ‎скажу,‏ ‎сейчас‏ ‎мало ‎уже ‎пишу,‏ ‎просто ‎физически‏ ‎нет ‎на ‎это ‎времени,‏ ‎хотя‏ ‎очень ‎хочется.‏ ‎

— То ‎есть‏ ‎«легализация ‎удалёнки ‎для ‎всей ‎редакции»‏ ‎после‏ ‎коронавируса ‎—‏ ‎это ‎вам‏ ‎никак ‎не ‎мешает?

– Никак ‎не ‎мешает,‏ ‎абсолютно.‏ ‎И‏ ‎что ‎значит‏ ‎«легализация ‎удалёнки»?‏ ‎Она ‎была‏ ‎в‏ ‎нашей ‎редакции‏ ‎The ‎Moscow ‎Post ‎легальной ‎изначально.‏ ‎Да, ‎у‏ ‎нас‏ ‎есть ‎официальный ‎адрес‏ ‎в ‎Петербурге,‏ ‎официальный ‎телефон, ‎по ‎которому‏ ‎можно‏ ‎в ‎любой‏ ‎момент ‎набрать‏ ‎и ‎получить ‎все ‎33 ‎удовольствия.‏ ‎Другое‏ ‎дело, ‎те‏ ‎журналисты, ‎которые‏ ‎у ‎нас ‎работают, ‎быть ‎в‏ ‎редакции‏ ‎физически‏ ‎не ‎могут:‏ ‎один ‎во‏ ‎Владивостоке, ‎другой‏ ‎в‏ ‎Новосибирске, ‎третий‏ ‎ещё ‎где-то. ‎Они ‎же ‎не‏ ‎будут ‎ездить‏ ‎из‏ ‎Новосибирска ‎в ‎Москву‏ ‎в ‎редакцию.

— Ещё‏ ‎многие ‎медийщики ‎мечтают ‎куда-то‏ ‎переехать‏ ‎— ‎ну,‏ ‎молодежь ‎она‏ ‎такая, ‎без ‎якоря. ‎Говорят: ‎«Хочу‏ ‎в‏ ‎Сочи, ‎в‏ ‎Черногорию, ‎в‏ ‎Египет ‎— ‎даже ‎не ‎важно‏ ‎куда,‏ ‎лишь‏ ‎бы ‎тепло».‏ ‎Я ‎говорю‏ ‎им: ‎будет‏ ‎мешать‏ ‎жара ‎—‏ ‎или ‎придётся ‎тратить ‎$1000 ‎на‏ ‎оплату ‎электричества‏ ‎для‏ ‎кондиционеров ‎в ‎доме…‏ ‎А ‎вы‏ ‎бы ‎им ‎что ‎ответили?

— Не‏ ‎знаю.‏ ‎Главное ‎—‏ ‎профессия. ‎Журналист‏ ‎— ‎он ‎не ‎должен ‎быть‏ ‎привязан‏ ‎к ‎месту‏ ‎какому-нибудь. ‎Если‏ ‎живешь, ‎условно, ‎в ‎Улан-Удэ ‎—‏ ‎говоришь:‏ ‎«Алексей‏ ‎Львович, ‎у‏ ‎меня ‎есть‏ ‎тема ‎очень‏ ‎хорошая,‏ ‎её ‎надо‏ ‎раскрутить, ‎съездить ‎в ‎Москву ‎и‏ ‎Урюпинск, ‎еще‏ ‎куда-то».‏ ‎Я ‎отвечаю: ‎«Езжай,‏ ‎редакция ‎выделит‏ ‎на ‎это ‎средства, ‎не‏ ‎вопрос.‏ ‎Гарантируешь, ‎что‏ ‎тему ‎вытащишь‏ ‎— ‎получи ‎деньги ‎и ‎езжай‏ ‎в‏ ‎командировку».

— Вы ‎это‏ ‎применяете ‎и‏ ‎к ‎себе?

— Я ‎в ‎первую ‎очередь‏ ‎спрашиваю‏ ‎с‏ ‎себя, ‎а‏ ‎потом ‎и‏ ‎других ‎людей,‏ ‎но‏ ‎точно ‎так‏ ‎же ‎спрашиваю ‎с ‎себя.

— Должен ‎ли‏ ‎журналист ‎со‏ ‎временем‏ ‎уходить ‎на ‎покой‏ ‎— ‎или‏ ‎сохранять ‎профессиональную ‎активность ‎до‏ ‎преклонных‏ ‎лет, ‎как,‏ ‎например, ‎В.В.‏ ‎Познер?

— Это ‎личный ‎вопрос ‎каждого ‎на‏ ‎самом‏ ‎деле. ‎Допустим,‏ ‎я ‎вот‏ ‎сижу, ‎и ‎у ‎меня ‎просто‏ ‎нет‏ ‎времени‏ ‎что-то ‎написать.‏ ‎А ‎вот‏ ‎приходит ‎года‏ ‎два-три‏ ‎назад ‎письмо‏ ‎интересное, ‎из ‎одной ‎из ‎фирм,‏ ‎про ‎которую‏ ‎мы‏ ‎написали ‎не ‎очень‏ ‎хорошо ‎—‏ ‎то ‎есть ‎правду. ‎И‏ ‎там‏ ‎заочно ‎была‏ ‎подпись ‎бывшего‏ ‎вице-губернатора, ‎который ‎работал ‎на ‎эту‏ ‎фирму,‏ ‎с ‎очень‏ ‎нелицеприятными ‎словами‏ ‎о ‎нашей ‎редакции, ‎с ‎оскорблениями‏ ‎по‏ ‎национальному‏ ‎признаку. ‎Я‏ ‎сел ‎и‏ ‎лично ‎написал‏ ‎публичный‏ ‎ответ ‎о‏ ‎том, ‎что ‎при ‎приёме ‎на‏ ‎работу ‎я‏ ‎не‏ ‎смотрю ‎на ‎национальность‏ ‎человека, ‎а‏ ‎по ‎поводу ‎наличия ‎образования‏ ‎—‏ ‎у ‎нас‏ ‎все ‎журналисты,‏ ‎к ‎счастью ‎или ‎к ‎сожалению,‏ ‎в‏ ‎последнее ‎время‏ ‎исключительно ‎с‏ ‎высшим ‎журналистским ‎образованием. ‎Так ‎просто‏ ‎сложилось:‏ ‎ты‏ ‎садишься ‎и‏ ‎пишешь, ‎потому‏ ‎что ‎не‏ ‎можешь‏ ‎не ‎написать.‏ ‎Или ‎возьмите ‎пример ‎Юлиуса ‎Фучика‏ ‎— ‎«Репортаж‏ ‎с‏ ‎петлёй ‎на ‎шее».‏ ‎Несмотря ‎ни‏ ‎на ‎что, ‎человек ‎всё‏ ‎равно‏ ‎пишет. ‎Он‏ ‎выполняет ‎свой‏ ‎профессиональный ‎долг. ‎Потому ‎что ‎быть‏ ‎журналистом‏ ‎— ‎кайф.‏ ‎Почувствовав ‎его‏ ‎хоть ‎раз, ‎заболеваешь ‎и ‎не‏ ‎хочешь‏ ‎останавливаться.

— А‏ ‎вот ‎всё-таки‏ ‎это ‎зависит‏ ‎от ‎того‏ ‎места,‏ ‎где ‎вы‏ ‎пишите: ‎допустим, ‎когда ‎в ‎Черногории‏ ‎— ‎у‏ ‎вас‏ ‎одно ‎чувство ‎кайфа,‏ ‎а ‎когда‏ ‎вы ‎пишете ‎в ‎Сербии‏ ‎—‏ ‎то ‎другое…

— Я‏ ‎вам ‎уже‏ ‎сказал: ‎сейчас ‎я ‎лично ‎пишу‏ ‎раз‏ ‎в ‎полгода‏ ‎от ‎силы,‏ ‎когда ‎меня ‎перебьёт; ‎а ‎перебивает‏ ‎меня‏ ‎тогда,‏ ‎когда ‎затрагивают‏ ‎мою ‎редакцию.‏  ‎

— То ‎есть‏ ‎раньше,‏ ‎когда ‎вы‏ ‎писали ‎часто, ‎то ‎могли ‎писать‏ ‎где ‎угодно.

— Да,‏ ‎конечно.‏ ‎Но ‎сейчас ‎я‏ ‎пишу, ‎когда‏ ‎меня ‎задевает ‎— ‎а‏ ‎задевает‏ ‎меня, ‎если‏ ‎где-то ‎нападают‏ ‎на ‎журналистов. ‎У ‎нашей ‎редакции‏ ‎очень‏ ‎жёсткая ‎позиция:‏ ‎если ‎мы‏ ‎слышим ‎о ‎том, ‎что ‎унижают‏ ‎или‏ ‎обижают‏ ‎нашего ‎коллегу‏ ‎(не ‎важно,‏ ‎федеральное ‎издание‏ ‎или‏ ‎районная ‎газета)‏ ‎— ‎мы ‎сразу ‎пишем ‎материал‏ ‎в ‎защиту.


ПРО‏ ‎«ТЕЛЕГУ»‏ ‎И ‎ПРО ‎ЧЕРНОГОРИЮ

— Вопрос‏ ‎про ‎Телеграм.‏ ‎Сейчас ‎многие ‎журналисты ‎считают‏ ‎его‏ ‎основной ‎площадкой.‏ ‎Например, ‎у‏ ‎«Мэша» ‎и ‎«Ридовки» ‎сайтов, ‎в‏ ‎старом‏ ‎смысле, ‎нет.‏ ‎Они ‎живут‏ ‎в ‎основном ‎Телеграме ‎— ‎и‏ ‎живут‏ ‎неплохо.‏ ‎А ‎вы?

— Смотрите,‏ ‎есть ‎такой‏ ‎Телеграм-канал ‎—‏ ‎The‏ ‎Moscow ‎Post.‏ ‎Он ‎к ‎нам ‎не ‎имеет‏ ‎отношения. ‎Он‏ ‎создан‏ ‎нашими ‎читателями, ‎то‏ ‎есть ‎фанатами.‏ ‎Они ‎у ‎меня ‎просили‏ ‎разрешения‏ ‎— ‎дать‏ ‎им ‎«площадку‏ ‎поклонников». ‎Ради ‎Бога. ‎Но ‎им‏ ‎было‏ ‎очень ‎четко‏ ‎сказано: ‎пока‏ ‎вы ‎не ‎начнёте ‎наносить ‎какой-то‏ ‎вред‏ ‎государству‏ ‎под ‎названием‏ ‎Россия ‎—‏ ‎я ‎не‏ ‎против.‏ ‎Как ‎только‏ ‎это ‎случится, ‎я ‎вас ‎всех‏ ‎прикрою. ‎У‏ ‎меня‏ ‎есть ‎права ‎на‏ ‎товарный ‎знак‏ ‎The ‎Moscow ‎Post, ‎я‏ ‎могу‏ ‎в ‎любой‏ ‎момент ‎вас‏ ‎закрыть.

— Ну ‎вообще ‎в ‎Телеграме ‎достаточно‏ ‎сложно‏ ‎закрыть ‎какой-то‏ ‎канал.

— Мы ‎СМИ,‏ ‎у ‎нас ‎есть ‎свидетельство ‎регистрации‏ ‎СМИ.‏ ‎В‏ ‎свидетельстве ‎записано,‏ ‎что ‎именно‏ ‎мы ‎выходим‏ ‎под‏ ‎доменом ‎http://moscow-post.su, значит,‏ ‎мы ‎должны ‎выполнять ‎все ‎взятые‏ ‎на ‎себя‏ ‎обязательства.‏ ‎А ‎если ‎мы‏ ‎официально ‎зарегистрированное‏ ‎СМИ, ‎то ‎мы ‎соглашаемся‏ ‎с‏ ‎теми ‎правилами,‏ ‎которые ‎диктует‏ ‎нам ‎государство. ‎Всё ‎очень ‎просто‏ ‎на‏ ‎самом ‎деле.‏ ‎Мы ‎не‏ ‎подпольная ‎лавочка. ‎Вот ‎если ‎ты‏ ‎хочешь‏ ‎создать‏ ‎подпольную ‎лавочку,‏ ‎ради ‎бога‏ ‎— ‎иди‏ ‎в‏ ‎Телеграм, ‎сайты‏ ‎делай ‎какие-то, ‎ещё ‎что-то. ‎Но‏ ‎то, ‎что‏ ‎мы‏ ‎как ‎зарегистрированное ‎СМИ‏ ‎отвечаем ‎за‏ ‎всё, ‎что ‎пишем ‎—‏ ‎это‏ ‎так.

— А ‎если‏ ‎продолжить ‎про‏ ‎Телеграм, ‎у ‎меня ‎сложилось ‎мнение,‏ ‎что‏ ‎в ‎Сербии‏ ‎и ‎Черногории‏ ‎он ‎как ‎контент-платформа ‎абсолютно ‎не‏ ‎популярен,‏ ‎это‏ ‎так?

— Не ‎смотрю‏ ‎местные ‎Телеграм-каналы.

— А‏ ‎газеты ‎читаете?

— Когда‏ ‎приехал,‏ ‎просто ‎как‏ ‎профессионал ‎я ‎их ‎просмотрел. ‎Ну,‏ ‎знаете, ‎как‏ ‎у‏ ‎журналистов: ‎куда ‎бы‏ ‎ни ‎прибыл,‏ ‎сразу ‎изучаешь ‎местную ‎прессу.

— У‏ ‎меня‏ ‎тоже ‎такая‏ ‎привычка ‎есть.

— Чтобы‏ ‎просто ‎посмотреть, ‎как ‎ознакомление. ‎Ну,‏ ‎ознакомился‏ ‎— ‎хорошо,‏ ‎конечно, ‎люди‏ ‎работают. ‎Но ‎поскольку, ‎моя ‎аудитория‏ ‎такая‏ ‎же,‏ ‎как ‎и‏ ‎у ‎вас,‏ ‎— ‎граждане‏ ‎России,‏ ‎— ‎то…

— Я‏ ‎к ‎тому, ‎что ‎«какое-то ‎локальное‏ ‎медиа ‎там‏ ‎про‏ ‎местную ‎повестку ‎открыть»‏ ‎— ‎у‏ ‎вас ‎не ‎было ‎идеи?

— Нет,‏ ‎ничего‏ ‎в ‎таком‏ ‎смысле. ‎Я‏ ‎уже ‎много ‎раз ‎говорил ‎—‏ ‎и‏ ‎давайте ‎ещё‏ ‎раз ‎повторю,‏ ‎чтобы ‎это ‎понятно ‎было. ‎Я‏ ‎живу‏ ‎в‏ ‎Черногории ‎только‏ ‎в ‎силу‏ ‎состояния ‎здоровья‏ ‎—‏ ‎это ‎первое.‏ ‎Второе: ‎с ‎формальной ‎точки ‎зрения‏ ‎я ‎вообще‏ ‎здесь‏ ‎не ‎живу ‎—‏ ‎поскольку ‎нахожусь‏ ‎в ‎этой ‎стране ‎временно.‏ ‎Временно,‏ ‎подчёркиваю. ‎Это‏ ‎зафиксировано ‎посольством‏ ‎РФ ‎и ‎властями ‎Черногории. ‎Я‏ ‎гражданин‏ ‎России, ‎в‏ ‎силу ‎здоровья‏ ‎временно ‎тут ‎пребывающий.

— После ‎известных ‎событий‏ ‎наша‏ ‎политбратия‏ ‎в ‎эту‏ ‎страну ‎тоже‏ ‎потянулась.

— Я ‎здесь‏ ‎ни‏ ‎с ‎кем‏ ‎не ‎общаюсь.

— И ‎слава ‎богу.

— Во-первых, ‎у‏ ‎меня ‎времени‏ ‎нет,‏ ‎во-вторых, ‎вот ‎честно‏ ‎вам ‎скажу:‏ ‎вся ‎эта ‎либеральная ‎повестка‏ ‎—‏ ‎условно ‎либеральная‏ ‎опять ‎же,‏ ‎ведь ‎их ‎либералами ‎назвать ‎никак‏ ‎нельзя,‏ ‎— ‎меня‏ ‎не ‎устраивает.‏ ‎Либерализм ‎предусматривает ‎свободу ‎высказывания ‎мнения‏ ‎для‏ ‎всех,‏ ‎а ‎если‏ ‎какие-то ‎господа‏ ‎— ‎это,‏ ‎уж‏ ‎простите ‎либерасты,‏ ‎считающие ‎только ‎своё ‎мнение ‎правильным,‏ ‎а ‎другое‏ ‎им‏ ‎не ‎интересно, ‎—‏ ‎то ‎какая‏ ‎же ‎это ‎демократия.

— Я ‎понял,‏ ‎в‏ ‎качестве ‎гида‏ ‎по ‎Черногории‏ ‎вас ‎использовать ‎бессмысленно.

— Да, ‎бессмысленно. ‎Даже‏ ‎когда‏ ‎мои ‎друзья‏ ‎приезжают ‎и‏ ‎предлагают ‎пройтись ‎по ‎достопримечательностям, ‎—‏ ‎я‏ ‎прошу‏ ‎своих ‎помощников‏ ‎показать.


О ‎ФЕМИДЕ‏ ‎И ‎КРЫШЕ

— В‏ ‎судебной‏ ‎картотеке ‎есть‏ ‎против ‎вашего ‎СМИ ‎несколько ‎дел,‏ ‎некоторые ‎из‏ ‎них,‏ ‎по-моему, ‎продолжаются. ‎Что‏ ‎делать, ‎если‏ ‎против ‎твоей ‎редакции ‎начался‏ ‎процесс?

— Я,‏ ‎скорее, ‎сейчас‏ ‎могу ‎нашего‏ ‎журналиста ‎подключить, ‎она ‎ответит ‎вам‏ ‎на‏ ‎вопрос ‎—‏ ‎она ‎ходит‏ ‎на ‎суды…

[Подключается ‎сотрудница ‎The ‎Moscow‏ ‎Post‏ ‎—‏ ‎НАДЕЖДА ‎ПОПОВА.]

— Ну,‏ ‎во-первых, ‎у‏ ‎нас ‎очень‏ ‎сильные‏ ‎юристы. ‎Когда‏ ‎журналист ‎попадает ‎в ‎такую ‎ситуацию,‏ ‎без ‎помощи‏ ‎юриста‏ ‎точно ‎не ‎обойтись,‏ ‎потому ‎что‏ ‎можно ‎просто ‎наломать ‎дров.‏ ‎Поэтому‏ ‎нужно ‎в‏ ‎первую ‎очередь‏ ‎слушать ‎все ‎советы, ‎которые ‎даёт‏ ‎юрист‏ ‎— ‎особенно‏ ‎если ‎он‏ ‎опытен ‎и ‎мудр. ‎Наверное, ‎благодаря‏ ‎этому,‏ ‎у‏ ‎нас ‎очень‏ ‎много ‎побед‏ ‎в ‎суде.‏ ‎

Во-вторых,‏ ‎конечно, ‎журналист‏ ‎всегда ‎должен ‎иметь ‎хорошее ‎досье,‏ ‎хорошую ‎фактуру‏ ‎[по‏ ‎своему ‎расследованию, ‎ставшему‏ ‎предметом ‎разбирательства],‏ ‎для ‎того, ‎чтобы ‎на‏ ‎каждый‏ ‎вопрос ‎он‏ ‎мог ‎очень‏ ‎предметно ‎ответить. ‎Это ‎тоже ‎очень‏ ‎помогает.

— А‏ ‎вот ‎какие-то‏ ‎ваши ‎самые‏ ‎яркие ‎победы, ‎те ‎материалы, ‎которыми‏ ‎вы‏ ‎гордитесь.‏ ‎Что ‎вспоминается?

— У‏ ‎нас ‎много‏ ‎таких ‎побед,‏ ‎особенно‏ ‎в ‎последнее‏ ‎время. ‎Особенно ‎материалы ‎криминального ‎свойства.‏ ‎Вот ‎у‏ ‎нас‏ ‎был ‎суд ‎с‏ ‎[героем ‎наших‏ ‎публикаций] ‎Тимофеем ‎Кургиным: ‎38‏ ‎имен,‏ ‎56 ‎фамилий,‏ ‎суды ‎все‏ ‎запутались, ‎никак ‎не ‎могли ‎понять,‏ ‎один‏ ‎это ‎человек‏ ‎или ‎нет.‏ ‎И ‎в ‎каждом ‎своём ‎материале‏ ‎я‏ ‎должна‏ ‎была ‎2‏ ‎или ‎3‏ ‎абзаца ‎обязательно‏ ‎повторять,‏ ‎чтобы ‎читатель‏ ‎не ‎запутался, ‎что ‎это ‎один‏ ‎и ‎тот‏ ‎же‏ ‎человек ‎с ‎разными‏ ‎именами, ‎с‏ ‎разными ‎паспортами ‎и ‎т.д.‏ ‎Мы‏ ‎очень ‎долго‏ ‎с ‎ним‏ ‎боролись, ‎у ‎была, ‎так ‎скажем,‏ ‎очень‏ ‎мощная ‎поддержка‏ ‎с ‎его‏ ‎стороны. ‎Ну ‎и ‎в ‎итоге‏ ‎выиграли.

[Возвращаемся‏ ‎к‏ ‎беседе ‎с‏ ‎Алексеем ‎Козловым.]

— Вопрос‏ ‎от ‎читателя‏ ‎Moscow‏ ‎Post: ‎посмотришь‏ ‎ваши ‎материалы ‎— ‎и ‎первый‏ ‎же ‎вопрос:‏ ‎«А‏ ‎кто ‎у ‎них‏ ‎крыша?». ‎То‏ ‎есть ‎люди ‎искренне ‎уверены:‏ ‎если‏ ‎вы ‎такое‏ ‎шарашите, ‎у‏ ‎вас ‎есть ‎чьё-то ‎покровительство.

— Конечно, ‎есть.‏ ‎На‏ ‎самом ‎деле‏ ‎не ‎позавидую‏ ‎никому, ‎кто ‎столкнётся ‎с ‎этой‏ ‎крышей.‏ ‎Называется‏ ‎— ‎Российская‏ ‎Федерация. ‎Лучше‏ ‎крыши, ‎поверьте‏ ‎мне,‏ ‎ни ‎у‏ ‎кого ‎нет.


КАК ‎НАЧАТЬ ‎СВОЙ ‎МЕДИА-СТАРТАП...

— Вот‏ ‎2009–10 ‎год,‏ ‎когда‏ ‎вы ‎запускались, ‎это‏ ‎как ‎раз‏ ‎был ‎финансовый ‎экономический ‎кризис,‏ ‎сейчас‏ ‎по ‎сути‏ ‎тоже ‎кризис…

— Мы‏ ‎в ‎2007 ‎году ‎запустились ‎—‏ ‎11‏ ‎декабря ‎2007.

— Ну‏ ‎вот ‎как‏ ‎раз ‎тогда, ‎собственно ‎говоря, ‎кризис‏ ‎и‏ ‎начинался.‏ ‎Студенты ‎меня‏ ‎спрашивают: ‎вот‏ ‎я ‎мечтаю‏ ‎своё‏ ‎медиа ‎запустить,‏ ‎где ‎мне ‎взять ‎начальный ‎капитал?‏ ‎Наивный ‎вопрос,‏ ‎но,‏ ‎может ‎быть, ‎есть‏ ‎ответ.

— Да, ‎иди‏ ‎и ‎пиши. ‎Это, ‎знаете,‏ ‎—‏ ‎«иди ‎и‏ ‎смотри», ‎иди‏ ‎и ‎пиши, ‎делай ‎что-то. ‎А‏ ‎если‏ ‎то, ‎что‏ ‎ты ‎делаешь,‏ ‎нравится ‎кому-то ‎ещё, ‎— ‎значит‏ ‎уже‏ ‎неплохо.‏ ‎Многие ‎наши‏ ‎читатели, ‎на‏ ‎самом ‎деле,‏ ‎пишут‏ ‎не ‎в‏ ‎редакцию, ‎а ‎Надежде ‎Васильевне ‎[Поповой].‏ ‎«Дорогая ‎Надежда‏ ‎Васильевна,‏ ‎помогите ‎нам ‎разобраться‏ ‎с ‎такой-то‏ ‎проблемой». ‎И ‎Надежда ‎Васильевна‏ ‎разбирается:‏ ‎хоть ‎с‏ ‎федеральными ‎чиновниками,‏ ‎хоть ‎— ‎с ‎тем ‎же‏ ‎кайфом‏ ‎— ‎если‏ ‎труба ‎протекла‏ ‎и ‎ЖЭК ‎не ‎помогает.

— [ПОПОВА] ‎Эта‏ ‎труба‏ ‎потом‏ ‎всё ‎равно‏ ‎выводит ‎на‏ ‎федеральных ‎чиновников‏ ‎в‏ ‎итоге. ‎

— На‏ ‎таких ‎журналистских ‎расследованиях ‎The ‎Moscow‏ ‎Post ‎и‏ ‎сделал‏ ‎себе ‎имя. ‎Однако‏ ‎некоторые ‎мои‏ ‎студенты ‎полагают, ‎что, ‎как‏ ‎в‏ ‎случае ‎с‏ ‎одним ‎известным‏ ‎«борцом ‎с ‎коррупцией», ‎статьи ‎в‏ ‎этом‏ ‎жанре ‎часто‏ ‎возникают ‎так:‏ ‎одна ‎финансово-промышленная ‎группировка ‎заносит ‎журналистам‏ ‎деньги,‏ ‎чтобы‏ ‎долбануть ‎по‏ ‎другой ‎финансово-промышленной‏ ‎группировке.

— [ПОПОВА] ‎Сложно‏ ‎представить,‏ ‎чтобы ‎кто-то‏ ‎что-то ‎«заносил», ‎когда ‎речь ‎идёт,‏ ‎допустим, ‎о‏ ‎плохо‏ ‎построенном ‎атомном ‎ледоколе,‏ ‎о ‎котором‏ ‎мы ‎писали. ‎После ‎нашей‏ ‎публикации‏ ‎— ‎во‏ ‎всех ‎СМИ‏ ‎прошло ‎сообщение, ‎что ‎у ‎него‏ ‎сломан‏ ‎один ‎из‏ ‎двигателей ‎и‏ ‎ремонт ‎обошёлся ‎в ‎очень ‎большие‏ ‎деньги.‏ ‎Потом,‏ ‎часто ‎журналистские‏ ‎расследования ‎случаются‏ ‎«по ‎письму‏ ‎читателя».‏ ‎Приходит ‎вдруг‏ ‎такое ‎письмо, ‎ты ‎разматываешь ‎этот‏ ‎клубок ‎и‏ ‎решаешь‏ ‎даже ‎какие-то ‎государственные‏ ‎проблемы. ‎Читатель‏ ‎натолкнул ‎тебя ‎на ‎какой-то‏ ‎факт,‏ ‎и ‎ты‏ ‎этот ‎факт‏ ‎рассматриваешь ‎и ‎выходишь ‎допустим ‎через‏ ‎него‏ ‎на ‎какие-то‏ ‎злоупотребления ‎неких‏ ‎высокопоставленных ‎чиновников. ‎Кто, ‎где, ‎на‏ ‎каком‏ ‎этапе‏ ‎тут ‎мог‏ ‎«занести»?


...И ‎КАК‏ ‎НАЧАТЬ ‎ПИСАТЬ‏ ‎ТЕКСТ

— Следующий‏ ‎вопрос. ‎Как‏ ‎преодолеть ‎синдром ‎белого ‎листа? ‎Вот‏ ‎я ‎открываю‏ ‎вордовский‏ ‎документ, ‎хочу ‎что-то‏ ‎написать ‎—‏ ‎и… ‎ноль.

— [ПОПОВА] ‎Я ‎закончила‏ ‎питерский‏ ‎университет, ‎и‏ ‎нас ‎как-то‏ ‎учили ‎не ‎бояться ‎этого ‎белого‏ ‎листа.‏ ‎Я ‎помню‏ ‎свои ‎17‏ ‎лет, ‎когда ‎я ‎только ‎поступила‏ ‎в‏ ‎вуз‏ ‎— ‎и‏ ‎мы ‎это‏ ‎хорошо ‎понимали,‏ ‎что‏ ‎надо ‎как-то‏ ‎проявлять ‎смелость, ‎принципиальность ‎и ‎сразу‏ ‎бросаться ‎на‏ ‎амбразуру.‏ ‎Тем ‎более, ‎если‏ ‎мы ‎говорим‏ ‎о ‎жанре ‎журналистского ‎расследования‏ ‎—‏ ‎тут ‎белый‏ ‎лист ‎в‏ ‎принципе ‎присутствовать ‎не ‎может.

— В ‎«Комсомольской‏ ‎правде»‏ ‎где-то ‎90-95%‏ ‎трафика ‎идёт‏ ‎с ‎мобильных ‎устройств. ‎А ‎у‏ ‎вас?

— Абсолютно‏ ‎то‏ ‎же ‎самое.

— Мы‏ ‎зависим ‎от‏ ‎трафика, ‎который‏ ‎идёт‏ ‎с ‎новостных‏ ‎агрегаторов: ‎с ‎Гугл.Новостей, ‎с ‎Яндекс.дзена,‏ ‎с ‎Яндекс.Новостей.‏ ‎У‏ ‎вас ‎тоже ‎это‏ ‎есть?

— Да, ‎есть.‏ ‎Мы ‎тоже ‎зависим ‎от‏ ‎этого,‏ ‎как ‎и‏ ‎все. ‎Мы‏ ‎от ‎вас ‎в ‎этом ‎плане‏ ‎не‏ ‎отличаемся.

— То ‎есть‏ ‎для ‎любого‏ ‎новостного ‎сайта ‎есть ‎общие ‎законы‏ ‎существования.

— Конечно.‏ ‎Эдвард,‏ ‎если ‎бы‏ ‎мы ‎существовали‏ ‎столько, ‎сколько‏ ‎существует‏ ‎«КП», ‎наверное,‏ ‎мы ‎бы ‎и ‎по ‎уровню‏ ‎были ‎бы‏ ‎сейчас‏ ‎не ‎меньше ‎вашего.

— Мы‏ ‎уже ‎почти‏ ‎100 ‎лет ‎существуем, ‎это‏ ‎правда.

– Вот‏ ‎я ‎очень‏ ‎надеюсь, ‎что‏ ‎не ‎я, ‎но ‎мои ‎потомки‏ ‎когда-нибудь‏ ‎отметят ‎100-летие‏ ‎The ‎Moscow‏ ‎Post.


ЧТО ‎ТАКОЕ ‎«КАСТ»?

Сейчас ‎очень ‎многие‏ ‎уходят‏ ‎в‏ ‎подкасты: ‎что-то‏ ‎болтаешь, ‎выкладываешь.‏ ‎Вы ‎туда‏ ‎уходить‏ ‎планируете?

— Знаете, ‎меня‏ ‎больше ‎всего ‎это ‎слово ‎умиляет‏ ‎— ‎«подкасты».‏ ‎Вот‏ ‎у ‎нас, ‎предположим,‏ ‎есть ‎отдел‏ ‎и ‎подотдел. ‎В ‎алгебре‏ ‎есть‏ ‎понятие ‎«множество»‏ ‎и ‎«подмножество».‏ ‎Если ‎мы ‎говорим ‎«подкасты», ‎то‏ ‎у‏ ‎меня ‎вопрос,‏ ‎а ‎что‏ ‎же ‎такое ‎тогда ‎«каст»? ‎Вот‏ ‎вы‏ ‎мне‏ ‎ответьте ‎сначала,‏ ‎тогда ‎я‏ ‎отвечу ‎на‏ ‎ваш‏ ‎вопрос.

— Это ‎аудио,‏ ‎грубо ‎говоря…

— Если ‎это ‎«под», ‎то‏ ‎подкаст ‎—‏ ‎это‏ ‎часть ‎чего? ‎Меня‏ ‎вообще ‎бесят‏ ‎эти ‎англоязычные ‎слова. ‎Вот‏ ‎хоть‏ ‎слово ‎«офис».‏ ‎А ‎вы‏ ‎знали, ‎что ‎офис ‎всегда ‎в‏ ‎России‏ ‎назывался ‎«конторой».‏ ‎Если ‎вы‏ ‎почитаете ‎классическую ‎литературу, ‎там ‎писалось‏ ‎не‏ ‎«офис»,‏ ‎а ‎«контора».

— Наверное,‏ ‎у ‎меня‏ ‎больше ‎от‏ ‎студентов‏ ‎вопросов ‎нет.‏ ‎Если ‎только ‎у ‎вас ‎лично‏ ‎есть ‎какое-то‏ ‎пожелание‏ ‎к ‎студентам.

— У ‎меня‏ ‎пожелание ‎вашим‏ ‎студентам: ‎приходите ‎к ‎нам‏ ‎работать.‏ ‎

— Я ‎передам.‏ ‎Там ‎как‏ ‎раз ‎3-й ‎курс.

— У ‎нас ‎реальный‏ ‎голод‏ ‎по ‎журналистам,‏ ‎понимаете. ‎Но‏ ‎пока ‎есть ‎такие ‎люди, ‎как‏ ‎Надежда‏ ‎Васильевна,‏ ‎они ‎могли‏ ‎бы ‎опыт‏ ‎передавать.

— И ‎заключительный‏ ‎вопрос.‏ ‎Может ‎быть,‏ ‎какие-то ‎предстоящие ‎расследования ‎громкие ‎анонсируете?

— Да,‏ ‎у ‎нас‏ ‎много‏ ‎тем: ‎мы ‎всегда‏ ‎пишем ‎так,‏ ‎чтобы ‎было ‎«действие», ‎чтобы‏ ‎после‏ ‎выхода ‎материала‏ ‎нашего ‎«героя»‏ ‎сняли, ‎или ‎задержали, ‎или ‎сразу‏ ‎следователи‏ ‎приехали. ‎А‏ ‎если ‎сейчас‏ ‎анонсируем ‎— ‎«герой» ‎может ‎спрятаться.

Читать: 9+ мин
logo Собрание текстов Эдварда Чеснокова
Unblock this post
by becoming a subscriber
Subscribe for 777₽ per month

Рецензия на фильм Uncharted: мигранты-убийцы, националисты-злодеи и будущие Властелины Мира

Такая МОДЕЛЬ ПОВЕДЕНИЯ — кино-предложение от американцев к англичанам. У вас экономика совсем на нуле, у нас чуть получше. Давайте объед...

Читать: 11+ мин
logo Собрание текстов Эдварда Чеснокова
Unblock this post
by becoming a subscriber
Subscribe for 777₽ per month

Эксклюзив: Внутри дома Нормана Фостера в Екатеринбурге

Россия пробуждается. Дома от сэра Нормана Фостера — уже и в областных центрах. Один из них — екатеринбургскую «кукурузу» — я узрел изнутри!

Читать: 18+ мин
logo Собрание текстов Эдварда Чеснокова

Испытано на себе: Как я был активистом по борьбе с феминистками (неопубликованный репортаж, 2019 г.)

[Прим.: ‎данный‏ ‎текст ‎написал ‎осенью ‎2019 ‎года‏ ‎как ‎репортаж‏ ‎для‏ ‎«КП» ‎— ‎который,‏ ‎в ‎силу‏ ‎ряда ‎причин, ‎так ‎и‏ ‎не‏ ‎был ‎опубликован:‏ ‎сначала ‎—‏ ‎пандемия, ‎а ‎потом ‎— ‎и‏ ‎всё‏ ‎прочее. ‎Но‏ ‎хороший ‎текст‏ ‎живёт ‎вечно ‎— ‎и, ‎собирая‏ ‎автобиблиотеку,‏ ‎я‏ ‎решил: ‎можно.]

Наш‏ ‎корреспондент ‎внедрился‏ ‎в ‎молодежное‏ ‎движение‏ ‎идентаристов, ‎которое‏ ‎сражается ‎за ‎традиционные ‎ценности ‎нетрадиционными‏ ‎методами

 

Из ‎переписки‏ ‎в‏ ‎«Телеграме».

ЭДВАРД: Мне ‎зашьют ‎медицинскими‏ ‎нитками ‎рот.‏ ‎Я ‎встану ‎в ‎центре‏ ‎Питера‏ ‎с ‎плакатом:‏ ‎«Нет ‎гендерным‏ ‎теориям». ‎Это ‎и ‎будет ‎наша‏ ‎уличная‏ ‎акция. ‎Нужен‏ ‎лишь ‎врач‏ ‎без ‎башни, ‎который ‎меня ‎зашьёт.

РОСС:‏ ‎Найдём‏ ‎из‏ ‎наших ‎сторонников.

 

Глава‏ ‎1. ‎ПРОТИВ‏ ‎САМУРАЕВ, ‎ПРОТИВ‏ ‎ЕЛЬЦИНИЗМА

В‏ ‎полузапрещённом ‎мессенджере‏ ‎«Телеграм» ‎— ‎любимом ‎средстве ‎связи‏ ‎политактивистов ‎—‏ ‎я‏ ‎общаюсь ‎с ‎парнем‏ ‎по ‎прозвищу‏ ‎Росс ‎Марсов. ‎Его ‎настоящее‏ ‎имя‏ ‎— ‎Руслан.‏ ‎Фамилии ‎стесняется‏ ‎— ‎не ‎особо ‎русская.

Год ‎назад‏ ‎Росс‏ ‎с ‎друзьями‏ ‎основали ‎в‏ ‎Петербурге ‎молодёжное ‎движение ‎«Идентаристы ‎России».‏ ‎И‏ ‎начали,‏ ‎как ‎выражаются‏ ‎политологи, ‎«акции‏ ‎прямого ‎действия».‏ ‎Но‏ ‎какие-то ‎странные.

Мы‏ ‎ведь ‎к ‎чему ‎привыкли: ‎активисты‏ ‎то ‎дверь‏ ‎в‏ ‎приёмную ‎ФСБ ‎подожгут,‏ ‎то ‎Храм‏ ‎Христа ‎Спасителя ‎«панк-молебном» ‎осквернят,‏ ‎то‏ ‎оголенные ‎части‏ ‎тела ‎к‏ ‎мостовой ‎на ‎Красной ‎площади ‎приколотят‏ ‎(реальные‏ ‎перфомансы ‎всевозможных‏ ‎«арт-группировок» ‎последнего‏ ‎десятилетия ‎— ‎авт.).

А ‎идентаристы ‎показали:‏ ‎уличный‏ ‎движ‏ ‎не ‎обязательно‏ ‎может ‎быть‏ ‎только ‎антигосударственным.‏ ‎Или‏ ‎казённо-унылым, ‎как‏ ‎официозные ‎молодежные ‎движения ‎при ‎парламентских‏ ‎партиях, ‎о‏ ‎которых‏ ‎я ‎делал ‎репортаж год‏ ‎назад.

20 января ‎2019. Токио‏ ‎вновь ‎заявляет ‎о ‎претензиях‏ ‎на‏ ‎Южные ‎Курилы.‏ ‎Идентаристы ‎проникают‏ ‎на ‎крышу ‎здания ‎недалеко ‎от‏ ‎консульства‏ ‎Японии ‎в‏ ‎Петербурге, ‎вывешивают‏ ‎огромный ‎баннер: ‎«Родина ‎не ‎продается».

5 октября. Движение‏ ‎ведет‏ ‎экспансию‏ ‎по ‎России.‏ ‎Москва. ‎У‏ ‎Белого ‎дома‏ ‎два‏ ‎идентариста ‎разворачивают‏ ‎и ‎поджигают ‎баннер ‎с ‎цифрами‏ ‎«1993» ‎—‏ ‎в‏ ‎память ‎о ‎расстреле‏ ‎Верховного ‎Совета‏ ‎26 ‎лет ‎назад ‎при‏ ‎Ельцине.‏ ‎Фото ‎с‏ ‎акции ‎набирают‏ ‎сто ‎тысяч ‎просмотров ‎в ‎«Телеграме».

В‏ ‎том‏ ‎же ‎«секретном‏ ‎мессенджере» ‎легко‏ ‎найти ‎и ‎контакты ‎идентаристов.

О, ‎Росс‏ ‎Марсов‏ ‎как‏ ‎раз ‎на‏ ‎пару ‎дней‏ ‎зарулит ‎в‏ ‎Москву.‏ ‎Приглашаю ‎поболтать‏ ‎в ‎дорогую ‎редакцию.

 

Глава ‎2. ‎МУЛЬТИКУЛЬТУРАЛИЗМ‏ ‎УБИВАЕТ

— Та ‎акция‏ ‎«1993»‏ ‎— ‎инициатива ‎нашего‏ ‎московского ‎отделения,‏ ‎со ‎мною ‎никак ‎не‏ ‎согласовывалась.‏ ‎И ‎это‏ ‎хорошо. ‎Организация‏ ‎вождистского ‎типа ‎— ‎лучший ‎способ‏ ‎для‏ ‎попадания ‎вождя‏ ‎в ‎тюрьму,‏ ‎— ‎сообщает ‎мне ‎Росс ‎Марсов‏ ‎в‏ ‎столовке‏ ‎на ‎пятом‏ ‎этаже ‎«КП».

Рассказывает‏ ‎о ‎себе.‏ ‎21‏ ‎год. ‎Рано‏ ‎потерял ‎отца. ‎После ‎школы ‎переехал‏ ‎от ‎матери‏ ‎из‏ ‎Сибири ‎в ‎Питер.‏ ‎Нигде ‎—‏ ‎в ‎смысле, ‎в ‎вузе‏ ‎—‏ ‎не ‎учится.‏ ‎Дизайнер-фрилансер. ‎Сам‏ ‎зарабатывает ‎на ‎съём ‎квартиры. ‎А‏ ‎я,‏ ‎помню, ‎в‏ ‎его ‎годы‏ ‎впахивал ‎курьером ‎и ‎думал, ‎как‏ ‎бы‏ ‎наскрести‏ ‎на ‎первый‏ ‎мобильник…

— За ‎что‏ ‎вы ‎сражаетесь?

— За‏ ‎традиционные‏ ‎устои, ‎против‏ ‎нелегальной ‎миграции, ‎против ‎либеральных ‎ценностей.‏ ‎Вот ‎у‏ ‎нас‏ ‎в ‎Питере ‎открылось‏ ‎«первое ‎фем-кафе»,‏ ‎мужчинам ‎туда ‎вход ‎запрещён.‏ ‎8‏ ‎марта ‎несколько‏ ‎парней ‎пришли‏ ‎туда ‎с ‎цветами, ‎чтобы ‎подарить‏ ‎феминисткам‏ ‎— ‎те‏ ‎залили ‎ребят‏ ‎перцовым ‎спреем. ‎Ту ‎акцию ‎не‏ ‎наши‏ ‎активисты‏ ‎делали, ‎но‏ ‎мы ‎такое‏ ‎поддерживаем. ‎Вся‏ ‎эта‏ ‎либеральная ‎гниль‏ ‎с ‎Запада ‎идёт. ‎Даже ‎инструкции‏ ‎Ельцину ‎по‏ ‎расстрелу‏ ‎Белого ‎дома ‎давались‏ ‎из ‎посольства‏ ‎США.

Секретный ‎номер ‎телефона ‎Росса,‏ ‎через‏ ‎который ‎мы‏ ‎с ‎ним‏ ‎общаемся ‎в ‎секретном ‎мессенджере, ‎имеет‏ ‎американский‏ ‎префикс.

Из ‎аналитической‏ ‎справки.

Молодёжное ‎движение‏ ‎идентаристов ‎зародилось ‎во ‎Франции ‎в‏ ‎2012‏ ‎году,‏ ‎охватив ‎почти‏ ‎все ‎страны‏ ‎ЕС ‎—‏ ‎от‏ ‎Португалии ‎до‏ ‎Австрии. ‎Суть ‎ясна ‎из ‎названия:‏ ‎борьба ‎за‏ ‎национальную‏ ‎идентичность, ‎обращение ‎к‏ ‎корням. ‎Основная‏ ‎форма ‎активности ‎— ‎уличные‏ ‎перфомансы.‏ ‎Например, ‎19-летняя‏ ‎студентка ‎из‏ ‎Аугсбурга ‎(ФРГ) ‎Анни ‎Хунеке ‎залила‏ ‎себя‏ ‎бутафорской ‎кровью,‏ ‎легла ‎на‏ ‎асфальт ‎и ‎сфотографировалась ‎под ‎лозунгом‏ ‎«мультикультурализм‏ ‎убивает»‏ ‎— ‎в‏ ‎знак ‎солидарности‏ ‎с ‎девушками,‏ ‎которых‏ ‎изнасиловали ‎мигранты.

Либеральные‏ ‎правительства ‎западноевропейских ‎стран ‎считают ‎идентаристов‏ ‎угрозой. ‎Так,‏ ‎13‏ ‎июня ‎2019 ‎года‏ ‎немецкая ‎полиция‏ ‎провела ‎на ‎квартире ‎Анни‏ ‎Хунеке‏ ‎обыск ‎с‏ ‎изъятием ‎мобильных‏ ‎устройств, ‎посчитав ‎её ‎перфоманс ‎«экстремизмом».

 

Глава‏ ‎3.‏ ‎ПЕРЕПЛЮНУТЬ ‎ПАВЛЕНСКОГО

Я‏ ‎продолжаю ‎допытывать‏ ‎Руслана, ‎то ‎бишь ‎Росса:

— Актив ‎у‏ ‎вас‏ ‎большой?

— После‏ ‎акции ‎«1993»‏ ‎сразу ‎четыре‏ ‎человека ‎пришло.‏ ‎(Запись‏ ‎активистов ‎происходит‏ ‎через ‎«телеграм» ‎и ‎соцсети, ‎где‏ ‎как ‎раз‏ ‎и‏ ‎размещаются ‎красочные ‎фотоотчёты‏ ‎с ‎акций‏ ‎— ‎авт). ‎Идентаристы ‎по‏ ‎всей‏ ‎России ‎—‏ ‎в ‎Орле,‏ ‎в ‎Екатеринбурге… ‎Самая ‎мощная ‎ячейка,‏ ‎конечно,‏ ‎в ‎Питере,‏ ‎где ‎мы‏ ‎начинали. ‎Человек ‎40-50.

У ‎меня ‎возникает‏ ‎коварный‏ ‎план.

— Ты‏ ‎говорил, ‎европейские‏ ‎идентаристы ‎могут‏ ‎официально ‎признать‏ ‎вас‏ ‎своим ‎российским‏ ‎отделением. ‎Но ‎для ‎этого ‎им‏ ‎нужно ‎увидеть,‏ ‎что‏ ‎у ‎вас ‎мощный‏ ‎движ. ‎Ну‏ ‎так ‎замутите ‎чего-нибудь, ‎а‏ ‎я‏ ‎репортаж ‎в‏ ‎«КП» ‎сделаю.‏ ‎В ‎крупнейшей ‎газете ‎России, ‎—‏ ‎предлагаю.

То‏ ‎есть ‎за‏ ‎счёт ‎редакции‏ ‎скатаюсь ‎в ‎командировку, ‎поживу ‎пару‏ ‎дней‏ ‎в‏ ‎культурно-столичном ‎отеле;‏ ‎впрочем, ‎Россу‏ ‎о ‎такой‏ ‎мотивации‏ ‎знать ‎не‏ ‎обязательно. ‎Он ‎гуглит ‎с ‎телефона,‏ ‎чего ‎интересного‏ ‎ожидается‏ ‎в ‎Питере:

— 20 октября, ‎Набережная‏ ‎Фонтанки, ‎дом‏ ‎15, ‎семинар ‎«Феминистская ‎литературная‏ ‎критика»…‏ ‎Но ‎если‏ ‎мы ‎начнём‏ ‎срывать ‎их ‎лекции ‎— ‎то‏ ‎они‏ ‎начнут ‎срывать‏ ‎наши. ‎(У‏ ‎идентаристов ‎есть ‎ещё ‎и ‎лекторий‏ ‎—‏ ‎рассказывают‏ ‎молодёжи ‎о‏ ‎философах-консерваторах ‎—‏ ‎авт.)

— Не, ‎надо‏ ‎без‏ ‎агрессии, ‎но‏ ‎такое… ‎Чтоб ‎картинка ‎была. ‎Как‏ ‎у ‎[Петра]‏ ‎Павленского. (Современный‏ ‎художник, ‎зашил ‎себе‏ ‎рот ‎«в‏ ‎знак ‎протеста ‎против ‎государственного‏ ‎насилия»;‏ ‎затем ‎эмигрировал‏ ‎в ‎Париж,‏ ‎где ‎провёл ‎очередной ‎перфоманс ‎с‏ ‎поджогом‏ ‎здания ‎Банка‏ ‎Франции, ‎за‏ ‎что ‎был ‎там ‎посажен ‎в‏ ‎тюрьму‏ ‎—‏ ‎авт.)

— Например? ‎В‏ ‎пикет ‎где-то‏ ‎встать? ‎Мы‏ ‎такое‏ ‎делаем.

— Не ‎просто‏ ‎в ‎пикет. ‎Зашить ‎себе ‎рот,‏ ‎в ‎руки‏ ‎—‏ ‎плакат ‎«НЕТ ‎ГЕНДЕРНЫМ‏ ‎ТЕОРИЯМ». ‎Если‏ ‎что, ‎я ‎готов. ‎Поможешь?

Росс‏ ‎Марсов‏ ‎соглашается. ‎И‏ ‎бесстрастно, ‎как‏ ‎менеджер, ‎начинает ‎решать ‎«бизнес-кейс»: ‎каким‏ ‎образом‏ ‎провернуть ‎подобную‏ ‎акцию.

Идею ‎командировки‏ ‎— ‎написать ‎о ‎движухе ‎идентаристов,‏ ‎которую‏ ‎я‏ ‎сам ‎же‏ ‎соорганизую, ‎—‏ ‎дорогая ‎редакция‏ ‎одобряет.

 

Глава‏ ‎4. ‎АРХИПЕЛАГ‏ ‎ГЕНДЕРЛАГ

Из ‎аналитической ‎справки.

«Гендерные ‎теории» ‎—‏ ‎популярное ‎на‏ ‎Западе‏ ‎псевдонаучное ‎учение ‎о‏ ‎том, ‎что‏ ‎существует ‎не ‎два ‎пола:‏ ‎мужчина‏ ‎и ‎женщина‏ ‎— ‎а‏ ‎несколько ‎десятков ‎различных ‎«гендеров». ‎Которые‏ ‎являются‏ ‎не ‎биологическим,‏ ‎а ‎социальным‏ ‎признаком ‎— ‎то ‎есть ‎могут‏ ‎изменяться‏ ‎в‏ ‎течение ‎жизни.‏ ‎Поэтому, ‎скажем,‏ ‎родители ‎не‏ ‎имеют‏ ‎право ‎дарить‏ ‎мальчику ‎игрушечное ‎ружьё, ‎а ‎девочке‏ ‎— ‎куклу:‏ ‎это‏ ‎«закладывает ‎в ‎них‏ ‎ложные ‎гендерные‏ ‎установки». ‎Потому ‎что ‎на‏ ‎самом‏ ‎деле ‎твой‏ ‎сын, ‎может‏ ‎быть, ‎не ‎мальчик, ‎а ‎девочка.‏ ‎Или‏ ‎кто-нибудь ‎третий.

Ещё‏ ‎одно ‎направление‏ ‎— ‎феминизм. ‎Наше ‎традиционное ‎(как‏ ‎в‏ ‎России)‏ ‎общество ‎якобы‏ ‎построено ‎на‏ ‎мужской ‎тирании,‏ ‎которая‏ ‎«навязывают ‎женщине‏ ‎роль ‎рабыни» ‎и ‎всё ‎те‏ ‎же ‎«гендерные‏ ‎стереотипы».‏ ‎Например, ‎что ‎нужно‏ ‎быть ‎стройной,‏ ‎рожать ‎детей, ‎брить ‎подмышки.‏ ‎Тогда‏ ‎как ‎настоящая‏ ‎свободная ‎феминистка‏ ‎должна ‎быть ‎выше ‎таких ‎предрассудков.

«Гендерные‏ ‎исследования»‏ ‎ведутся ‎и‏ ‎России ‎—‏ ‎например, ‎в ‎Европейском ‎университете ‎в‏ ‎Санкт-Петербурге‏ ‎(ЕУ).‏ ‎Ранее ‎этот‏ ‎частный ‎вуз‏ ‎получал ‎финансирование‏ ‎из-за‏ ‎рубежа, ‎в‏ ‎том ‎числе ‎от ‎фонда ‎Джорджа‏ ‎Сороса.

…Где ‎проводить‏ ‎акцию,‏ ‎мы ‎решили ‎сразу.‏ ‎Назвали ‎её‏ ‎«ГЕНДЕРЛАГ». ‎Современный ‎ГУЛАГ, ‎типа.

— Ты‏ ‎говорил,‏ ‎у ‎вас‏ ‎лекторий ‎есть?‏ ‎Организуй-ка ‎мне ‎лекцию, ‎я ‎же‏ ‎всё‏ ‎равно ‎в‏ ‎Питер ‎приеду‏ ‎для ‎перфоманса. ‎А ‎тут ‎ещё‏ ‎вашим‏ ‎ребятам‏ ‎о ‎журналистике‏ ‎расскажу, ‎—‏ ‎предлагаю ‎я.

Росс‏ ‎не‏ ‎против, ‎обещает,‏ ‎что ‎придёт ‎человек ‎30. ‎Мне‏ ‎это ‎и‏ ‎нужно.‏ ‎Прекрасный ‎повод ‎собрать‏ ‎актив ‎идентаристов,‏ ‎посмотреть-пощупать. ‎Они ‎тоже ‎будут‏ ‎частью‏ ‎репортажа ‎—‏ ‎о ‎чём‏ ‎я, ‎естественно, ‎не ‎распространяюсь.

Росс ‎подгоняет‏ ‎врача‏ ‎(вернее, ‎студента‏ ‎медфака ‎из‏ ‎числа ‎сочувствующих). ‎Он ‎и ‎должен‏ ‎зашить‏ ‎мне‏ ‎рот. ‎Ежели‏ ‎не ‎сдрейфит.

Из‏ ‎переписки ‎в‏ ‎«Телеграме».

Эдвард:‏ ‎Я ‎так‏ ‎понимаю, ‎если ‎зашить ‎рот, ‎то‏ ‎там ‎кожа‏ ‎зарастёт‏ ‎через ‎некоторое ‎время?

Доктор‏ ‎Илья: ‎И‏ ‎да, ‎и ‎нет. ‎В‏ ‎большинстве‏ ‎случаев ‎зарастает,‏ ‎но ‎будет‏ ‎шрамчик. ‎Ооочень ‎маленький ‎процент, ‎что‏ ‎останется‏ ‎дырка.

Э.: ‎Для‏ ‎нас ‎важна‏ ‎художественная ‎выразительность. ‎Чтобы ‎нитки ‎были‏ ‎контрастно‏ ‎видны‏ ‎на ‎фото.

И.:‏ ‎Это ‎сложно.‏ ‎Нитки, ‎как‏ ‎правило,‏ ‎белые. ‎Если‏ ‎будет ‎хорошо ‎кровить ‎— ‎а‏ ‎скорее ‎всего‏ ‎будет‏ ‎— ‎тогда ‎выйдет‏ ‎вполне ‎художественно…‏ ‎надо ‎сделать ‎пробный ‎шов‏ ‎до‏ ‎дня ‎«Х».

 

Глава‏ ‎5. ‎ВОСЕМНАДЦАТОЕ‏ ‎ОКТЯБРЯ ‎2019 ‎ГОДА. ‎48 ‎ЧАСОВ‏ ‎ДО‏ ‎ДНЯ ‎«Х».

И‏ ‎вот ‎—‏ ‎моя ‎лекция. ‎Клуб ‎«Листва» ‎при‏ ‎книжном‏ ‎магазине‏ ‎издательства ‎«Чёрная‏ ‎сотня». ‎Конспирация‏ ‎на ‎высоте‏ ‎—‏ ‎в ‎дебрях‏ ‎питерских ‎подворотен ‎без ‎вывески.

— Тут ‎националисты‏ ‎собираются, ‎—‏ ‎объясняет‏ ‎Росс.

— Ну ‎зачем ‎такие‏ ‎слова, ‎—‏ ‎морщусь ‎я. ‎— ‎Скажи‏ ‎лучше:‏ ‎«правоконсерваторы»…

Входим ‎внутрь.‏ ‎Ассортимент ‎и‏ ‎тематика ‎книг ‎соответствуют ‎названию ‎издательства.‏ ‎На‏ ‎стене ‎инструкция‏ ‎с ‎паролем‏ ‎от ‎вайфая ‎— ‎Russia4Russians ‎(на‏ ‎русский‏ ‎переводить‏ ‎не ‎буду‏ ‎— ‎соответствующее‏ ‎выражение ‎признано‏ ‎экстремистским).

Зал‏ ‎небольшой, ‎но‏ ‎полон. ‎Три ‎десятка ‎парней, ‎две-три‏ ‎девушки. ‎Вообще‏ ‎идентаристы‏ ‎— ‎движение ‎на‏ ‎90% ‎мужское.

Вместо‏ ‎лекции ‎разжигаю ‎дискуссию:

Кто ‎считает,‏ ‎что‏ ‎нужно ‎возродить‏ ‎смертную ‎казнь? (Разговор‏ ‎происходил ‎вскоре ‎после ‎жестокого ‎убийства‏ ‎9-летней‏ ‎саратовской ‎девочки‏ ‎Лизы ‎Киселевой‏ ‎местным ‎жителем ‎— ‎авт.) ‎

Пять-шесть‏ ‎рук.‏ ‎Перепалка:

— Если‏ ‎преступник ‎знает,‏ ‎что ‎в‏ ‎любом ‎случае‏ ‎выживет,‏ ‎то ‎станет‏ ‎рецидивистом…

— Весь ‎вопрос ‎— ‎качество ‎суда.‏ ‎Смертная ‎казнь‏ ‎будет‏ ‎инструментом ‎сведения ‎счетов‏ ‎с ‎неугодными.

Продолжаю‏ ‎допрос:

— Поднимите ‎руки, ‎кто ‎считает,‏ ‎что‏ ‎надо ‎легализовать‏ ‎гей-браки?

Ни ‎одной‏ ‎руки.

— В ‎гей-браках ‎начнут ‎усыновлять ‎детей,‏ ‎—‏ ‎отвечает ‎один‏ ‎из ‎активистов‏ ‎— ‎дюжий ‎бородач. ‎— ‎А‏ ‎дети‏ ‎не‏ ‎виноваты.

Вот ‎они,‏ ‎молодые ‎русские‏ ‎консерваторы.

Рассказываю ‎им‏ ‎о‏ ‎принципах ‎журналистики.‏ ‎Например, ‎о ‎том, ‎что ‎настоящий‏ ‎журналист ‎всегда‏ ‎стоит‏ ‎над ‎схваткой, ‎как‏ ‎нейтральный ‎наблюдатель.‏ ‎И ‎ни ‎в ‎коем‏ ‎случае‏ ‎не ‎должен‏ ‎вмешиваться ‎в‏ ‎события, ‎репортаж ‎о ‎которых ‎пишет.

К‏ ‎ночи‏ ‎выясняется, ‎что‏ ‎доктор ‎Илья,‏ ‎который ‎должен ‎был ‎зашивать ‎мне‏ ‎рот,‏ ‎отвалился.

— Его‏ ‎можно ‎понять.‏ ‎Если ‎ты‏ ‎умрешь, ‎то‏ ‎его‏ ‎засудят, ‎—‏ ‎объясняет ‎Росс.

— Так ‎найди ‎другого ‎врача.

— Вообще-то‏ ‎я ‎уже‏ ‎с‏ ‎тремя ‎говорил. ‎Все‏ ‎отказываются.

— Придумывай ‎что-нибудь.‏ ‎Вернусь ‎без ‎репортажа ‎—‏ ‎уволят. (На‏ ‎самом ‎деле‏ ‎нет ‎—‏ ‎авт.)

— А ‎зачем ‎что-то ‎придумывать? ‎У‏ ‎нас‏ ‎же ‎«ГЕНДЕРЛАГ»?‏ ‎Вот ‎пусть‏ ‎девушка ‎проведёт ‎по ‎улице ‎на‏ ‎цепи‏ ‎парня‏ ‎в ‎тюремной‏ ‎робе, ‎и‏ ‎оба ‎так‏ ‎встанут‏ ‎у ‎дверей‏ ‎Европейского ‎университета. ‎Активистов ‎найдём.

До ‎акции‏ ‎— ‎меньше‏ ‎двух‏ ‎суток.

  

Глава ‎6. ‎ДЕВЯТНАДЦАТОЕ‏ ‎ОКТЯБРЯ ‎2019‏ ‎ГОДА. ‎12 ‎ЧАСОВ ‎ДО‏ ‎ДНЯ‏ ‎«Х».

Европейский ‎университет‏ ‎(ЕУ) ‎—‏ ‎недалеко ‎от ‎Смольного. ‎В ‎последний‏ ‎вечер‏ ‎перед ‎акцией‏ ‎делаем ‎с‏ ‎Россом ‎рекогносцировку.

Да ‎уж. ‎В ‎тридцати‏ ‎метрах‏ ‎от‏ ‎ЕУ ‎—‏ ‎пост ‎полиции‏ ‎с ‎патрульной‏ ‎машиной.‏ ‎В ‎ста‏ ‎метрах, ‎в ‎соседнем ‎дворе, ‎—‏ ‎полноценное ‎отделение.

— Большинство‏ ‎акций‏ ‎проваливается ‎из-за ‎плохой‏ ‎подготовки, ‎—‏ ‎объясняет ‎Росс. ‎— ‎Я‏ ‎участвовал‏ ‎в ‎семи‏ ‎акциях ‎прямого‏ ‎действия, ‎бывали ‎проблемы ‎с ‎полицией,‏ ‎кое-кого‏ ‎из ‎наших‏ ‎задерживали.

— А ‎тебя?

— Я‏ ‎благодаря ‎хорошей ‎физподготовке ‎убегал. ‎—‏ ‎Росс‏ ‎ростом‏ ‎под ‎190,‏ ‎не ‎ходит‏ ‎— ‎летает.‏ ‎Ему‏ ‎бы ‎на‏ ‎соревнования ‎по ‎спортивной ‎ходьбе, ‎не‏ ‎в ‎политику.

— Тебе‏ ‎21.‏ ‎Ну ‎а ‎дальше?

— Планируем‏ ‎ставить ‎движение‏ ‎на ‎коммерческие ‎рельсы. ‎Европейские‏ ‎идентаристы‏ ‎ведь ‎так‏ ‎и ‎делают:‏ ‎заходишь ‎на ‎сайт, ‎а ‎там‏ ‎онлайн-магазин‏ ‎с ‎мерчем‏ ‎(атрибутикой, ‎которую‏ ‎могут ‎купить ‎сторонники ‎— ‎авт.). Откроем‏ ‎спортивную‏ ‎секцию‏ ‎с ‎платными‏ ‎курсами ‎самообороны.‏ ‎

— Смахивает на ‎«Новое‏ ‎величие»‏ ‎(тайная ‎молодёжная‏ ‎организация, ‎ряд ‎её ‎членов ‎выезжали‏ ‎на ‎«тренинги‏ ‎по‏ ‎стрельбе ‎и ‎изготовлен‏ ‎коктейлей ‎Молотова»;‏ ‎сейчас ‎над ‎ними ‎продолжается‏ ‎суд‏ ‎— ‎авт.)

— Все‏ ‎эти ‎кейсы‏ ‎и ‎их ‎правовые ‎последствия ‎мы‏ ‎внимательно‏ ‎изучаем, ‎—‏ ‎спокойно ‎говорит‏ ‎Росс.

Тем ‎же ‎вечером ‎— ‎собеседование‏ ‎в‏ ‎кафешке‏ ‎у ‎Сенной‏ ‎площади ‎с‏ ‎кандидатом ‎в‏ ‎активисты‏ ‎по ‎имени‏ ‎Богдан. ‎Он ‎в ‎такой ‎же‏ ‎жёлтой ‎куртке,‏ ‎что‏ ‎и ‎Росс: ‎цвет‏ ‎идентаристов. ‎Рассказывает:‏ ‎

— Был ‎до ‎какого-то ‎времени‏ ‎этатистом‏ ‎(человек, ‎который‏ ‎во ‎всём‏ ‎полагается ‎на ‎государство ‎и ‎ждёт‏ ‎от‏ ‎него ‎решения‏ ‎своих ‎проблем‏ ‎— ‎авт.). Потом ‎начал ‎сомневаться ‎в‏ ‎правильности‏ ‎миграционной‏ ‎политики ‎[российских‏ ‎властей], ‎задумался.‏ ‎В ‎либеральных‏ ‎ценностях‏ ‎тоже ‎разочаровался.‏ ‎Понял, ‎что ‎традиционные ‎ближе.

Богдану ‎17‏ ‎лет.

— Увлечения?

— Экология.

Мы ‎с‏ ‎Россом‏ ‎кривим ‎лица ‎—‏ ‎шведская ‎активистка‏ ‎Грета ‎Тунберг ‎(как ‎раз‏ ‎на‏ ‎год ‎младше‏ ‎Богдана) ‎за‏ ‎последние ‎месяцы ‎превратила ‎«борьбу ‎с‏ ‎изменениями‏ ‎климата» ‎в‏ ‎истеричный ‎цирк.

— Экология‏ ‎как ‎наука, ‎— ‎быстро ‎поясняет‏ ‎парень.

— Завтра‏ ‎на‏ ‎нашу ‎акцию‏ ‎приходи. ‎(Сразу‏ ‎после ‎«ГЕНДЕРЛАГА»‏ ‎идентаристы‏ ‎поедут ‎на‏ ‎Васильевский ‎остров ‎к ‎латвийскому ‎консульству‏ ‎на ‎митинг против‏ ‎притеснения‏ ‎русских ‎в ‎этой‏ ‎прибалтийской ‎республике‏ ‎— ‎авт.) ‎

Богдан ‎обещает‏ ‎прийти‏ ‎и ‎уходит.‏ ‎Всё ‎собеседование‏ ‎— ‎меньше ‎пяти ‎минут.

— Когда ‎человеку‏ ‎нет‏ ‎18-ти, ‎ему‏ ‎о ‎себе‏ ‎ещё ‎нечего ‎рассказать, ‎— ‎объясняет‏ ‎Росс.‏ ‎—‏ ‎К ‎нам,‏ ‎кстати, ‎много‏ ‎школьников ‎записывается,‏ ‎чуть‏ ‎ли ‎не‏ ‎в ‎14 ‎лет. ‎Таких, ‎наоборот,‏ ‎приходится ‎мягко‏ ‎осаживать:‏ ‎подожди, ‎мол, ‎пару‏ ‎годочков.

Акцию ‎«ГЕНДЕРЛАГ»‏ ‎назначаем ‎на ‎9:00 ‎утра,‏ ‎встреча‏ ‎— ‎за‏ ‎час ‎у‏ ‎метро ‎«Чернышевская».

Но ‎в ‎последний ‎момент‏ ‎—‏ ‎проблемы ‎с‏ ‎реквизитом. ‎Цепь,‏ ‎которой ‎скуём ‎активиста-перфомансиста, ‎имеется. ‎А‏ ‎вот‏ ‎тюремную‏ ‎робу ‎в‏ ‎пятимиллионом ‎городе‏ ‎найти ‎не‏ ‎удаётся.

Зато‏ ‎есть ‎смирительная‏ ‎рубашка.


Глава ‎7. ‎ДВАДЦАТОЕ ‎ОКТЯБРЯ ‎2019‏ ‎ГОДА. ‎09:00.‏ ‎ЧАС‏ ‎«Х».

— Телефоны ‎выключите, ‎—‏ ‎командует ‎Росс.

И‏ ‎верно. ‎Вдруг ‎прослушивают?

Подходит ‎пара‏ ‎идентаристов:‏ ‎Матвей ‎и‏ ‎Маша ‎(имена‏ ‎изменены, ‎чтобы ‎не ‎было ‎проблем‏ ‎в‏ ‎вузе ‎—‏ ‎авт.). Они-то ‎и‏ ‎проведут ‎акцию. ‎Росс ‎— ‎руководит,‏ ‎я‏ ‎—‏ ‎фотографирую. ‎Удачно‏ ‎отвертелся ‎от‏ ‎зашива ‎рта,‏ ‎да.

— В‏ ‎полиции ‎сейчас‏ ‎пересменка ‎с ‎ночной ‎вахты ‎на‏ ‎дневную. ‎Им‏ ‎не‏ ‎до ‎нас ‎будет,‏ ‎— ‎успокаивает‏ ‎Росс. ‎— ‎Я ‎здесь‏ ‎с‏ ‎семи ‎утра,‏ ‎уже ‎потёрся‏ ‎там ‎— ‎всё ‎чисто, ‎за‏ ‎объектом‏ ‎слежки ‎нет.

— Мандраж‏ ‎не ‎колотит?‏ ‎— спрашиваю ‎ребят.

— Я ‎боюсь… ‎что ‎нормально‏ ‎его‏ ‎ударить‏ ‎не ‎смогу,‏ ‎— ‎признаётся‏ ‎Маша. ‎(Как‏ ‎вы‏ ‎помните, ‎это‏ ‎часть ‎перфоманса: ‎девушка ‎поведёт ‎парни‏ ‎на ‎цепи,‏ ‎измываясь,‏ ‎будто ‎над ‎рабом‏ ‎— ‎авт.)

Я‏ ‎заказываю ‎элитное ‎такси ‎—‏ ‎чёрный‏ ‎микроавтобус ‎«мерседес»‏ ‎за ‎две‏ ‎тысячи ‎рублей ‎в ‎час. ‎Запрыгиваем.‏ ‎Матвей‏ ‎и ‎Маша‏ ‎переодеваются. ‎На‏ ‎нём ‎— ‎смирительная ‎рубашка ‎и‏ ‎цепи,‏ ‎на‏ ‎ней ‎—‏ ‎костюм ‎в‏ ‎стиле ‎заглавной‏ ‎героини‏ ‎фильма ‎«Ильза‏ ‎— ‎волчица ‎из ‎СС». ‎На‏ ‎обоих ‎—‏ ‎маски.

— Ну‏ ‎что, ‎теперь ‎Смольный‏ ‎брать? ‎—‏ ‎без ‎улыбки ‎спрашивает ‎таксист.

Едем.‏ ‎Из-за‏ ‎вечных ‎питерских‏ ‎облаков ‎показывается‏ ‎солнце.

— Сама ‎природа ‎за ‎нас!

И ‎не‏ ‎только‏ ‎она ‎—‏ ‎патруля ‎напротив‏ ‎Европейского ‎университета, ‎что ‎мы ‎заметили‏ ‎вчера,‏ ‎теперь‏ ‎нет.

— С ‎машиной-то,‏ ‎конечно, ‎акционировать‏ ‎лучше, ‎—‏ ‎констатирует‏ ‎Росс.

Оставляем ‎заведённый‏ ‎«мерин» ‎за ‎углом ‎от ‎места‏ ‎«атаки». ‎Втроём‏ ‎бежим‏ ‎к ‎дверям ‎университета.‏ ‎Росс ‎остаётся‏ ‎на ‎углу ‎— ‎контролирует‏ ‎обстановку.

Маша‏ ‎ставит ‎ногу‏ ‎на ‎шею‏ ‎преклонённого ‎Матвея.

— Долой ‎ГЕНДЕРЛАГ! ‎

Вокруг ‎ни‏ ‎людей,‏ ‎ни ‎полиции,‏ ‎ни ‎хотя‏ ‎бы ‎феминисток.

Зато ‎идеальное ‎рассветное ‎солнце.‏ ‎Я‏ ‎вдавливаю‏ ‎гашетку ‎фотоаппарата…

— Хорош.‏ ‎Я ‎сказал‏ ‎хорош! ‎Уходим!!!

Вся‏ ‎акция‏ ‎— ‎меньше‏ ‎двух ‎минут.

— Никакой ‎пересменки ‎в ‎полиции‏ ‎сейчас ‎нет.‏ ‎Это‏ ‎я, ‎чтоб ‎вас‏ ‎подбодрить, ‎сказал,‏ ‎— ‎признаётся ‎Росс. ‎


ВМЕСТО‏ ‎ЭПИЛОГА

Вечером‏ ‎того ‎же‏ ‎дня ‎возвращаюсь‏ ‎в ‎Москву ‎на ‎поезде ‎среди‏ ‎горланящих‏ ‎китайских ‎туристов.‏ ‎Итак, ‎я‏ ‎организовал ‎(ладно: ‎не ‎в ‎одиночку,‏ ‎но‏ ‎с‏ ‎собственным ‎решающим‏ ‎участием) ‎уличную‏ ‎акцию. ‎На‏ ‎реквизит‏ ‎и ‎микроавтобус‏ ‎мы ‎с ‎Россом ‎потратили ‎тысячи‏ ‎четыре ‎рублей,‏ ‎разделив‏ ‎расходы ‎напополам.

Ещё ‎мы‏ ‎разослали ‎по‏ ‎СМИ ‎пресс-релиз ‎с ‎моими‏ ‎фотками.‏ ‎Не ‎отписал‏ ‎никто.

Хотя ‎я‏ ‎вот ‎пишу.

И ‎что ‎дальше? ‎Разве‏ ‎я‏ ‎имею ‎право‏ ‎называться ‎журналистом,‏ ‎если ‎сам ‎создал ‎новость, ‎о‏ ‎которой‏ ‎сообщаю?

И‏ ‎тут ‎меня‏ ‎накрывает ‎прозрение.

А‏ ‎другие ‎перфомансисты?‏ ‎Все‏ ‎эти ‎Павленские,‏ ‎«Пусси ‎райот» ‎и ‎прочие ‎арт-группировки‏ ‎и ‎политактивисты?‏ ‎Они‏ ‎тоже ‎акционировали ‎сами‏ ‎— ‎либо‏ ‎и ‎за ‎ними ‎стояли‏ ‎циничные‏ ‎кураторы, ‎которые‏ ‎направляли ‎«художественный‏ ‎протест» ‎в ‎нужное ‎русло ‎и‏ ‎обеспечивали‏ ‎освещение ‎в‏ ‎крупнейших ‎СМИ?..

…Зато‏ ‎англоязычный ‎релиз, ‎что ‎я ‎закинул‏ ‎знакомым‏ ‎английским‏ ‎политикам ‎правого‏ ‎толка, ‎хорошо‏ ‎разошёлся ‎по‏ ‎их‏ ‎патриотическим ‎каналам‏ ‎в ‎том ‎же ‎«телеграме». Возможно, ‎потому,‏ ‎что ‎у‏ ‎них‏ ‎гендерлаг ‎уже ‎наступил.

Итог‏ ‎— ‎больше‏ ‎десяти ‎тысяч ‎просмотров, ‎идентаристы‏ ‎довольны.‏ ‎Для ‎них‏ ‎признание ‎идеологически‏ ‎близких ‎«европравых» ‎— ‎успех.

ИТОГО

Михаил ‎Фрибен,‏ ‎политолог:‏ ‎Это ‎принципиально‏ ‎новый ‎тип‏ ‎движения ‎— ‎сетевой

15 назад, ‎после ‎первой‏ ‎«оранжевой‏ ‎революции»‏ ‎в ‎Киеве,‏ ‎где ‎решающую‏ ‎роль ‎сыграла‏ ‎молодёжь,‏ ‎российское ‎государство‏ ‎серьёзно ‎озаботилось ‎подрастающим ‎поколением. ‎Возникли‏ ‎«Наши», ‎«Румол»,‏ ‎«Местные»‏ ‎и ‎прочие ‎массовые‏ ‎движения. ‎Проводились‏ ‎уличные ‎акции ‎на ‎50-100‏ ‎тысяч‏ ‎человек.

А ‎потом‏ ‎грянули ‎«болотные‏ ‎протесты» ‎оппозиции ‎2011/12 ‎годов. ‎И‏ ‎все‏ ‎прокремлёвские ‎молодёжки,‏ ‎вместо ‎того,‏ ‎чтобы ‎создавать ‎уличную ‎альтернативу ‎либеральным‏ ‎митингам,‏ ‎тихо‏ ‎сдулись. ‎Поэтому‏ ‎их ‎и‏ ‎сняли ‎с‏ ‎финансирования.

Да,‏ ‎сейчас ‎есть‏ ‎«Юнармия», ‎«Молодая ‎гвардия ‎Единой ‎России»,‏ ‎прочие ‎массовые‏ ‎проекты‏ ‎классического ‎типа. ‎Но‏ ‎«Идентаристы» ‎—‏ ‎организация ‎совершенно ‎нового ‎склада.‏ ‎Похожая,‏ ‎извините, ‎на‏ ‎АУЕ ‎(«арестантский‏ ‎уклад ‎един» ‎— ‎маргинальное ‎молодёжное‏ ‎движение,‏ ‎ставящее ‎во‏ ‎главу ‎угла‏ ‎воровские ‎понятия; ‎запрещено ‎в ‎РФ).

Всё‏ ‎это‏ ‎проекты‏ ‎с ‎ясной‏ ‎и ‎чёткой‏ ‎идеологией. ‎И‏ ‎без‏ ‎лидера. ‎Если‏ ‎завтра ‎Росса ‎Марсова, ‎допустим, ‎похитят‏ ‎инопланетяне, ‎то‏ ‎его‏ ‎заменит ‎какой-нибудь ‎«Росс‏ ‎Юпитеров», ‎а‏ ‎движение ‎останется. ‎Потому ‎что‏ ‎в‏ ‎нём ‎каждый‏ ‎участник ‎—‏ ‎автономная ‎единица, ‎у ‎которой ‎уже‏ ‎есть‏ ‎программа ‎действий‏ ‎на ‎основе‏ ‎этой ‎идеологии. ‎Ты ‎за ‎традиционные‏ ‎ценности?‏ ‎Значит,‏ ‎качаешь ‎в‏ ‎Сети ‎листовки‏ ‎против ‎гендерных‏ ‎теорий‏ ‎и ‎расклеиваешь‏ ‎их ‎в ‎вузе, ‎где ‎продвигают‏ ‎феминизм. ‎За‏ ‎такими‏ ‎движениями ‎— ‎будущее.

Читать: 39+ мин
logo Собрание текстов Эдварда Чеснокова

Сталинград (рассказ, 2014 г.)

Доброе ‎утро,‏ ‎добрый ‎вечер. ‎Между ‎вами ‎семь‏ ‎часовых ‎поясов.‏ ‎И‏ ‎здесь, ‎на ‎микрорайоне‏ ‎Мытищ, ‎отворачиваться‏ ‎от ‎панельного ‎дома ‎в‏ ‎серых‏ ‎облаках ‎за‏ ‎окном ‎—‏ ‎и, ‎смотря ‎вблизь ‎и ‎вдаль,‏ ‎в‏ ‎монитор, ‎за‏ ‎белым ‎полем‏ ‎нового ‎сообщения ‎различать ‎поднявшееся ‎над‏ ‎океаном‏ ‎нестерпимо‏ ‎яркое ‎солнце,‏ ‎холодную ‎дымку‏ ‎в ‎отрогах‏ ‎молодых‏ ‎гор, ‎кильватерные‏ ‎следы ‎кораблей ‎поверх ‎тёмно-синей ‎бухты.‏ ‎Когда ‎у‏ ‎тебя‏ ‎ночь, ‎тогда ‎же‏ ‎у ‎неё‏ ‎— ‎утро.

Ты ‎примешься ‎вспоминать.‏ ‎Ребёнок‏ ‎соединяет ‎пунктирные‏ ‎линии ‎в‏ ‎альбоме-раскраске; ‎получатся ‎телефон, ‎уссурийский ‎тигр,‏ ‎пехотинцы‏ ‎в ‎касках.‏ ‎В ‎десятый‏ ‎и ‎миллионный ‎раз ‎подыскать ‎последовательность:‏ ‎а‏ ‎начало?‏ ‎Когда? ‎Приглашение‏ ‎выступить ‎на‏ ‎форуме ‎некоммерческих‏ ‎организаций?‏ ‎Нет, ‎не‏ ‎то, ‎ещё ‎раньше. ‎Случайное ‎знакомство‏ ‎на ‎пикнике‏ ‎в‏ ‎Измайловском ‎парке ‎(задеть‏ ‎локтём, ‎уронить‏ ‎бокал, ‎заместитель ‎министра)? ‎Случайно‏ ‎оказаться‏ ‎на ‎цоколе‏ ‎Государственной ‎Думы,‏ ‎загоняя ‎в ‎Сеть ‎напрямую ‎трансляцию‏ ‎митинга‏ ‎под ‎освобождение‏ ‎какого-то ‎Алексеева?‏ ‎Ты ‎назвал ‎её: ‎«Митинг ‎за‏ ‎Алексеева‏ ‎—‏ ‎наживо»; ‎удачное‏ ‎определение ‎взял‏ ‎в ‎украинском,‏ ‎не‏ ‎любя ‎обычно‏ ‎используемый ‎англицизм ‎«LIVE». ‎Натянутые ‎улыбки,‏ ‎после ‎как‏ ‎тебя‏ ‎хвалил ‎сам ‎Габриэль‏ ‎Арамов: ‎«Твои‏ ‎онлайн-трансляции. ‎Это ‎надо. ‎Я‏ ‎будто‏ ‎снял ‎очки!‏ ‎Работаешь ‎на‏ ‎меня?» ‎И ‎при ‎награждении ‎в‏ ‎центре‏ ‎Сахарова ‎ты‏ ‎честно ‎хотел‏ ‎пояснить: ‎оказался ‎на ‎цоколе ‎Думы‏ ‎случайно,‏ ‎и‏ ‎начал ‎как‏ ‎бы ‎трансляцию‏ ‎— ‎шутки‏ ‎ради,‏ ‎просто ‎опробуя‏ ‎модный ‎мамин ‎подарок: ‎«Ну ‎золотуля,‏ ‎тебе ‎уже‏ ‎двадцать‏ ‎пять, ‎куда ‎без‏ ‎айфончика?» ‎И‏ ‎твоё ‎признание ‎сорвёт ‎аплодисменты:‏ ‎«Вот‏ ‎подлинная ‎гражданская‏ ‎журналистика! ‎В‏ ‎наши ‎дни ‎генератором ‎новостей ‎становится‏ ‎прохожий,‏ ‎вооружённый ‎социальной‏ ‎активностью ‎и‏ ‎мобильным ‎устройством!»

Либо ‎всё-таки ‎22-го ‎августа,‏ ‎когда‏ ‎телефонный‏ ‎звонок ‎и‏ ‎неловко ‎ответить‏ ‎«А ‎кто‏ ‎говорит?»‏ ‎на ‎приветствие‏ ‎с ‎правительственного ‎номера: ‎— ‎Ты,‏ ‎по-моему, ‎даже‏ ‎премию?‏ ‎У ‎нас ‎форум.‏ ‎Нам ‎бы‏ ‎как ‎бы ‎хэдлайнеры ‎в‏ ‎рамках‏ ‎площадки ‎«Медиа».‏ ‎Транспарентность, ‎борьба‏ ‎с ‎коррупцией, ‎ну ‎и ‎это.‏ ‎Мы‏ ‎билет, ‎вылет‏ ‎завтра. ‎Посадочный‏ ‎талон ‎сохраняем! ‎— ‎Куда? ‎—‏ ‎В‏ ‎Сталинград.‏ ‎Ну ‎там‏ ‎и ‎естественно,‏ ‎довезём, ‎подовстретим.

Ты‏ ‎знаешь‏ ‎номер ‎паспорта‏ ‎наизусть.

Над ‎выжженными ‎степями ‎вспомнишь ‎августовские‏ ‎дни, ‎как‏ ‎будто‏ ‎всё ‎произошло ‎не‏ ‎с ‎тобой,‏ ‎и ‎как ‎будто ‎не‏ ‎было‏ ‎танковых ‎колонн,‏ ‎поднимающих ‎пыль‏ ‎за ‎полнеба; ‎французских, ‎породы ‎першерон,‏ ‎лошадей,‏ ‎влёкших ‎белые‏ ‎бочки ‎с‏ ‎водой; ‎самолётов, ‎летевших ‎настолько ‎низко,‏ ‎что‏ ‎были‏ ‎различимы ‎злые‏ ‎лица ‎пилотов.

Ты‏ ‎видишь, ‎на‏ ‎гребень‏ ‎балки ‎медленно,‏ ‎смешной ‎неуклюжий ‎утёнок, ‎вползает ‎нелёгкий‏ ‎танк; ‎и‏ ‎воспоминание,‏ ‎словно ‎в ‎отдалении‏ ‎— ‎кто‏ ‎говорит? ‎отец? ‎прадед? ‎—‏ ‎«Как‏ ‎на ‎тигру‏ ‎вместе ‎с‏ ‎нами ‎пойдёшь ‎— ‎возьми ‎запасные‏ ‎портки.‏ ‎Такое ‎всегда‏ ‎и ‎со‏ ‎всеми. ‎Смеяться ‎никто ‎не ‎будет.‏ ‎Возьми!»‏ ‎—‏ ‎и ‎ты‏ ‎снова ‎испытаешь‏ ‎нестерпимое ‎ощущение‏ ‎внутреннего‏ ‎ожога, ‎раскалённой‏ ‎иглы, ‎пронзающей ‎твои ‎внутренности, ‎когда‏ ‎бронированная ‎башня‏ ‎переводит‏ ‎орудие, ‎выбирая ‎тебя,‏ ‎а ‎другой‏ ‎частью ‎сознания ‎спокойно ‎отмечаешь:‏ ‎поднявшийся‏ ‎на ‎задние‏ ‎лапы ‎тигр‏ ‎походит ‎на ‎человека. ‎Столетия ‎укладываются‏ ‎в‏ ‎секунды, ‎благодаря‏ ‎которым ‎цепочка‏ ‎поколений ‎продолжена ‎и ‎тобой.

Пятнадцать ‎минут,‏ ‎полчаса.‏ ‎В‏ ‎зале ‎прилёта‏ ‎вас ‎никто‏ ‎не ‎встретил.

Наберёшь‏ ‎номер‏ ‎заместителя ‎министра,‏ ‎желая ‎сказать: ‎это ‎именно ‎тот‏ ‎аэродром, ‎на‏ ‎котором‏ ‎Паулюс ‎пытался ‎обеспечить‏ ‎воздушный ‎мост‏ ‎— ‎последнюю ‎надежду ‎окружённой‏ ‎6-й‏ ‎армии ‎вермахта.‏ ‎Замминистра ‎ответит:‏ ‎— ‎Ы-ы… ‎Ну ‎дык… ‎У‏ ‎нас‏ ‎губер ‎тут.‏ ‎Вы ‎такси,‏ ‎но ‎чтоб ‎чек! ‎— ‎По‏ ‎какому‏ ‎адресу?‏ ‎— ‎На‏ ‎Сарпинский! ‎Главное,‏ ‎тебя ‎встретят!

— Сарпинский?‏ ‎—‏ ‎оживился ‎таксист.‏ ‎— ‎Как ‎же, ‎остров ‎на‏ ‎Волге, ‎теперь‏ ‎там‏ ‎гражданский ‎форум. ‎Живут‏ ‎в ‎палатках,‏ ‎готовят ‎на ‎кострах. ‎Тысячи‏ ‎две‏ ‎ребят. ‎Можно‏ ‎грант ‎получить,‏ ‎племяшка ‎второй ‎год ‎ездит. ‎Я‏ ‎вас‏ ‎отвезу ‎к‏ ‎переправе.

Посередине ‎реки‏ ‎тебе ‎кажется, ‎будто ‎баржа ‎уменьшилась,‏ ‎наяву‏ ‎стала‏ ‎малой ‎и‏ ‎неизрешечённой, ‎как-то‏ ‎слёг ‎дым‏ ‎горящих‏ ‎нефтехранилищ, ‎утолён‏ ‎голод ‎пуль. ‎Только ‎солнечный ‎блеск,‏ ‎чистый ‎песчаный‏ ‎берег‏ ‎приближающегося ‎острова, ‎ослепительная‏ ‎улыбка ‎парня,‏ ‎сидящего ‎за ‎штурвалом ‎катера‏ ‎из‏ ‎неизвестного, ‎прочного,‏ ‎как ‎листовая‏ ‎сталь, ‎и ‎вдруг ‎лёгкого, ‎как‏ ‎папье-маше,‏ ‎материала: ‎«Вот‏ ‎они, ‎уже‏ ‎встретят!» ‎— ‎и ‎словно ‎отвечая,‏ ‎тоненькая‏ ‎фигурка‏ ‎на ‎пристани‏ ‎машет ‎вам.

Зимний‏ ‎вечер, ‎бульвар,‏ ‎мягкий‏ ‎снег, ‎золотое‏ ‎свечение ‎за ‎стеклянной ‎дверью ‎библиотеки.‏ ‎Ты ‎случайно‏ ‎попал‏ ‎на ‎лекцию ‎известной‏ ‎писательницы.

— Нашей ‎письменности‏ ‎почти ‎пять ‎тысяч ‎лет.‏ ‎Полных‏ ‎пять ‎тысяч‏ ‎лет ‎истории‏ ‎литературы. ‎И ‎за ‎всё ‎это‏ ‎время‏ ‎были ‎написаны‏ ‎все ‎возможные‏ ‎истории, ‎был ‎изложен ‎абсолютно ‎любой‏ ‎сюжет.‏ ‎Поэтому‏ ‎сейчас ‎нам‏ ‎остаётся ‎только‏ ‎один ‎сюжет,‏ ‎—‏ ‎говорит ‎она,‏ ‎— ‎только ‎самый ‎простой. ‎Повесть‏ ‎о ‎проститутке,‏ ‎которая‏ ‎не ‎может ‎получать‏ ‎наслаждение ‎от‏ ‎физической ‎любви. ‎Повесть ‎о‏ ‎сыне,‏ ‎который ‎не‏ ‎в ‎силах‏ ‎найти ‎блудного ‎отца. ‎Повесть ‎о‏ ‎мужчине,‏ ‎который ‎не‏ ‎в ‎состоянии‏ ‎забыть ‎об ‎один ‎раз ‎увиденной‏ ‎женщине.

И‏ ‎всё‏ ‎то ‎же‏ ‎самое ‎ощущение‏ ‎невидимого ‎удара,‏ ‎когда‏ ‎ты ‎понимаешь:‏ ‎да, ‎это ‎твоя ‎жизнь, ‎да,‏ ‎это ‎твоя‏ ‎смерть,‏ ‎и ‎твоя ‎судьба,‏ ‎и ‎твоя‏ ‎бесконечность.

— Я ‎должна ‎забрать ‎ваш‏ ‎посадочный‏ ‎талон. ‎И‏ ‎квитанцию ‎на‏ ‎такси, ‎пожалуйста. ‎Могу ‎предложить ‎вам‏ ‎чаю?

А‏ ‎если ‎бы‏ ‎в ‎Измайловском‏ ‎не ‎уронил ‎бокал; ‎если ‎бы‏ ‎закончились‏ ‎авиабилеты;‏ ‎если ‎бы‏ ‎нацеленная ‎в‏ ‎сердце ‎тигра‏ ‎винтовка‏ ‎подала ‎осечку?

Ты‏ ‎смотришь ‎на ‎монитор, ‎в ‎белой‏ ‎прямоугольник ‎нового‏ ‎сообщения.‏ ‎Ты ‎напишешь ‎о‏ ‎том, ‎что‏ ‎давно ‎употребляешь ‎наркотики. ‎Твоё‏ ‎наркотическое‏ ‎вещество ‎названо‏ ‎первыми ‎буквами‏ ‎алфавита: ‎А, ‎Б.

— Я ‎отведу ‎вас‏ ‎на‏ ‎площадку ‎«Медиа».‏ ‎Хотя ‎ой,‏ ‎извините, ‎я ‎с ‎вами ‎даже‏ ‎не‏ ‎поздоровалась!

Ты‏ ‎напишешь ‎о‏ ‎том, ‎что‏ ‎смотришь ‎на‏ ‎неё,‏ ‎перебираешь ‎её‏ ‎фотографии ‎в ‎социальной ‎сети. ‎И‏ ‎хотел ‎бы‏ ‎зарыться‏ ‎бледным ‎лицом ‎в‏ ‎её ‎сокровенные‏ ‎волосы, ‎и ‎хотел ‎бы‏ ‎нежно‏ ‎и ‎трепетно‏ ‎ласкать ‎её‏ ‎царственное ‎и ‎совершенное ‎тело, ‎и‏ ‎хотел‏ ‎бы ‎истринуть‏ ‎усладостную ‎частицу‏ ‎жизни ‎в ‎неё. ‎И ‎смотря‏ ‎на‏ ‎неё,‏ ‎ты ‎хотел‏ ‎бы ‎создать‏ ‎многомиллиардный ‎бизнес,‏ ‎написать‏ ‎нобелевскую ‎речь,‏ ‎пройти ‎по ‎канату, ‎натянутому ‎меж‏ ‎небоскрёбов, ‎или‏ ‎в‏ ‎Государственную ‎Думу. ‎Ты‏ ‎хотел ‎этого‏ ‎не ‎для ‎того, ‎чтобы‏ ‎основать‏ ‎рабочие ‎места,‏ ‎отстоять ‎суверенитет,‏ ‎ободрить ‎обездоленных, ‎— ‎ты ‎хотел‏ ‎бы‏ ‎этого ‎для‏ ‎того, ‎чтобы‏ ‎можно ‎было ‎уставить ‎её ‎спальню‏ ‎цветами,‏ ‎привезёнными‏ ‎спецрейсом ‎из‏ ‎Венесуэлы; ‎украсить‏ ‎её ‎точёную‏ ‎шею‏ ‎бриллиантом ‎с‏ ‎лучшей ‎биржи ‎Антверпена; ‎уместить ‎на‏ ‎первой ‎странице‏ ‎романа,‏ ‎который ‎выложат ‎пирамидой‏ ‎в ‎главном‏ ‎зале ‎книгомагазина ‎«Москва», ‎посвящение‏ ‎ей.

— Я‏ ‎знаю, ‎о‏ ‎чём ‎ты‏ ‎думаешь, ‎— ‎говорит ‎Габриэль ‎Арамов.‏ ‎—‏ ‎Но ‎девушка‏ ‎— ‎она‏ ‎ведь ‎не ‎того ‎ждёт. ‎А‏ ‎надо‏ ‎—‏ ‎обнять, ‎чтобы‏ ‎перехватило ‎дыхание.‏ ‎А ‎надо‏ ‎—‏ ‎поцеловать, ‎чтобы‏ ‎ах! ‎А ‎надо ‎— ‎сказать:‏ ‎«Я ‎хочу‏ ‎тебя!»

Ты‏ ‎напишешь ‎о ‎том,‏ ‎что ‎никогда‏ ‎не ‎расскажешь ‎ей ‎о‏ ‎своих‏ ‎чувствах: ‎и‏ ‎не ‎потому,‏ ‎будто ‎у ‎тебя ‎нет ‎шансов‏ ‎не‏ ‎то ‎чтобы‏ ‎на ‎любовь,‏ ‎но ‎даже ‎на ‎благосклонную ‎улыбку,‏ ‎—‏ ‎а‏ ‎потому, ‎что‏ ‎воплотить ‎мечту‏ ‎въявь ‎—‏ ‎означает‏ ‎убить ‎горечь‏ ‎необладания, ‎которая ‎побуждала ‎пересекать ‎радиационные‏ ‎пояса ‎и‏ ‎читать‏ ‎на ‎передовицах ‎центральных‏ ‎газет ‎заметки‏ ‎о ‎своих ‎онлайн-трансляциях; ‎да‏ ‎и‏ ‎разве ‎же‏ ‎возможен ‎союз‏ ‎мужчины ‎и ‎женщины ‎без ‎того,‏ ‎чтобы‏ ‎одна ‎личность‏ ‎не ‎пыталась‏ ‎тиранически ‎возобладать ‎и ‎всеподавить ‎иную,‏ ‎и‏ ‎без‏ ‎того, ‎чтобы‏ ‎каждый ‎день,‏ ‎каждую ‎секунду‏ ‎ваши‏ ‎отношения ‎не‏ ‎умирали ‎из ‎тягостных ‎мелочей, ‎которые‏ ‎только ‎пожирали‏ ‎время,‏ ‎только ‎отвлекали ‎от‏ ‎величайшей ‎цели:‏ ‎поменяй ‎мусор, ‎вынеси ‎лампочку,‏ ‎завари‏ ‎голубцов?

Ты ‎вспоминаешь‏ ‎детали, ‎ты‏ ‎не ‎помнишь ‎о ‎главном. ‎Открытые‏ ‎туфли‏ ‎под ‎маленькую‏ ‎лёгкую ‎ногу,‏ ‎тонкий ‎пояс ‎на ‎платье ‎леопардовой‏ ‎расцветки,‏ ‎тёмные‏ ‎волосы, ‎кожа‏ ‎с ‎медным‏ ‎отливом, ‎чуть‏ ‎раскосые‏ ‎большие ‎глаза‏ ‎— ‎еле ‎ощутимая ‎дисгармония, ‎без‏ ‎которой ‎не‏ ‎предстал‏ ‎бы ‎шедевр. ‎И‏ ‎да, ‎как‏ ‎её ‎зовут, ‎ведь ‎она‏ ‎представилась,‏ ‎едва ‎ты‏ ‎вышел ‎на‏ ‎остров? ‎Сидеть ‎под ‎навесом ‎на‏ ‎берегу,‏ ‎за ‎грубо‏ ‎сбитым ‎столом,‏ ‎на ‎широкой ‎лавке ‎обедая ‎с‏ ‎другими‏ ‎экспертами,‏ ‎прилетевшими ‎ради‏ ‎лекций ‎площадкам:‏ ‎«Волонтёрство», ‎«Медиа»,‏ ‎«Гражданское‏ ‎общество» ‎—‏ ‎и ‎искать ‎в ‎телефоне, ‎скрывая‏ ‎от ‎посторонних‏ ‎экран,‏ ‎личный ‎профиль ‎заместителя‏ ‎министра: ‎искать‏ ‎в ‎социальной ‎сети ‎(помнил,‏ ‎как‏ ‎его-то ‎зовут‏ ‎— ‎вот‏ ‎же ‎карточка), ‎и ‎снова ‎ощутить‏ ‎нестерпимый‏ ‎ожог, ‎найдя‏ ‎в ‎списке‏ ‎его ‎друзей ‎фотографию. ‎Ошибки ‎быть‏ ‎не‏ ‎могло,‏ ‎тебе ‎даже‏ ‎не ‎надо‏ ‎сравнивать ‎изображение,‏ ‎которое‏ ‎хранится ‎на‏ ‎сверхнадёжном ‎сервере ‎за ‎многие ‎вёрсты,‏ ‎в ‎толще‏ ‎гренландского‏ ‎ледника, ‎— ‎с‏ ‎лицом ‎девушки,‏ ‎разливающей ‎майский ‎чай ‎в‏ ‎четырёх‏ ‎шагах. ‎Ты‏ ‎— ‎она.‏ ‎Анна ‎Бырова. ‎Ошибки ‎не ‎может‏ ‎быть,‏ ‎ведь ‎в‏ ‎твоём ‎подсознании,‏ ‎равно ‎как ‎и ‎у ‎каждого,‏ ‎навечно‏ ‎и‏ ‎враз ‎определена‏ ‎единственно ‎верная‏ ‎комбинация: ‎вот‏ ‎этот‏ ‎цвет ‎радужной‏ ‎оболочки ‎глаз, ‎вот ‎эта ‎конституция‏ ‎тела, ‎вот‏ ‎эта‏ ‎длина ‎стопы, ‎—‏ ‎фенотип. ‎Облик‏ ‎женщины, ‎чей ‎генетический ‎код‏ ‎наилучшим‏ ‎образом ‎войдёт‏ ‎в ‎сочетание‏ ‎с ‎твоим ‎— ‎для ‎рождения‏ ‎здоровых‏ ‎и ‎жизнеспособных‏ ‎детей, ‎ради‏ ‎хромосомного ‎разнообразия, ‎ради ‎выживания ‎вида.‏ ‎Ошибки‏ ‎не‏ ‎будет, ‎потому‏ ‎что ‎это‏ ‎сильнее ‎тебя,‏ ‎сильнее‏ ‎чего ‎бы‏ ‎то ‎ни ‎было. ‎Электрохимические ‎импульсы‏ ‎в ‎коре‏ ‎головного‏ ‎мозга, ‎пороховые ‎газы,‏ ‎толкающие ‎пулю‏ ‎в ‎стволе.

Заканчивая ‎письмо, ‎ты‏ ‎напишешь‏ ‎о ‎том,‏ ‎что ‎тебе‏ ‎остаётся ‎только ‎попросить ‎Бога, ‎чтобы‏ ‎Он‏ ‎даровал ‎ей‏ ‎достойного ‎мужа;‏ ‎попросить ‎не ‎за ‎этого ‎человека,‏ ‎ибо‏ ‎её‏ ‎муж ‎и‏ ‎так ‎будет‏ ‎счастливейшим ‎из‏ ‎мужей‏ ‎и ‎рядом‏ ‎с ‎нею ‎сам ‎станет ‎равен‏ ‎богам, ‎—‏ ‎нет,‏ ‎попросить ‎за ‎неё,‏ ‎чтобы ‎Он‏ ‎даровал ‎ей ‎благополучие ‎хотя‏ ‎бы‏ ‎за ‎то,‏ ‎что ‎она‏ ‎вдохновила ‎Творца ‎на ‎великое ‎творение,‏ ‎сама‏ ‎не ‎подозревая‏ ‎о ‎том.‏ ‎Допечатав ‎точку, ‎ты ‎поразишься, ‎как‏ ‎могло‏ ‎твоё‏ ‎послание ‎занять‏ ‎ровно ‎весь‏ ‎прямоугольник ‎нового‏ ‎сообщения:‏ ‎весь, ‎ни‏ ‎на ‎пробел ‎меньше, ‎ни ‎на‏ ‎строку ‎больше.‏ ‎Такое‏ ‎случается, ‎когда ‎рукой‏ ‎водит ‎Бог.

И‏ ‎опять ‎звонок ‎правительственного ‎номера;‏ ‎система‏ ‎услужливо ‎определит‏ ‎— ‎последнее‏ ‎общение ‎три ‎месяца ‎назад: ‎—‏ ‎В‏ ‎общем, ‎значит.‏ ‎Нам ‎площадка‏ ‎«Медиа», ‎и ‎преподаватель. ‎Как ‎бы‏ ‎вылет‏ ‎завтра.‏ ‎— ‎Куда?‏ ‎— ‎Во‏ ‎Владивосток. ‎Посадочную‏ ‎квитанцию!!

Вы‏ ‎обедаете ‎на‏ ‎волжском ‎берегу, ‎на ‎Сарпинском ‎острове.‏ ‎И ‎в‏ ‎беседе‏ ‎с ‎почётным ‎гостем,‏ ‎заместителем ‎министра‏ ‎(о, ‎как ‎непринуждённо ‎теперь‏ ‎он‏ ‎беседует, ‎как‏ ‎случайно ‎и‏ ‎властно ‎обнимет, ‎когда ‎смеются ‎вместе),‏ ‎она‏ ‎упоминает, ‎что‏ ‎её ‎мама‏ ‎— ‎русская, ‎а ‎что ‎её‏ ‎папа‏ ‎—‏ ‎узбек. ‎Впрочем,‏ ‎она ‎добавит,‏ ‎не ‎люблю‏ ‎отца,‏ ‎были ‎некоторые‏ ‎моменты ‎в ‎семье, ‎иногда ‎хочу,‏ ‎чтобы ‎об‏ ‎этом‏ ‎человеке ‎ничто ‎не‏ ‎напоминало.

Она ‎—‏ ‎Анна ‎Бырова. ‎Миллионный ‎раз‏ ‎пересматриваешь‏ ‎её ‎фотографии‏ ‎в ‎соцсети:‏ ‎вот, ‎пару ‎недель ‎назад, ‎—‏ ‎вот‏ ‎она ‎с‏ ‎красным ‎дипломом‏ ‎на ‎фоне ‎Сталинградского ‎университета, ‎и‏ ‎в‏ ‎таком‏ ‎же ‎платье‏ ‎— ‎конечно,‏ ‎не ‎ядовито-багровом,‏ ‎а‏ ‎нежно-розовом, ‎бокал‏ ‎молодого ‎вина. ‎Как ‎смел ‎ты‏ ‎полагать, ‎будто‏ ‎она‏ ‎глупа, ‎— ‎ведь‏ ‎разве-таки ‎возможно‏ ‎существование ‎красоты ‎без ‎ума‏ ‎и‏ ‎мудрости, ‎за‏ ‎которыми ‎следуют‏ ‎и ‎изящный ‎вкус, ‎и ‎железная‏ ‎дисциплина:‏ ‎трижды ‎в‏ ‎неделю ‎—‏ ‎спортзал, ‎четырежды ‎— ‎косметолог, ‎и‏ ‎бесконечно‏ ‎—‏ ‎улыбка, ‎доброжелательная,‏ ‎без ‎малейших‏ ‎намёков ‎на‏ ‎переход‏ ‎за ‎грань,‏ ‎а ‎только ‎выражая ‎готовность ‎помочь,‏ ‎как ‎и‏ ‎подобает‏ ‎хорошему ‎воспитанию. ‎И‏ ‎отныне ‎тебя‏ ‎не ‎прельстят ‎ни ‎власть,‏ ‎ни‏ ‎богоискательство, ‎ни‏ ‎богатство, ‎ни‏ ‎довести ‎до ‎исступления ‎и ‎бросить‏ ‎на‏ ‎бой ‎толпу,‏ ‎точно ‎оппозиционер‏ ‎Алексеев, ‎у ‎которого ‎ты ‎брал‏ ‎интервью‏ ‎в‏ ‎автозаке, ‎—‏ ‎нет, ‎исключительно‏ ‎красота ‎женщины:‏ ‎это‏ ‎единственное, ‎что‏ ‎представляло ‎смысл, ‎это ‎единственное, ‎что‏ ‎имело ‎значение.

— Я‏ ‎знаю,‏ ‎о ‎чём ‎ты‏ ‎думаешь, ‎—‏ ‎говорит ‎Габриэль ‎Арамов. ‎Он‏ ‎полноват,‏ ‎сед, ‎улыбчив.‏ ‎Он ‎выстроил‏ ‎медиа-империю. ‎Он ‎один ‎из ‎влиятельнейших‏ ‎людей‏ ‎страны. ‎—‏ ‎А ‎ты‏ ‎думаешь, ‎девушка ‎— ‎она ‎разве‏ ‎того‏ ‎ждёт?‏ ‎А ‎она‏ ‎ждёт ‎—‏ ‎чтобы ‎увидел‏ ‎её,‏ ‎подошёл, ‎встал‏ ‎перед ‎ней, ‎сказал: ‎«Ты ‎станешь‏ ‎мой ‎женой».‏ ‎А‏ ‎она ‎ждёт ‎—‏ ‎увидел ‎её‏ ‎первый ‎раз, ‎подошёл ‎к‏ ‎ней,‏ ‎взял ‎за‏ ‎руку, ‎уверенно,‏ ‎свысока, ‎спокойно ‎сказал: ‎«Ты ‎станешь‏ ‎моей‏ ‎женой».

17 октября, ‎в‏ ‎такси ‎к‏ ‎аэропорту, ‎запустишь ‎на ‎телефоне ‎свежее‏ ‎приложение‏ ‎для‏ ‎просмотра ‎видеороликов‏ ‎(чем ‎бы‏ ‎то ‎себя‏ ‎занять‏ ‎по-за ‎восемь‏ ‎часов ‎до ‎Владивостока). ‎Не ‎надеясь,‏ ‎не ‎думая,‏ ‎выводишь‏ ‎по ‎строке ‎поиска‏ ‎её ‎имя‏ ‎— ‎первое, ‎что ‎всегда‏ ‎приходило‏ ‎на ‎ум.

Ты‏ ‎уже ‎забыл,‏ ‎каково ‎испытывать ‎незаметный ‎удар ‎каждой‏ ‎клеточкой‏ ‎тела, ‎и‏ ‎жаркую ‎истому,‏ ‎и ‎дрожь, ‎и ‎головокружение, ‎и‏ ‎лёгкость,‏ ‎как‏ ‎падаешь, ‎оступившись‏ ‎на ‎льду.‏ ‎Стоп-кадр ‎одного‏ ‎из‏ ‎найденных ‎видео.‏ ‎Смоляные ‎волосы, ‎прямой ‎нос, ‎большие‏ ‎и ‎чуть‏ ‎раскосые‏ ‎глаза, ‎высокий ‎лоб,‏ ‎тонкие ‎губы,‏ ‎слегка ‎вытянутый ‎овал ‎лица,‏ ‎крыловидные‏ ‎брови.

Тебе ‎кажется,‏ ‎сердце ‎остановится.‏ ‎Поначалу ‎до ‎двухсот ‎в ‎минуту,‏ ‎потом‏ ‎до ‎неосциллирующего‏ ‎прочерка.

Негнущимся ‎пальцем‏ ‎крутануть ‎комментарии: ‎«слова, ‎исполнение» ‎—‏ ‎какой-то‏ ‎сталинградский‏ ‎певец; ‎«актриса»‏ ‎— ‎а...‏ ‎а... ‎задыхаешься.‏ ‎Анна‏ ‎Бырова.

Чёрно-белый ‎видеоклип‏ ‎неизвестной ‎музыкальной ‎группы. ‎Ты ‎снова‏ ‎понимаешь: ‎где‏ ‎бы‏ ‎она ‎ни ‎была,‏ ‎где ‎бы‏ ‎ни ‎оказалась ‎— ‎любое‏ ‎окружение‏ ‎станет ‎совершенным,‏ ‎потому ‎что‏ ‎совершенство ‎— ‎она.

Объектив ‎камеры ‎висел‏ ‎над‏ ‎широкой ‎кроватью.‏ ‎На ‎одной‏ ‎половине ‎метался, ‎дремал, ‎сидел ‎молодой‏ ‎человек,‏ ‎тот‏ ‎самый ‎сталинградец.‏ ‎На ‎другой‏ ‎лежала ‎она.‏ ‎Она‏ ‎была ‎в‏ ‎нижнем ‎белье. ‎Две ‎полоски ‎тончайшего‏ ‎шёлка ‎едва‏ ‎прикрывали‏ ‎её ‎грудь ‎и‏ ‎бёдра ‎—‏ ‎и ‎что ‎может ‎быть‏ ‎восхитительнее,‏ ‎чем ‎тонкая‏ ‎талия ‎и‏ ‎высокая ‎грудь, ‎чем ‎такая ‎тонкая‏ ‎талия‏ ‎и ‎такая‏ ‎высокая ‎грудь;‏ ‎но ‎и ‎до ‎предела ‎раздетая,‏ ‎она‏ ‎оставалась‏ ‎по-прежнему ‎стыдливой‏ ‎и ‎скромной,‏ ‎по-прежнему ‎ясноокой‏ ‎и‏ ‎чистой. ‎Тебе‏ ‎захочется ‎только ‎одного: ‎дверь ‎машины,‏ ‎мешком ‎на‏ ‎шоссе,‏ ‎чтобы ‎никогда, ‎никогда,‏ ‎никогда, ‎никогда‏ ‎больше ‎не ‎наблюдать ‎этого‏ ‎законченного,‏ ‎несравненного, ‎божественного,‏ ‎на ‎веки‏ ‎и ‎тысячелетия ‎застывшего ‎в ‎динамике‏ ‎фильма.

Ты‏ ‎будешь ‎потрясён‏ ‎выразительностью ‎скупой‏ ‎картины: ‎чёрный ‎фон ‎комнаты, ‎белая‏ ‎простыня,‏ ‎белое‏ ‎великолепное, ‎без‏ ‎единого ‎грамма‏ ‎жира, ‎но‏ ‎и‏ ‎без ‎бугристых‏ ‎мускулов, ‎именное ‎такое, ‎каким ‎и‏ ‎должно ‎быть,‏ ‎совершенное‏ ‎женское ‎тело ‎в‏ ‎чёрных ‎кружевах‏ ‎трусиков ‎и ‎бюстгальтера, ‎белое‏ ‎лицо‏ ‎с ‎печальными‏ ‎чёрными ‎глазами.

Видимо,‏ ‎таксист ‎кое-что ‎почувствовал, ‎или ‎увидел‏ ‎во‏ ‎внутрисалонном ‎зеркале‏ ‎(банальный ‎штамп,‏ ‎казавшийся ‎тебе ‎искусственным ‎в ‎киноамериканщине)‏ ‎и‏ ‎спросил;‏ ‎наверное: ‎«Вызвать‏ ‎скорую?», ‎или‏ ‎может ‎быть:‏ ‎«Какой‏ ‎терминал?».

Её ‎чёрные‏ ‎глаза ‎казались ‎бездонными, ‎тело ‎и‏ ‎лицо ‎—‏ ‎особенно‏ ‎тонко ‎очерченными ‎на‏ ‎деколоризованной ‎киноплёнке.

Они‏ ‎были ‎рядом ‎(следовательно, ‎он‏ ‎одет;‏ ‎но ‎его,‏ ‎пересмотрев ‎ролик‏ ‎двести ‎семьдесят ‎раз, ‎почему-то ‎не‏ ‎запомнил),‏ ‎однако ‎она‏ ‎оставалась ‎бесконечно‏ ‎далека. ‎И ‎хотя ‎всё ‎было‏ ‎явно‏ ‎до‏ ‎слов, ‎ты‏ ‎подсоединил ‎наушники‏ ‎и ‎выслушал‏ ‎очевидные,‏ ‎много ‎раз‏ ‎повторённые, ‎бесхитростные ‎слова ‎— ‎именно‏ ‎по ‎той‏ ‎мере‏ ‎искренние ‎и ‎пошлые,‏ ‎чтобы ‎через‏ ‎неделю ‎их ‎начал ‎повторять‏ ‎мир.

И‏ ‎он ‎пел‏ ‎о ‎том,‏ ‎что ‎смотрел ‎на ‎неё ‎—‏ ‎он‏ ‎смотрел ‎на‏ ‎то, ‎как‏ ‎совершенна ‎её ‎красота, ‎как ‎легки‏ ‎и‏ ‎мимолётны‏ ‎её ‎движения,‏ ‎выверена ‎её‏ ‎поступь, ‎утончён‏ ‎её‏ ‎вкус. ‎И‏ ‎он ‎знал, ‎что ‎любой ‎мужчина‏ ‎отдал ‎бы‏ ‎всё,‏ ‎чем ‎располагает, ‎ради‏ ‎того, ‎чтобы‏ ‎очутиться ‎с ‎ней: ‎глупый‏ ‎—‏ ‎отдал ‎бы‏ ‎всё, ‎чтобы‏ ‎провести ‎с ‎ней ‎ночь; ‎умный‏ ‎—‏ ‎отдал ‎бы‏ ‎всё, ‎чтобы‏ ‎провести ‎с ‎ней ‎жизнь. ‎Да,‏ ‎это‏ ‎было‏ ‎б ‎счастье:‏ ‎просто ‎смотреть‏ ‎на ‎то,‏ ‎как‏ ‎совершенна ‎её‏ ‎красота ‎— ‎о, ‎лишь ‎только‏ ‎смотреть, ‎и‏ ‎ничего‏ ‎больше, ‎не ‎пачкая‏ ‎великолепное ‎тело‏ ‎грязными ‎прикосновениями. ‎И ‎он‏ ‎пел‏ ‎ещё, ‎и‏ ‎он ‎пел‏ ‎о ‎том, ‎что ‎он ‎вспоминает‏ ‎её‏ ‎улыбку, ‎и‏ ‎смех, ‎ровные‏ ‎белые ‎зубы, ‎и ‎вспоминает ‎и‏ ‎её‏ ‎запах,‏ ‎и ‎жест,‏ ‎и ‎автограф,‏ ‎и ‎царственную‏ ‎стать‏ ‎женщины, ‎которой‏ ‎принадлежит ‎весь ‎мир, ‎потому ‎что‏ ‎она ‎обладает‏ ‎редчайшим‏ ‎и ‎исключительным ‎дарованием‏ ‎— ‎красотой,‏ ‎но ‎несмотря ‎на ‎то,‏ ‎остаётся‏ ‎проста ‎и‏ ‎внимательна, ‎открыта‏ ‎и ‎прямодушна. ‎И ‎он ‎пел‏ ‎о‏ ‎том, ‎что‏ ‎вспоминал ‎сочетание‏ ‎несовместимого, ‎эти ‎обращённые ‎к ‎нему‏ ‎добрые‏ ‎слова,‏ ‎приветствия, ‎случайные‏ ‎прикосновения ‎—‏ ‎всё, ‎бывшее‏ ‎с‏ ‎её ‎стороны‏ ‎только ‎проявлением ‎вежливости, ‎только ‎проявлением‏ ‎вежливости. ‎И‏ ‎единственные‏ ‎чувства, ‎которые ‎она‏ ‎испытывала ‎бы‏ ‎к ‎нему, ‎— ‎это‏ ‎снисходительная‏ ‎симпатия ‎к‏ ‎милой ‎комнатной‏ ‎собачке, ‎оригинальному ‎узору ‎стен. ‎Хорошо,‏ ‎что‏ ‎всё ‎ограничится‏ ‎ими, ‎пел‏ ‎он: ‎ведь ‎он ‎никогда ‎не‏ ‎смог‏ ‎бросить‏ ‎к ‎её‏ ‎ногам ‎земной‏ ‎шар, ‎выбрасывать‏ ‎миллионы,‏ ‎чтобы ‎она‏ ‎могла ‎одеваться ‎в ‎Милане ‎и‏ ‎Дюссельдорфе, ‎дать‏ ‎ей‏ ‎блестящее ‎общественное ‎положение,‏ ‎услышать ‎«Евгения‏ ‎Онегина» ‎в ‎Сиднейской ‎опере‏ ‎—‏ ‎то ‎есть‏ ‎дать ‎наименьшее,‏ ‎чего ‎она ‎заслуживала. ‎Ты ‎пересматриваешь‏ ‎ролик‏ ‎до ‎тех‏ ‎пор, ‎пока‏ ‎не ‎разряжается ‎телефон, ‎и ‎удивляясь‏ ‎тому,‏ ‎как‏ ‎можно ‎столь‏ ‎большой ‎текст‏ ‎уложить ‎в‏ ‎три-два‏ ‎песенных ‎куплета.

— Сынуля,‏ ‎ну ‎что? ‎— ‎спрашивает ‎мама.‏ ‎— ‎Не‏ ‎убивайся,‏ ‎не ‎нужно. ‎Ведь‏ ‎никто ‎и‏ ‎никогда ‎не ‎будет ‎любить‏ ‎тебя‏ ‎сильнее, ‎чем‏ ‎я.

— Да, ‎никто‏ ‎и ‎никогда ‎не ‎будет ‎любить‏ ‎меня‏ ‎сильнее, ‎чем‏ ‎ты.

И ‎ты‏ ‎будешь ‎поражён, ‎когда ‎восемьдесят ‎парней‏ ‎и‏ ‎девчонок,‏ ‎и ‎даже‏ ‎и ‎постарше‏ ‎тебя, ‎начнут‏ ‎выполнять‏ ‎распоряжения ‎лектора:‏ ‎подначивая ‎с ‎малозначительного ‎(так ‎здорово,‏ ‎как ‎нас‏ ‎много,‏ ‎усядемся ‎полукругом) ‎и‏ ‎до ‎подавляющих‏ ‎личности: ‎а ‎теперь ‎сыграем‏ ‎в‏ ‎«Луноход» ‎(выбрал‏ ‎девушку ‎небольшого‏ ‎роста, ‎в ‎мешковатой ‎футболке, ‎с‏ ‎бесцветными‏ ‎волосами, ‎с‏ ‎неровными ‎брекетированными‏ ‎зубами; ‎не ‎потому, ‎что ‎она‏ ‎неуверенна‏ ‎и‏ ‎боязлива, ‎нет,‏ ‎а ‎именно‏ ‎потому, ‎что‏ ‎она‏ ‎отважна ‎и‏ ‎баллотировалась ‎в ‎депутаты ‎муниципального ‎собрания,‏ ‎она ‎хочет‏ ‎быть‏ ‎первой, ‎и ‎быть‏ ‎в ‎центре‏ ‎внимания) ‎— ‎начинайте. ‎Встаёте‏ ‎не‏ ‎четвереньки, ‎ползаете,‏ ‎как ‎ребёнок‏ ‎— ‎вы ‎помните, ‎вы ‎же‏ ‎были‏ ‎ребёнком? ‎—‏ ‎со ‎словами:‏ ‎«пи-у, ‎пи-у, ‎я ‎— ‎Луноход!»,‏ ‎а‏ ‎потом‏ ‎касаетесь ‎кого-нибудь‏ ‎носом ‎под‏ ‎коленку, ‎и‏ ‎он‏ ‎тоже ‎опускается,‏ ‎и ‎так ‎ползаете, ‎пока ‎не‏ ‎вовлечены ‎все.

Потом‏ ‎ты‏ ‎упомянул, ‎насколько ‎символично‏ ‎оказаться ‎именно‏ ‎здесь, ‎на ‎берегу ‎Волги,‏ ‎сегодня,‏ ‎23 ‎августа,‏ ‎но ‎ничего‏ ‎не ‎увидел ‎в ‎ответном ‎ожидании‏ ‎лиц.‏ ‎Неужели? ‎То‏ ‎есть ‎кому‏ ‎как ‎не ‎вам, ‎сталинградцам?.. ‎Устало‏ ‎и‏ ‎нехотя:‏ ‎школа, ‎ветеранский‏ ‎час…

Неожиданно ‎ты‏ ‎принялся ‎объяснять,‏ ‎как‏ ‎день ‎в‏ ‎день, ‎ранним ‎утром, ‎когда ‎катер‏ ‎вёз ‎тебя‏ ‎на‏ ‎остров ‎Сарпинский, ‎семьдесят‏ ‎лет ‎назад,‏ ‎23 ‎августа ‎1942-го, ‎танковый‏ ‎корпус‏ ‎генерала ‎фон‏ ‎Виттерсхайма ‎прорывается‏ ‎к ‎Волге ‎на ‎участке ‎Латошинка–Рынок,‏ ‎в‏ ‎десяти ‎минутах‏ ‎быстрой ‎ходьбы‏ ‎от ‎ещё ‎работающего ‎Тракторного ‎завода.‏ ‎Вечером,‏ ‎в‏ ‎16 ‎часов‏ ‎18 ‎минут,‏ ‎массированный ‎авианалёт.‏ ‎Взметённые‏ ‎очаги ‎пожаров‏ ‎сливаются ‎воедино. ‎Перегретые ‎воздушные ‎массы‏ ‎подняты ‎в‏ ‎тропосферу.‏ ‎Нагреваемый ‎следом ‎холодный‏ ‎воздух ‎также‏ ‎восходит ‎вверх. ‎Гигантский ‎огненный‏ ‎вихрь‏ ‎— ‎доменная‏ ‎печь. ‎В‏ ‎эпицентре ‎— ‎одна ‎тысяча ‎градусов.‏ ‎Телеграфные‏ ‎столбы ‎вспыхивают,‏ ‎как ‎спички.‏ ‎На ‎улицах ‎и ‎площадях ‎горит‏ ‎асфальт.

— Какое‏ ‎отношение‏ ‎то, ‎что‏ ‎вы ‎нам‏ ‎рассказываете, ‎имеет‏ ‎к‏ ‎некоммерческим ‎организациям‏ ‎и ‎нью-медиа?

Странно, ‎а ‎не ‎спросили‏ ‎во ‎время‏ ‎игры‏ ‎в ‎«Луноходы». ‎Весьма‏ ‎опасный ‎момент.

Помолчав,‏ ‎ты ‎медленно ‎пересёк ‎шатёр,‏ ‎где‏ ‎происходила ‎лекция,‏ ‎сел ‎на‏ ‎траву ‎подле ‎возмутителя, ‎не ‎смотря‏ ‎на‏ ‎него. ‎Помолчал;‏ ‎Господи, ‎спаси;‏ ‎зачинаем.

— Во-первых. ‎Нужно ‎говорить ‎не ‎«то,‏ ‎что‏ ‎вы‏ ‎рассказываете», ‎а‏ ‎«то, ‎о‏ ‎чём ‎вы‏ ‎рассказываете».‏ ‎Во-вторых. ‎У‏ ‎меня ‎в ‎кошельке ‎сто ‎золотых‏ ‎рублей. ‎(Доставая.)‏ ‎Кстати,‏ ‎что ‎я ‎только‏ ‎что ‎сделал?‏ ‎Правильно: ‎визуализировал ‎образ. ‎Теперь‏ ‎эти‏ ‎конкретные ‎деньги‏ ‎заставят ‎вас‏ ‎поверить, ‎что ‎они ‎почти ‎в‏ ‎ваших‏ ‎руках. ‎Ну‏ ‎так ‎вот.‏ ‎(По-прежнему ‎не ‎глядя ‎на ‎обидчика,‏ ‎ой‏ ‎ли‏ ‎всем ‎понятно:‏ ‎обратился ‎к‏ ‎нему.) ‎Я‏ ‎предлагаю‏ ‎вам ‎сто‏ ‎золотых ‎рублей, ‎коль ‎скоро ‎вы‏ ‎согласитесь ‎немедленно‏ ‎встать‏ ‎на ‎моё ‎место‏ ‎и ‎хотя‏ ‎бы ‎десять ‎минут ‎рассказывать‏ ‎о‏ ‎Сталинградской ‎битве,‏ ‎так, ‎чтобы‏ ‎нам ‎было ‎интересно ‎послушать. ‎(Победно‏ ‎оглядев‏ ‎аудиторию.) ‎Меня‏ ‎ведь ‎вам‏ ‎было ‎интересно? ‎Так ‎что ‎же,‏ ‎всего‏ ‎десять‏ ‎минут ‎—‏ ‎предлагаю ‎вам,‏ ‎то ‎есть‏ ‎по‏ ‎целому ‎червонцу‏ ‎в ‎минуту, ‎предлагаю ‎вам, ‎сталинградцу.

— Я‏ ‎родился ‎в‏ ‎Ростове‏ ‎же!

— Разумеется, ‎написано ‎у‏ ‎вас ‎на‏ ‎футболке. ‎Ну ‎а ‎я‏ ‎в‏ ‎Мытищах ‎—‏ ‎разве ‎что‏ ‎меняет? ‎И ‎в-третьих. ‎Возражая ‎оппоненту,‏ ‎вы‏ ‎можете ‎привязаться‏ ‎не ‎к‏ ‎очевидному ‎факту, ‎который ‎нельзя ‎оспорить,‏ ‎а,‏ ‎например,‏ ‎к ‎ошибкам‏ ‎речи, ‎как‏ ‎сделал ‎ранее‏ ‎я‏ ‎в ‎вашем‏ ‎отношении. ‎Кстати, ‎сколько ‎у ‎меня‏ ‎аргументов? ‎Припоминаете?‏ ‎Во-первых,‏ ‎во-вторых… ‎Три. ‎Всегда‏ ‎используйте ‎троичную‏ ‎композицию, ‎ибо ‎она ‎убедительна.

Разумеется,‏ ‎вопрос‏ ‎очень ‎важный.‏ ‎Действительно: ‎почему?‏ ‎Потому ‎что ‎современный ‎медиа-менеджер ‎—‏ ‎это‏ ‎всегда ‎лидер,‏ ‎а ‎главное‏ ‎качество ‎лидера ‎— ‎мастерство ‎общения,‏ ‎а‏ ‎главное‏ ‎в ‎мастерстве‏ ‎общения ‎—‏ ‎сила ‎убеждать.‏ ‎Потому‏ ‎что ‎современная‏ ‎медиа-среда ‎— ‎это ‎угодить ‎в‏ ‎автозак ‎вместе‏ ‎с‏ ‎Алексеевым, ‎чтобы ‎взять‏ ‎у ‎него‏ ‎интервью ‎на ‎волшебную ‎пуговицу.‏ ‎Потому‏ ‎что ‎современные‏ ‎медиа-технологии ‎—‏ ‎это ‎два ‎часа ‎девятнадцать ‎минут‏ ‎под‏ ‎ледяным ‎дождём‏ ‎у ‎дверей‏ ‎гостиницы ‎«Фонтенбло», ‎куда ‎не ‎пустили‏ ‎на‏ ‎пресс-конференцию;‏ ‎дожидаться, ‎уже‏ ‎на ‎выход,‏ ‎и ‎ровно‏ ‎тогда,‏ ‎не ‎ранее,‏ ‎не ‎попозже, ‎когда ‎не ‎вильнёт‏ ‎увернуться ‎—‏ ‎под‏ ‎камеру ‎и ‎под‏ ‎диктофон:

— Так ‎что‏ ‎с ‎тем ‎переводным ‎векселем?

По‏ ‎крайней‏ ‎мере, ‎так‏ ‎тебе ‎говорил‏ ‎Габриаэль ‎Арамов. ‎Но ‎ты, ‎рассказывая,‏ ‎не‏ ‎верил, ‎во‏ ‎что ‎говорил,‏ ‎в ‎отличие ‎от ‎него, ‎потому‏ ‎что‏ ‎единственное,‏ ‎для ‎чего‏ ‎ты ‎выводил‏ ‎ребят ‎на‏ ‎широкий‏ ‎берег ‎острова‏ ‎Сарпинский ‎в ‎упражнение ‎с ‎«Луноходом»,‏ ‎— ‎сугубо‏ ‎для‏ ‎того, ‎чтобы ‎Анна‏ ‎Бырова ‎заметила,‏ ‎насколько ‎оригинальна ‎твоя ‎лекция‏ ‎и‏ ‎насколько ‎легко‏ ‎ты ‎управляешь‏ ‎толпой ‎самых ‎горделивых ‎и ‎самовлюблённых,‏ ‎кого‏ ‎никто ‎и‏ ‎никогда ‎не‏ ‎покорял ‎не ‎по ‎воле, ‎поскольку‏ ‎их‏ ‎призвание‏ ‎— ‎создавать‏ ‎смыслы.

И ‎она‏ ‎действительно ‎прошла‏ ‎мимо‏ ‎(она ‎ведь‏ ‎в ‎оргкомитете ‎форума), ‎и ‎она‏ ‎улыбнулась, ‎и‏ ‎когда‏ ‎она ‎подавала ‎чай,‏ ‎ты ‎подумал:‏ ‎из ‎этих ‎тонких ‎рук‏ ‎выпил‏ ‎бы ‎даже‏ ‎яд, ‎если‏ ‎окончательное, ‎что ‎различимо ‎в ‎жизни,‏ ‎будет‏ ‎её ‎лицо.‏ ‎Поздним ‎вечером‏ ‎отвезут ‎на ‎микроавтобусе ‎«уаз-буханка», ‎и‏ ‎ты‏ ‎радовался,‏ ‎что ‎сидеть‏ ‎рядом ‎и‏ ‎за ‎ней‏ ‎—‏ ‎поэтому, ‎не‏ ‎скрываясь, ‎можно ‎постоянно ‎смотреть ‎на‏ ‎неё. ‎Ты‏ ‎сидел,‏ ‎когда ‎она ‎садилась,‏ ‎и ‎первой‏ ‎мечтой ‎была, ‎чтобы ‎она‏ ‎рядом‏ ‎с ‎тобой,‏ ‎но ‎ты‏ ‎понял, ‎насколько ‎счастлив, ‎раз ‎можно‏ ‎именно‏ ‎так, ‎беспечно‏ ‎и ‎не‏ ‎скрываясь, ‎любоваться ‎наискось ‎от ‎неё.

За‏ ‎окном‏ ‎на‏ ‎поля ‎опускался‏ ‎розовый ‎серп‏ ‎заката, ‎в‏ ‎низине‏ ‎скользил ‎туман.‏ ‎Машина ‎тряслась ‎на ‎рытвинах, ‎показывая‏ ‎тебе ‎небо,‏ ‎высокое,‏ ‎ещё ‎голубоватое, ‎с‏ ‎расходящейся ‎полосой‏ ‎дыма ‎спокойного ‎костра ‎и‏ ‎с‏ ‎одиноким ‎дубом‏ ‎на ‎холме.‏ ‎В ‎подступающем ‎тумане, ‎казалось, ‎корни‏ ‎дерева‏ ‎росли ‎из-под‏ ‎облаков. ‎Ты‏ ‎открыл ‎окно. ‎Лёгкий ‎прохладный ‎ветер‏ ‎с‏ ‎невидимой‏ ‎отсюда ‎реки,‏ ‎живой ‎освежающий‏ ‎воздух. ‎По‏ ‎другую‏ ‎сторону, ‎уже‏ ‎почти ‎в ‎темноте, ‎золотые ‎огоньки‏ ‎в ‎квадратных‏ ‎оконцах‏ ‎изб, ‎наклонное ‎бревно‏ ‎журавля-колодца, ‎верхним‏ ‎концом ‎взлетевшее ‎выше ‎крыш.

Ты‏ ‎вспоминал‏ ‎когда-то ‎увиденную‏ ‎киноленту, ‎где‏ ‎ангел, ‎увидев ‎цирковую ‎гимнастку, ‎оставил‏ ‎своё‏ ‎божественное, ‎чтобы‏ ‎остаться ‎с‏ ‎ней. ‎Ты ‎жалел ‎об ‎одном:‏ ‎что‏ ‎у‏ ‎тебя ‎нет‏ ‎бессмертия, ‎от‏ ‎которого ‎отказываются‏ ‎ради‏ ‎женщины.

Легли ‎в‏ ‎бревенчатом ‎доме, ‎с ‎высоким, ‎теряющимся‏ ‎в ‎темноте‏ ‎потолком,‏ ‎с ‎еле ‎ощутимым‏ ‎запахом ‎остывающего‏ ‎после ‎знойного ‎дня ‎дерева.‏ ‎Потемнело,‏ ‎во ‎дворе‏ ‎поставили ‎стол,‏ ‎и ‎вместе ‎со ‎всеми ‎ты‏ ‎осушил‏ ‎первый ‎стакан‏ ‎(в ‎отличие‏ ‎от ‎них ‎— ‎последний ‎и‏ ‎яблочного‏ ‎сока),‏ ‎и ‎рядом‏ ‎с ‎тобой‏ ‎была ‎Анна,‏ ‎и‏ ‎ты ‎опять‏ ‎мог, ‎не ‎скрывая, ‎засматриваться ‎в‏ ‎неё, ‎и‏ ‎опять‏ ‎напомнил: ‎сегодня ‎23‏ ‎августа. ‎Все‏ ‎искренне ‎удивились, ‎а ‎даже‏ ‎она,‏ ‎сталинградка: ‎—‏ ‎И ‎что?

Ты‏ ‎лёг ‎спать, ‎заснул, ‎не ‎слыша‏ ‎пьяной‏ ‎беседы, ‎ни‏ ‎посвиста ‎соловья.‏ ‎Много ‎ночей ‎ты ‎плакал, ‎вспоминая‏ ‎ночь,‏ ‎когда‏ ‎она ‎была‏ ‎близко, ‎за‏ ‎дощатой ‎стеной.‏ ‎И‏ ‎ты ‎вспоминал‏ ‎ту ‎ночь, ‎посмотрев ‎тот ‎видеоролик,‏ ‎посмотрев ‎на‏ ‎её‏ ‎великолепное ‎тело, ‎и‏ ‎ясно ‎вспоминал‏ ‎сон ‎и ‎явь, ‎каплю‏ ‎вина,‏ ‎стекавшую ‎по‏ ‎тонкой ‎губе,‏ ‎свободное ‎платье, ‎белевшее ‎в ‎темноте‏ ‎(когда‏ ‎успела ‎переодеться?),‏ ‎и ‎как‏ ‎машина ‎везла ‎вас ‎через ‎поле,‏ ‎когда‏ ‎тебе‏ ‎казалось, ‎будто‏ ‎счастье ‎—‏ ‎вот.

Наутро ‎замминистра‏ ‎посмеивался:‏ ‎— ‎Куда‏ ‎свалил? ‎А ‎девки ‎всё ‎о‏ ‎тебе ‎аскали‏ ‎—‏ ‎подушёл?

И ‎ты ‎вспоминал‏ ‎первый ‎день,‏ ‎как ‎и ‎первую ‎ночь,‏ ‎утро‏ ‎дня ‎второго,‏ ‎и ‎говорил‏ ‎так ‎и ‎не ‎подысканные ‎слова.‏ ‎Твои‏ ‎сутки ‎на‏ ‎острове ‎истекли,‏ ‎следовало ‎уезжать.

У ‎реки, ‎на ‎пристани,‏ ‎она‏ ‎спросила:‏ ‎мне ‎надо‏ ‎в ‎Сталинград,‏ ‎не ‎знаете,‏ ‎где‏ ‎купить ‎контактные‏ ‎линзы?

Ты ‎подошёл ‎к ‎ней, ‎дотронулся‏ ‎до ‎локтя‏ ‎—‏ ‎посмотрим ‎на ‎телефоне?

Она‏ ‎улыбнулась ‎и‏ ‎подалась ‎— ‎конечно!

И ‎она‏ ‎доверчиво‏ ‎и ‎внимательно‏ ‎смотрела ‎на‏ ‎тебя. ‎Позже ‎ты ‎понимал, ‎что‏ ‎она‏ ‎смотрела ‎так‏ ‎потому, ‎что‏ ‎ей ‎нужны ‎были ‎контактные ‎линзы,‏ ‎тогда‏ ‎как‏ ‎единственным ‎адресом‏ ‎оптики ‎бывал‏ ‎ты.

Сеть ‎на‏ ‎телефоне,‏ ‎однако, ‎не‏ ‎заработала ‎— ‎закончились ‎деньги ‎или‏ ‎много ‎чего.

Она‏ ‎продолжала‏ ‎ждать, ‎испытывая ‎неловкость,‏ ‎а ‎ты‏ ‎неуклюже ‎повторял ‎— ‎вот‏ ‎те‏ ‎надо ‎же‏ ‎ну ‎как‏ ‎будто ‎сейчас ‎подождите ‎минуточку ‎чуть‏ ‎почти‏ ‎— ‎и‏ ‎кто-нибудь ‎рядом‏ ‎успел ‎подсказать, ‎она ‎села ‎на‏ ‎последнее‏ ‎свободное‏ ‎место ‎в‏ ‎отходящем ‎катере,‏ ‎и ‎ты‏ ‎смотрел‏ ‎на ‎летевший‏ ‎по ‎волнам ‎белый ‎корпус, ‎который,‏ ‎удаляясь, ‎похож‏ ‎на‏ ‎альбатроса, ‎потом ‎на‏ ‎чайку, ‎потом‏ ‎на ‎бабочку, ‎и ‎тебе‏ ‎казалось,‏ ‎будто ‎впереди‏ ‎— ‎жизнь.

В‏ ‎аэропорту ‎Владивостока ‎вас, ‎как ‎ни‏ ‎удивительно,‏ ‎встретили. ‎Ты‏ ‎стоял ‎на‏ ‎палубе ‎военного ‎транспорта, ‎с ‎тремя‏ ‎парусными‏ ‎мачтами‏ ‎и ‎пока‏ ‎небольшой, ‎но‏ ‎уже ‎хищной‏ ‎паровой‏ ‎трубой. ‎Чувствуя‏ ‎жжение ‎в ‎глазах, ‎вместе ‎с‏ ‎остальными ‎зачарованно‏ ‎созерцал‏ ‎просторный ‎укрытый ‎залив,‏ ‎густой ‎широколиственный‏ ‎лес ‎над ‎белой ‎песчаной‏ ‎каймой.‏ ‎Ни ‎одной‏ ‎постройки ‎на‏ ‎берегу, ‎ни ‎одного ‎столба ‎дыма‏ ‎промеж‏ ‎высокими ‎сопками.‏ ‎И ‎вы‏ ‎слушали ‎удивительную, ‎торжественную ‎тишину, ‎и‏ ‎вы‏ ‎знали,‏ ‎что ‎перенесёте‏ ‎на ‎эту‏ ‎землю ‎имена‏ ‎античных‏ ‎богов ‎и‏ ‎героев, ‎подобно ‎первым ‎людям, ‎давая‏ ‎всему ‎названия:‏ ‎бухта‏ ‎Патрокл, ‎бухта ‎Улисс,‏ ‎бухта ‎Золотой‏ ‎Рог, ‎бухта ‎Аякс. ‎И‏ ‎вслед‏ ‎за ‎античным‏ ‎логосом ‎здесь‏ ‎пребудет ‎слава ‎тысячелетий, ‎здесь ‎раскинется‏ ‎город,‏ ‎новый ‎Второй‏ ‎Рим, ‎величавый‏ ‎Цареград ‎Восточный.

И ‎ты ‎подобрал ‎те‏ ‎слова,‏ ‎которыми‏ ‎наконец ‎обратишься‏ ‎к ‎ней‏ ‎в ‎социальной‏ ‎сети;‏ ‎привычными ‎до‏ ‎автоматизма ‎жестами ‎нашёл ‎её ‎профиль,‏ ‎как ‎делал‏ ‎семь‏ ‎тысяч ‎раз, ‎пересматривая‏ ‎её ‎фотографии.

Страница‏ ‎удалена.

Не ‎сразу ‎прийти ‎в‏ ‎себя,‏ ‎тупо ‎разглядывая‏ ‎заглушку, ‎соответствующую‏ ‎деактивированному ‎профилю. ‎С ‎холодом ‎осознать:‏ ‎бегущие‏ ‎следом ‎охотники‏ ‎слишком ‎медленно‏ ‎вскидывают ‎карабины. ‎Противотанковые ‎орудия ‎слишком‏ ‎медленно‏ ‎разворачиваются‏ ‎в ‎ту‏ ‎сторону. ‎Остались‏ ‎лишь ‎ты‏ ‎и‏ ‎тигр. ‎Мгновение‏ ‎растягивается ‎на ‎столетия, ‎которые ‎ты‏ ‎проживаешь ‎в‏ ‎бесконечных‏ ‎жизнях.

Страница ‎Анны ‎Быровой‏ ‎удалена.

Ты ‎хотел‏ ‎бы ‎завербоваться ‎на ‎китобойное‏ ‎судно,‏ ‎поднять ‎мятеж,‏ ‎убить ‎капитана,‏ ‎взять ‎курс ‎к ‎фиордам ‎Гренландии,‏ ‎послать‏ ‎радиограмму ‎правительствам‏ ‎и ‎некоммерческим‏ ‎организациям: ‎тебе ‎не ‎нужна ‎она,‏ ‎пусть‏ ‎она‏ ‎живёт ‎своей‏ ‎жизнью, ‎пусть‏ ‎она ‎найдёт‏ ‎себе‏ ‎мужа, ‎высокого,‏ ‎сильного, ‎накачанного, ‎богатого, ‎не ‎такого,‏ ‎как ‎ты,‏ ‎не‏ ‎рохлю, ‎с ‎дорогой‏ ‎машиной ‎и‏ ‎широким ‎ремнём; ‎и ‎что‏ ‎ты‏ ‎хотел ‎просто‏ ‎голыми ‎руками‏ ‎расковырять ‎пещеру ‎под ‎ледниковым ‎шельфом‏ ‎—‏ ‎там ‎сервер‏ ‎социальной ‎сети,‏ ‎там ‎должны ‎быть ‎резервные ‎копии‏ ‎графических‏ ‎файлов,‏ ‎должны ‎быть,‏ ‎обязаны ‎—‏ ‎чтобы ‎ещё‏ ‎раз‏ ‎увидеть ‎её‏ ‎лицо.

Ты ‎в ‎библиотеке, ‎на ‎лекции‏ ‎современной ‎писательницы.

— Сейчас,‏ ‎когда‏ ‎все ‎истории ‎уже‏ ‎давно ‎рассказаны,‏ ‎единственный ‎выход ‎из ‎тупика‏ ‎принципиальной‏ ‎исчерпанности ‎возможных‏ ‎сюжетов ‎—‏ ‎заключается ‎в ‎нелинейном ‎повествовании. ‎Читателя‏ ‎должна‏ ‎занимать ‎не‏ ‎интрига, ‎а‏ ‎неожиданность ‎монтажных ‎переходов; ‎не ‎ожидание‏ ‎следующего‏ ‎поступка‏ ‎героев, ‎—‏ ‎поскольку ‎вполне‏ ‎очевидно: ‎современный‏ ‎герой‏ ‎никогда ‎ничего‏ ‎не ‎свершит, ‎— ‎а ‎внезапность‏ ‎ухода ‎в‏ ‎другой‏ ‎хронологический ‎пласт ‎или‏ ‎в ‎далеко‏ ‎отстоящую ‎географическую ‎зону.

Звонок ‎от‏ ‎правительственного‏ ‎номера. ‎Заместитель‏ ‎министра.

— Тамо ‎тут‏ ‎вот ‎это. ‎Едь ‎сюда. ‎В‏ ‎Белый‏ ‎домик. ‎—‏ ‎Зачем? ‎—‏ ‎Нужна ‎сигнатура. ‎— ‎Когда? ‎—‏ ‎Через‏ ‎двадцать‏ ‎минут. ‎Я‏ ‎такси. ‎Только‏ ‎чек ‎сохрани!

Терпеливо‏ ‎объясняешь,‏ ‎мол, ‎из-под‏ ‎моих ‎Мытищ ‎на ‎автомобиле ‎и‏ ‎за ‎три‏ ‎часа,‏ ‎если ‎пробка.

Трясясь ‎в‏ ‎электричке ‎до‏ ‎Ярославского ‎вокзала, ‎размышляешь ‎о‏ ‎том,‏ ‎что ‎этот‏ ‎вокзал ‎очень‏ ‎похож ‎на ‎другой, ‎в ‎противоположном‏ ‎конце‏ ‎магистрали, ‎за‏ ‎9 ‎298‏ ‎километров; ‎и ‎стоит ‎ли ‎ежедневно‏ ‎затрачивать‏ ‎полтора‏ ‎часа ‎на‏ ‎дорогу, ‎то‏ ‎есть ‎по‏ ‎три‏ ‎часа ‎итого,‏ ‎почти ‎сутки ‎в ‎неделю, ‎свыше‏ ‎месяца ‎в‏ ‎году,‏ ‎чтобы ‎утром ‎и‏ ‎вечером ‎непременно‏ ‎видеть ‎панельные ‎типовые ‎дома‏ ‎и‏ ‎забитые ‎машинами‏ ‎дворовые ‎газоны.

Примерно‏ ‎каждые ‎четыре ‎минуты ‎он ‎звонит,‏ ‎выкрикивая:‏ ‎— ‎Ты‏ ‎где? ‎Где‏ ‎сейчас? ‎Ты ‎щас ‎где? ‎Где‏ ‎там‏ ‎ты?

В‏ ‎кабинете ‎с‏ ‎видом ‎на‏ ‎памятник ‎Столыпину‏ ‎швырнул‏ ‎через ‎тиковый‏ ‎стол ‎документы.

— Поставь ‎сигнатуру… ‎Куда?! ‎Здесь‏ ‎не ‎надо‏ ‎смотреть!!‏ ‎Сигнатура ‎здесь!

Ты ‎прижимаешь‏ ‎подушечку ‎пальца‏ ‎к ‎сине-голубому ‎квадрату ‎под‏ ‎актом‏ ‎о ‎выполнении‏ ‎работ ‎(оказании‏ ‎услуг, ‎поставки ‎товаров). ‎Звук ‎падения‏ ‎капли,‏ ‎цвет ‎меняется‏ ‎на ‎архивно-серый.‏ ‎Подпись ‎подтверждена.

— Как ‎тут ‎сказано, ‎я‏ ‎получил‏ ‎за‏ ‎две ‎лекции‏ ‎тысячу ‎девятьсот‏ ‎сорок ‎два‏ ‎рубля‏ ‎золотом.

Он ‎даже‏ ‎не ‎дал ‎договорить ‎про ‎ещё‏ ‎тридцать ‎серебряных‏ ‎копеек.‏ ‎Откинулся ‎в ‎кресле,‏ ‎ногу ‎на‏ ‎ногу, ‎руки ‎на ‎груди.

— Понимаешь,‏ ‎да,‏ ‎а ‎ну‏ ‎как ‎ещё?‏ ‎Где ‎ТЗ, ‎а ‎где ‎факт?‏ ‎А‏ ‎затраты ‎чем?‏ ‎Хочешь, ‎ну-ка‏ ‎вот ‎мы ‎тебя ‎в ‎пул‏ ‎молодых‏ ‎журналистов.‏ ‎Ксиву ‎слабаем,‏ ‎у ‎Медвежонка‏ ‎интервью ‎подмазнёшь.

Мама‏ ‎всегда‏ ‎говорила: ‎чересчур‏ ‎мягкотелый. ‎Рассеянно ‎крутя ‎пуговицу, ‎ты‏ ‎поставил ‎подпись.

— Не‏ ‎боитесь,‏ ‎завтра ‎это ‎покажут‏ ‎на ‎телеканале‏ ‎Габриэля ‎Арамова?

Замминистра ‎хохочет. ‎Пьян.

— Завтра‏ ‎я‏ ‎буду ‎там,‏ ‎где ‎его‏ ‎телеканал ‎не ‎фыряет.

Кружится ‎голова. ‎Зайди‏ ‎в‏ ‎туалет. ‎Аккуратно‏ ‎вымой ‎руки.‏ ‎Сними ‎свитер, ‎майку. ‎Мокрыми ‎одноразовыми‏ ‎полотенцами‏ ‎торс.‏ ‎Уже ‎двадцать‏ ‎пять. ‎Сполосни‏ ‎под ‎мышками.‏ ‎Не‏ ‎имеет ‎смысла.‏ ‎Но ‎теперь ‎уже ‎лучше. ‎Ты‏ ‎не ‎запер‏ ‎дверь.‏ ‎Кто ‎войдёт? ‎Нельзя‏ ‎расстраивать ‎маму.‏ ‎Здесь ‎одна ‎туалетная ‎кабинка.‏ ‎Мост‏ ‎на ‎остров‏ ‎Русский. ‎Без‏ ‎разделения ‎на ‎мужчин ‎или ‎женщин.

Дверь‏ ‎открылась,‏ ‎некто ‎заглянул‏ ‎— ‎«Извините!»‏ ‎— ‎смущённым ‎рывком ‎захлопнул. ‎Может‏ ‎быть,‏ ‎в‏ ‎полсекунды. ‎Хватило‏ ‎и ‎того.

Ты‏ ‎узнал ‎бы‏ ‎её‏ ‎и ‎за‏ ‎краткое ‎мгновение, ‎и, ‎стоя ‎спиной,‏ ‎в ‎отражении‏ ‎в‏ ‎зеркале, ‎и ‎в‏ ‎душной ‎полутьме.‏ ‎Эти ‎долгие ‎тёмные ‎волосы,‏ ‎эти‏ ‎большие ‎миндалевидные‏ ‎глаза, ‎это‏ ‎изящество ‎одежды, ‎какого ‎не ‎видывал‏ ‎у‏ ‎тысяч ‎других.

Да,‏ ‎следовало ‎бежать.‏ ‎Но ‎ты ‎несколько ‎минут ‎не‏ ‎мог‏ ‎и‏ ‎пошевелиться. ‎Убрал‏ ‎затылок ‎из-под‏ ‎холодной ‎воды.‏ ‎В‏ ‎нелепой ‎позе‏ ‎скорчился ‎под ‎сушилкой ‎для ‎рук.‏ ‎Протёр ‎волосы‏ ‎майкой.‏ ‎Натянул ‎чёрный ‎свитер.

Её‏ ‎не ‎было‏ ‎в ‎коридоре. ‎Её ‎не‏ ‎было‏ ‎в ‎подъезде.‏ ‎Её ‎не‏ ‎было ‎у ‎памятника ‎Столыпину.

Пересилив ‎себя,‏ ‎вернулся‏ ‎в ‎кабинет‏ ‎замминистра:

— Не ‎знаете…‏ ‎одну ‎девушку? ‎Она ‎была… ‎в‏ ‎Сталинграде.‏ ‎И‏ ‎у ‎вас‏ ‎в ‎друзьях.‏ ‎Анна ‎Бырова?

Оскал‏ ‎мокрого‏ ‎тигра:

— Знал ‎—‏ ‎был ‎бы ‎прокурор! ‎Иди ‎в‏ ‎юг!

Пульс ‎Москвы‏ ‎—‏ ‎бешеное ‎мельтешение, ‎аритмия,‏ ‎рябь ‎на‏ ‎потоке ‎времени, ‎всепрощающий ‎омут.

Пульс‏ ‎Волги‏ ‎— ‎мерная‏ ‎волна, ‎незаметно‏ ‎крепнущая ‎от ‎ручейка ‎под ‎валдайской‏ ‎часовней‏ ‎до ‎бескрайних‏ ‎нефтяных ‎полей‏ ‎Каспия. ‎Волна ‎Волги ‎— ‎череда‏ ‎ударов‏ ‎о‏ ‎меридиональную, ‎с‏ ‎севера ‎на‏ ‎юг, ‎линию‏ ‎берегов,‏ ‎от ‎которых,‏ ‎в ‎широтном ‎протяжении, ‎с ‎океана‏ ‎до ‎океана,‏ ‎расходится‏ ‎пульс ‎артерии, ‎утверждающей‏ ‎власть ‎над‏ ‎Евразией, ‎стало ‎быть, ‎над‏ ‎всей‏ ‎сушей. ‎Сердце‏ ‎Волги ‎—‏ ‎Царицын, ‎Сталинград.

Пульсы ‎Владивостока ‎— ‎еле‏ ‎ощутимые‏ ‎вибрации ‎тайных‏ ‎струн, ‎помеченных‏ ‎в ‎старых ‎картах ‎пунктирными ‎сообщениями‏ ‎от‏ ‎одного‏ ‎значительного ‎порта‏ ‎к ‎другому:‏ ‎Бомбей ‎–‏ ‎Порт-Элизабет,‏ ‎Ванкувер ‎–‏ ‎Сингапур. ‎Здесь, ‎глубоко ‎в ‎толще‏ ‎залива ‎Золотой‏ ‎Рог,‏ ‎покоится ‎невидимое ‎переплетение‏ ‎этих ‎силовых‏ ‎нитей, ‎один ‎из ‎ключей‏ ‎власти‏ ‎над ‎океаном.

Вас‏ ‎везли ‎через‏ ‎бухту, ‎через ‎низководный ‎мост, ‎и‏ ‎вы‏ ‎словно ‎летели‏ ‎над ‎зеркалом‏ ‎вод, ‎между ‎тёмно-зелёными ‎сопками, ‎в‏ ‎отрогах‏ ‎которых‏ ‎безмолвно ‎лежал‏ ‎туман.

Ты ‎начитываешь‏ ‎лекцию. ‎Жжение‏ ‎в‏ ‎глазах ‎делается‏ ‎непереносимым.

Конечно, ‎больше ‎восьми ‎часов, ‎иссушённый‏ ‎воздух ‎аэробуса.‏ ‎Наоборот,‏ ‎здесь ‎— ‎высокая‏ ‎влажность ‎и‏ ‎эндемичная ‎микрофлора. ‎Тебе ‎нужно‏ ‎к‏ ‎врачу. ‎Зачем,‏ ‎купи ‎капли‏ ‎в ‎аптеке, ‎обычный ‎конъюнктивит. ‎А‏ ‎вдруг‏ ‎нет?

Вечером ‎откроешь‏ ‎на ‎телефоне‏ ‎адреса ‎ближайших ‎офтальмологий. ‎Совсем ‎недалеко,‏ ‎на‏ ‎острове‏ ‎Русский, ‎новая‏ ‎глазная ‎клиника‏ ‎в ‎медицинском‏ ‎центре‏ ‎Дальневосточного ‎федерального‏ ‎университета. ‎Заходишь ‎на ‎сайт, ‎изучаешь‏ ‎отзывы ‎(бесцельная‏ ‎трата‏ ‎времени ‎— ‎чего‏ ‎ради?..)

Габриэль ‎А.,‏ ‎52 ‎года. ‎Вижу ‎мир‏ ‎наизнанку.‏ ‎Заботливый ‎эксимерный‏ ‎лазер.

Танаки-сан, ‎возраст‏ ‎не ‎указан. ‎Now ‎my ‎eyes‏ ‎are‏ ‎excellent. ‎Russians‏ ‎were ‎really‏ ‎cooler ‎than ‎House, ‎M.D.!

Анна ‎Иванова,‏ ‎22.‏ ‎Благодаря‏ ‎вам ‎я…

Протёр‏ ‎слезящиеся ‎зрачки.‏ ‎Неважно, ‎пускай‏ ‎прикасаться‏ ‎нельзя. ‎Интересная‏ ‎книга ‎отзывов, ‎да ‎ещё ‎с‏ ‎фотографиями. ‎Хотя‏ ‎как‏ ‎иначе, ‎реальные ‎пациенты.

Анна‏ ‎Иванова, ‎22.‏ ‎Благодаря ‎вам ‎я…

Тот ‎же‏ ‎медный‏ ‎оттенок, ‎те‏ ‎же ‎раскосые‏ ‎большие, ‎те ‎же ‎иссиня-чёрные.

Унять ‎сердце.

Припомнить‏ ‎раздражённую‏ ‎складку ‎в‏ ‎уголках ‎губ,‏ ‎когда ‎спрашивала ‎о ‎контактных ‎линзах,‏ ‎и‏ ‎неприязненное‏ ‎упоминание ‎отцовской‏ ‎фамилии.

Ты ‎даже‏ ‎не ‎отрабатываешь‏ ‎альтернативные‏ ‎варианты: ‎украденная‏ ‎при ‎рождении ‎сестра-близнец, ‎ленивый ‎копирайтер,‏ ‎натыривший ‎по-на‏ ‎соцсетям.‏ ‎Ты ‎просто ‎и‏ ‎всегда ‎знаешь:‏ ‎она.

Медленно ‎сходишь ‎с ‎ума,‏ ‎силясь‏ ‎различить ‎в‏ ‎очень ‎долгой,‏ ‎миллионноходовой ‎игре ‎какую-либо ‎взаимосвязь, ‎хоть‏ ‎какой-либо‏ ‎смысл: ‎осечка‏ ‎танкового ‎снаряда,‏ ‎конъюнктивит ‎во ‎Владивостоке, ‎Анна ‎Бырова,‏ ‎Анна‏ ‎Иванова.

Сутки‏ ‎на ‎краю‏ ‎земли ‎кончатся.‏ ‎Ты ‎вернёшься‏ ‎в‏ ‎Москву.

— Я ‎знаю,‏ ‎о ‎чём ‎ты ‎думаешь, ‎—‏ ‎говорит ‎Габриэль‏ ‎Арамов.‏ ‎— ‎Ты ‎мог‏ ‎бы ‎взять‏ ‎в ‎жёны ‎любую, ‎и‏ ‎может,‏ ‎именно ‎так‏ ‎и ‎поступишь,‏ ‎и ‎может, ‎у ‎вас ‎будет‏ ‎семья‏ ‎и ‎вам‏ ‎будет ‎хорошо;‏ ‎но ‎однажды ‎случайно ‎ты ‎снова‏ ‎повстречаешь‏ ‎её,‏ ‎не ‎спрашивай‏ ‎как, ‎не‏ ‎спрашивай, ‎почему‏ ‎так‏ ‎получится, ‎просто‏ ‎знай: ‎получится ‎так ‎— ‎и‏ ‎всё: ‎твоя‏ ‎жизнь‏ ‎будет ‎кончена, ‎и‏ ‎ты ‎ничто‏ ‎в ‎жизни ‎не ‎возненавидишь‏ ‎так,‏ ‎как, ‎просыпаясь‏ ‎каждое ‎утро,‏ ‎заспанное ‎лицо ‎жены, ‎и ‎ты‏ ‎будешь‏ ‎думать ‎о‏ ‎ней, ‎лёжа‏ ‎рядом ‎с ‎той. ‎А ‎если‏ ‎родятся‏ ‎дети?‏ ‎И ‎разве‏ ‎у ‎тебя‏ ‎не ‎будет‏ ‎закипать‏ ‎кровь ‎после‏ ‎одного ‎взгляда ‎на ‎неё, ‎разве‏ ‎внутри ‎тебя‏ ‎всё‏ ‎не ‎будет ‎петь‏ ‎и ‎трепетать‏ ‎после ‎одного ‎взгляда, ‎и‏ ‎разве‏ ‎ты ‎не‏ ‎хотел ‎бы‏ ‎испытывать ‎это ‎упоение ‎всю ‎жизнь,‏ ‎вновь‏ ‎и ‎снова?

— Но‏ ‎то, ‎о‏ ‎чём ‎вы ‎говорите, ‎называется ‎похоть.

— Нет,‏ ‎нет!‏ ‎Разве‏ ‎оно ‎было‏ ‎у ‎тебя‏ ‎с ‎кем-либо‏ ‎другим,‏ ‎разве ‎ты‏ ‎вожделеешь ‎именно ‎плотского ‎соития? ‎Ты‏ ‎просто ‎хотел‏ ‎бы,‏ ‎чтобы ‎она ‎улыбалась,‏ ‎потому ‎что‏ ‎когда ‎она ‎улыбается, ‎то‏ ‎восходит‏ ‎солнце; ‎то‏ ‎просто ‎хотел‏ ‎бы ‎отдать ‎ей ‎всё, ‎самое‏ ‎себя,‏ ‎всё ‎своё‏ ‎естество ‎—‏ ‎ты ‎просто ‎хотел ‎бы ‎отдать‏ ‎большее,‏ ‎чем‏ ‎забрать. ‎Ибо‏ ‎это ‎сильнее‏ ‎тебя. ‎Это‏ ‎зов‏ ‎крови. ‎Предрешение‏ ‎Бога.

— Но ‎я-то ‎имел ‎другое... ‎то,‏ ‎о ‎чём‏ ‎вы‏ ‎описываете... ‎химия! ‎Но‏ ‎она ‎проходит.‏ ‎Любовь ‎живёт ‎три ‎года.‏ ‎Фредерик‏ ‎Бегбедер.

— Это ‎ложь.‏ ‎То ‎есть‏ ‎да, ‎иногда, ‎конечно, ‎— ‎да‏ ‎что‏ ‎там, ‎почти‏ ‎всегда, ‎—‏ ‎так ‎и ‎происходит. ‎Если ‎совпадёт‏ ‎фенотип‏ ‎—‏ ‎ты ‎знаешь‏ ‎ведь, ‎что́‏ ‎это, ‎—‏ ‎это‏ ‎лишь ‎полдела.‏ ‎Древние ‎греки, ‎а ‎может, ‎французские‏ ‎структуралисты, ‎—‏ ‎не‏ ‎помню ‎точно, ‎—‏ ‎учили, ‎что‏ ‎есть ‎16 ‎типов ‎характера,‏ ‎и‏ ‎каждый ‎из‏ ‎них ‎дробится‏ ‎ещё ‎на ‎великое ‎число ‎подтипов,‏ ‎так‏ ‎что ‎найти‏ ‎вот ‎свой‏ ‎идеальный ‎тип, ‎своё ‎идеальное ‎дополнение‏ ‎к‏ ‎фрагменту‏ ‎головоломки ‎—‏ ‎практически ‎невозможно.‏ ‎Вероятность ‎в‏ ‎минусовой‏ ‎степени. ‎Но‏ ‎вся ‎твоя ‎жизнь, ‎а, ‎вернее,‏ ‎то, ‎что‏ ‎за‏ ‎тысячи ‎лет ‎цепочка‏ ‎твоего ‎рода‏ ‎не ‎прервалась ‎и ‎ты‏ ‎появился,‏ ‎— ‎такая‏ ‎же ‎невозможность.‏ ‎Ты ‎спросишь: ‎но ‎как ‎узнать,‏ ‎что‏ ‎она ‎и‏ ‎есть ‎этот‏ ‎недостающий ‎фрагмент, ‎вернее, ‎как ‎вы‏ ‎сказали,‏ ‎что‏ ‎её ‎психологический‏ ‎тип ‎войдёт‏ ‎в ‎оптимальные‏ ‎резонансы‏ ‎с ‎моим?‏ ‎Ну ‎вот ‎представь, ‎1942-й, ‎туда-сюда,‏ ‎фронт. ‎Шмякнешься‏ ‎в‏ ‎окоп ‎слегка ‎попожжа́‏ ‎— ‎и‏ ‎пуля, ‎вылезешь ‎из ‎окопа‏ ‎на‏ ‎секунду ‎позже‏ ‎— ‎и‏ ‎мина. ‎Но ‎ты ‎всё ‎как-то‏ ‎так‏ ‎делал, ‎что‏ ‎выжил ‎же.‏ ‎Есть ‎какие-то ‎такие ‎законы, ‎значит.

— Но‏ ‎что,‏ ‎если‏ ‎вы ‎не‏ ‎правы? ‎—‏ ‎цепляясь ‎за‏ ‎любую‏ ‎возможность, ‎процедишь‏ ‎ты.

— Молчи. ‎На ‎Зелёном ‎углу, ‎на‏ ‎участке ‎42,‏ ‎попросишь‏ ‎китайца ‎Е; ‎мигнёшь‏ ‎ему: ‎от‏ ‎Габриэля. ‎Он ‎продаст ‎пистолет‏ ‎с‏ ‎одной ‎пулей.

— Но‏ ‎ведь ‎она‏ ‎не ‎любит ‎меня. ‎Разве ‎можно‏ ‎приказать‏ ‎сердцу?

— Нет, ‎разумеется,‏ ‎тебя ‎никогда‏ ‎не ‎полюбят; ‎но ‎это ‎имеет‏ ‎значение?‏ ‎Всегда‏ ‎один ‎любит,‏ ‎а ‎другой‏ ‎нет, ‎всегда‏ ‎один‏ ‎влюбляется, ‎а‏ ‎другой ‎позволяет. ‎Пойдёшь, ‎вытащишь ‎пистолет,‏ ‎скажешь ‎ей,‏ ‎что‏ ‎убьёшь ‎себя, ‎прямо‏ ‎здесь, ‎на‏ ‎месте, ‎может ‎быть, ‎отойдя‏ ‎за‏ ‎угол, ‎чтобы‏ ‎не ‎шокировать‏ ‎её, ‎— ‎если ‎она ‎откажется‏ ‎быть‏ ‎твоей ‎женой.‏ ‎Женщины ‎—‏ ‎они ‎жалостливы.

— Но ‎если ‎она ‎откажется?

— Тогда‏ ‎жизнь‏ ‎будет‏ ‎кончена. ‎Тогда‏ ‎будет ‎не‏ ‎жизнь, ‎а‏ ‎существование.‏ ‎Тогда ‎никогда‏ ‎и ‎никто ‎не ‎вдохновит ‎на‏ ‎великое ‎творчество,‏ ‎тогда‏ ‎никогда ‎и ‎никто‏ ‎не ‎будет‏ ‎побуждать ‎окунаться ‎в ‎смертельный‏ ‎бой,‏ ‎ставить ‎на‏ ‎карту ‎всё,‏ ‎головокружить ‎миллионами, ‎стяжать ‎колоссальное ‎состояние,‏ ‎стать‏ ‎первым ‎человеком‏ ‎страны, ‎войти‏ ‎в ‎круги ‎сильных ‎и ‎знаменитых‏ ‎—‏ ‎и‏ ‎всё ‎только‏ ‎для ‎того,‏ ‎чтобы ‎каждый‏ ‎день,‏ ‎каждый ‎час‏ ‎доказывать ‎своё ‎право ‎находиться ‎подле‏ ‎неё, ‎доказывать,‏ ‎что‏ ‎она ‎была ‎права,‏ ‎отобрав ‎из‏ ‎четырёх ‎миллиардов ‎тебя. ‎За‏ ‎великими‏ ‎мужчинами ‎всегда‏ ‎стояли ‎великие‏ ‎женщины. ‎В ‎ином ‎случае ‎ты‏ ‎никогда‏ ‎не ‎исполнишь‏ ‎того, ‎что‏ ‎в ‎тебя ‎вложил ‎Бог. ‎Преступление‏ ‎против‏ ‎твоего‏ ‎таланта, ‎утрата‏ ‎для ‎всего‏ ‎человечества.

Ты ‎спрашиваешь‏ ‎тихо:

— Выходит,‏ ‎и ‎у‏ ‎вас… ‎так ‎же?

Арамов ‎перестаёт ‎улыбаться.

Ночной‏ ‎дождь, ‎самолёт‏ ‎на‏ ‎Владивосток.

Ты ‎спокоен. ‎Вот‏ ‎её ‎новый‏ ‎профиль ‎в ‎соцсети ‎—‏ ‎Анна‏ ‎Иванова. ‎Вот‏ ‎её ‎место‏ ‎обучения: ‎школа ‎гуманитарных ‎наук ‎Дальневосточного‏ ‎федерального‏ ‎университета ‎(аспирантура).‏ ‎Адрес ‎—‏ ‎бухта ‎Аякс, ‎остров ‎Русский. ‎Ты‏ ‎отправишься‏ ‎туда,‏ ‎найдёшь ‎её‏ ‎там. ‎Впереди‏ ‎ещё ‎вечность,‏ ‎и‏ ‎можно ‎подождать‏ ‎у ‎входа. ‎Увидев, ‎подойдёшь ‎к‏ ‎ней ‎и‏ ‎скажешь:‏ ‎«Ты ‎станешь ‎моей‏ ‎женой».

И ‎пусть‏ ‎в ‎своей ‎жизни ‎ты‏ ‎ничего‏ ‎не ‎свершишь,‏ ‎но ‎на‏ ‎острове ‎Русский ‎ты ‎родишь ‎ребёнка.‏ ‎Ребёнок‏ ‎родится ‎от‏ ‎женщины, ‎родившейся‏ ‎в ‎Сталинграде. ‎Поэтому ‎он ‎сможет‏ ‎постичь‏ ‎незримые‏ ‎ритмы ‎Волги,‏ ‎устанавливающие ‎власть‏ ‎над ‎сушей.‏ ‎Ребёнок‏ ‎родится ‎во‏ ‎Владивостоке. ‎Поэтому ‎он ‎сможет ‎ощущать‏ ‎вибрацию ‎тайных‏ ‎струн,‏ ‎сходящихся ‎во ‎Втором‏ ‎Цареграде, ‎под‏ ‎Золотым ‎Рогом, ‎и ‎определяющих‏ ‎власть‏ ‎над ‎океаном.‏ ‎И ‎ты‏ ‎постареешь, ‎но ‎успеешь ‎дальнозорко ‎увидеть,‏ ‎как‏ ‎твой ‎сын‏ ‎— ‎наиболее‏ ‎совершенный ‎результат ‎видового ‎отбора, ‎какой‏ ‎бывает‏ ‎лишь‏ ‎при ‎исключительном,‏ ‎идеальном ‎сочетании‏ ‎отцовской ‎и‏ ‎материнской‏ ‎хромосом, ‎—‏ ‎станет ‎величайшим ‎человеком ‎на ‎земле,‏ ‎изменив ‎облик‏ ‎мира.

Лекция‏ ‎известной ‎писательницы ‎подошла‏ ‎к ‎концу.

— Что‏ ‎такое ‎сюжет? ‎По ‎Аристотелю‏ ‎—‏ ‎движение ‎героя‏ ‎через ‎перипетии‏ ‎от ‎несчастья ‎к ‎счастью ‎(для‏ ‎комедийных‏ ‎жанров) ‎и‏ ‎от ‎незнания‏ ‎к ‎знанию ‎(для ‎трагических). ‎Да,‏ ‎знание‏ ‎—‏ ‎это ‎рок,‏ ‎знание ‎—‏ ‎это ‎приговор.‏ ‎В‏ ‎одном ‎фильме‏ ‎(бродячий ‎сюжет ‎«пастух ‎и ‎принцесса»)‏ ‎юноша ‎искал‏ ‎девушку,‏ ‎и ‎после ‎треволнений‏ ‎нашёл, ‎попутно‏ ‎разбогатев ‎силой ‎интеллекта. ‎Сложнейшая‏ ‎интрига‏ ‎расплетена, ‎блаженная‏ ‎развязка: ‎в‏ ‎финале ‎они ‎садятся ‎на ‎пароход,‏ ‎следующий‏ ‎в ‎Новый‏ ‎свет. ‎Однако‏ ‎режиссёру ‎недоставало ‎некоего ‎заключительного ‎штриха,‏ ‎эффектного‏ ‎и‏ ‎в ‎то‏ ‎же ‎время‏ ‎глубокомысленного ‎обобщения,‏ ‎так‏ ‎сказать, ‎увода‏ ‎в ‎глубину. ‎И ‎он ‎сделал‏ ‎последним ‎кадром,‏ ‎отдаляясь‏ ‎после ‎поцелуя ‎героев‏ ‎на ‎общий‏ ‎план, ‎уходящее ‎в ‎закат‏ ‎судно‏ ‎с ‎буквами‏ ‎«Titanic» ‎на‏ ‎кормовой ‎доске.

Таким ‎образом, ‎сегодня ‎читатель,‏ ‎слушатель,‏ ‎зритель ‎современного‏ ‎искусства ‎является‏ ‎таким ‎же ‎творцом, ‎со-творцом, ‎что‏ ‎и‏ ‎автор.‏ ‎Именно ‎поэтому‏ ‎единственно ‎возможный‏ ‎финал ‎в‏ ‎наши‏ ‎дни ‎—‏ ‎это ‎открытый ‎финал. ‎Как ‎в‏ ‎одном ‎детективе,‏ ‎способном‏ ‎существовать ‎исключительно ‎в‏ ‎электронном ‎виде:‏ ‎после ‎того, ‎как ‎произведение‏ ‎досматривается‏ ‎до ‎конца‏ ‎и ‎все‏ ‎улики ‎стягиваются ‎к ‎неопровержимой ‎личности‏ ‎убийцы,‏ ‎на ‎планшете‏ ‎или ‎компьютере‏ ‎включается ‎фронтальная ‎камера, ‎и ‎читатель‏ ‎видит‏ ‎собственное‏ ‎лицо.

В ‎автозаке‏ ‎ты ‎записываешь‏ ‎интервью ‎с‏ ‎Алексеевым.

— Правящая‏ ‎партия ‎—‏ ‎это ‎партия ‎воров, ‎жуликов ‎и‏ ‎убийц. ‎Правящая‏ ‎партия‏ ‎— ‎это ‎партия‏ ‎гнусных ‎жаб,‏ ‎ворующих ‎наши ‎нефтяные ‎богатства‏ ‎лишь‏ ‎только ‎потому,‏ ‎что ‎они‏ ‎обманом ‎уселись ‎на ‎нашем ‎нефтегазопроводе.‏ ‎Правящая‏ ‎партия ‎—‏ ‎это ‎мерзкие‏ ‎зудящие ‎комары, ‎которые ‎сосут ‎кровь‏ ‎нашей‏ ‎русской‏ ‎трудолюбивой ‎коровы,‏ ‎и ‎они‏ ‎будут ‎сосать‏ ‎нашу‏ ‎кровь ‎до‏ ‎тех ‎пор, ‎пока ‎мы ‎их‏ ‎не ‎прихлопнем.

— Что‏ ‎вы‏ ‎предлагаете? ‎У ‎вас‏ ‎есть ‎экономическая‏ ‎программа?

— Да, ‎у ‎нас ‎есть‏ ‎программа.‏ ‎И ‎наша‏ ‎программа ‎очень‏ ‎простая. ‎Всё ‎просто. ‎Не ‎врать‏ ‎и‏ ‎не ‎воровать!‏ ‎Наша ‎программа‏ ‎— ‎это ‎борьба ‎с ‎коррупцией.‏ ‎Наша‏ ‎программа‏ ‎— ‎это‏ ‎борьба ‎с‏ ‎упырями ‎и‏ ‎змеями,‏ ‎которые…

— Каким ‎образом‏ ‎вы ‎рассчитываете ‎пресечь ‎коррупцию?

— Выход ‎известен‏ ‎во ‎всех‏ ‎странах‏ ‎мира. ‎Выход ‎—‏ ‎работающие ‎гражданские‏ ‎институты. ‎Выход ‎известен ‎—‏ ‎работающие‏ ‎институты ‎гражданского‏ ‎общества, ‎которые‏ ‎не ‎допустят ‎африканского ‎разгула ‎коррупции,‏ ‎которую‏ ‎мы ‎наблюдаем‏ ‎сейчас, ‎потому‏ ‎что ‎правящая ‎партия, ‎этот ‎миллиард‏ ‎мародёров,‏ ‎сидит‏ ‎на ‎газонефтяных‏ ‎залежах ‎и‏ ‎занимается ‎коррупцией,‏ ‎пока‏ ‎я ‎не‏ ‎положу ‎этому ‎конец.

— Например? ‎Ну, ‎примеры‏ ‎коррупции?

— Пожалуйста, ‎например.‏ ‎Вот‏ ‎вам ‎вопиющие ‎факты.‏ ‎В ‎Министерстве‏ ‎по ‎делам ‎гражданского ‎общества‏ ‎потратили‏ ‎сорок ‎тысяч‏ ‎рублей ‎на‏ ‎форумы ‎для ‎некоммерческих ‎организаций. ‎И‏ ‎вместо‏ ‎квалифицированных ‎экспертов‏ ‎они ‎вывозили‏ ‎в ‎регионы ‎разных ‎бездарей, ‎чуть‏ ‎ли‏ ‎не‏ ‎бродяжек ‎из‏ ‎подворотни, ‎хотя‏ ‎на ‎бумагах,‏ ‎естественно,‏ ‎выплачены ‎огромные‏ ‎гонорары ‎тем ‎якобы ‎высоким ‎гостям.‏ ‎Далее. ‎Орггруппа‏ ‎и‏ ‎специалисты, ‎восемьдесят ‎с‏ ‎лишним ‎людей,‏ ‎должны ‎были ‎жить ‎в‏ ‎отеле‏ ‎«Дом ‎Павлова»,‏ ‎а ‎их‏ ‎поселили ‎в ‎щитовых ‎домиках ‎без‏ ‎воды‏ ‎и ‎света,‏ ‎положив ‎разницу‏ ‎в ‎карман. ‎Именно ‎поэтому ‎каждый‏ ‎из‏ ‎нас‏ ‎должен ‎выйти‏ ‎на ‎улицу‏ ‎и ‎вместе‏ ‎выразить‏ ‎наше ‎возмущение‏ ‎партии ‎прохвостов ‎и ‎расхитителей. ‎И‏ ‎мы ‎выйдем‏ ‎на‏ ‎улицу, ‎потому ‎что‏ ‎нас ‎десятки‏ ‎миллионов ‎— ‎нас, ‎честных‏ ‎и‏ ‎порядочных ‎жителей‏ ‎городов, ‎протестующих‏ ‎против ‎оголтелой ‎коррупции, ‎нас, ‎представителей‏ ‎креативного‏ ‎класса, ‎производящих‏ ‎семьдесят ‎семь‏ ‎процентов ‎экономического ‎продукта ‎в ‎этой‏ ‎стране!..

И‏ ‎слушая‏ ‎призывы ‎к‏ ‎мятежу, ‎восстанию,‏ ‎погрому, ‎ты‏ ‎думаешь‏ ‎о ‎том,‏ ‎что ‎единственное, ‎что ‎нам ‎остаётся‏ ‎в ‎дни‏ ‎подавляющего‏ ‎молчания, ‎— ‎это‏ ‎работа ‎памяти.‏ ‎И ‎что ‎единственная ‎по-настоящему‏ ‎грустная‏ ‎история ‎—‏ ‎это ‎история‏ ‎твоего ‎деда, ‎который, ‎выиграв ‎Сталинградскую‏ ‎битву,‏ ‎тщетно ‎в‏ ‎течение ‎жизни‏ ‎мечтал ‎завести ‎русско-европейскую ‎лайку, ‎поскольку‏ ‎не‏ ‎позволяла‏ ‎жена.

Январь ‎2014

Читать: 28+ мин
logo Собрание текстов Эдварда Чеснокова

Трансальпийский экспресс (рассказ, 2007 г.)

1

Наиболее ‎странное‏ ‎чувство ‎я ‎испытал, ‎сидя ‎за‏ ‎открытым ‎столиком‏ ‎афинской‏ ‎придомовой ‎таверны. ‎Улица‏ ‎крутыми ‎уступами‏ ‎сбегала ‎с ‎Акрополя; ‎шум‏ ‎города,‏ ‎распластанного ‎внизу,‏ ‎напоминал ‎кашель‏ ‎моря. ‎С ‎Аттической ‎равнины ‎мягко‏ ‎подувал‏ ‎ветерок. ‎И‏ ‎я ‎знал‏ ‎со ‎всею ‎определённостью, ‎что ‎на‏ ‎следующий‏ ‎день‏ ‎в ‎это‏ ‎же ‎время‏ ‎уже ‎буду‏ ‎следовать‏ ‎Трансальпийским ‎экспрессом,‏ ‎и ‎каждый ‎вдох, ‎каждый ‎удар‏ ‎сердца ‎будет‏ ‎неуловимо‏ ‎подвигать ‎меня ‎к‏ ‎цели. ‎Я‏ ‎вспомнил ‎— ‎как ‎между‏ ‎яркими‏ ‎впечатлениями ‎дня‏ ‎вспоминается ‎вдруг‏ ‎обрывок ‎пришедшего ‎ночью ‎сна ‎—‏ ‎перед‏ ‎отъездом ‎прогулку‏ ‎в ‎Замоскворечье,‏ ‎когда ‎на ‎спокойной ‎улочке ‎я‏ ‎разминулся‏ ‎с‏ ‎молодой ‎женщиной,‏ ‎мягко ‎ведущей‏ ‎коляску ‎со‏ ‎спящим‏ ‎младенцем, ‎и‏ ‎двое ‎детей ‎постарше ‎задумчиво, ‎чинно‏ ‎идут ‎подле.‏ ‎На‏ ‎них ‎матроски, ‎чёрные‏ ‎брючки ‎с‏ ‎блестящею ‎пряжкой ‎пояса, ‎ласковые‏ ‎ленточки‏ ‎бескозырок. ‎И‏ ‎мне ‎показалось‏ ‎тогда, ‎что ‎войн ‎и ‎революций‏ ‎не‏ ‎происходило, ‎что‏ ‎прошлое ‎возвратимо.‏ ‎Кто ‎была ‎эта ‎женщина? ‎Мать?‏ ‎Бонна?‏ ‎Тётушка?‏ ‎Огромные ‎порции‏ ‎подавали ‎в‏ ‎греческих ‎ресторанах.‏ ‎Попросил‏ ‎воды ‎—‏ ‎и ‎официант ‎принёс ‎бутыль ‎полутора‏ ‎литров. ‎Я‏ ‎утолил‏ ‎голод ‎и ‎просто‏ ‎сидел ‎теперь;‏ ‎солнце ‎восходило ‎в ‎зенит.‏ ‎Те‏ ‎из ‎России,‏ ‎что ‎были‏ ‎вместе ‎со ‎мной, ‎уехали ‎этой‏ ‎ночью,‏ ‎и ‎когда‏ ‎я ‎проснулся,‏ ‎то ‎долго ‎не ‎мог ‎притерпеться‏ ‎к‏ ‎особенной,‏ ‎звенящей ‎тишине.‏ ‎Показалось, ‎будто‏ ‎снаружи ‎дождит‏ ‎и‏ ‎пасмурно, ‎и‏ ‎когда ‎поднял ‎плотные ‎жалюзи, ‎на‏ ‎меня ‎обрушилась‏ ‎бескрайняя‏ ‎синева ‎чистейшего ‎неба.‏ ‎От ‎моря,‏ ‎лазорево-умиротворённого, ‎отделяло ‎не ‎более‏ ‎сорока‏ ‎шагов. ‎Я‏ ‎точно ‎так‏ ‎же ‎смотрел ‎на ‎него ‎прежде‏ ‎вечером,‏ ‎и ‎там,‏ ‎в ‎тёплой‏ ‎темноте, ‎видел ‎мерцающие ‎огни ‎на‏ ‎островах‏ ‎вдалеке.‏ ‎Потом ‎я‏ ‎заметил, ‎что‏ ‎огни ‎медленно‏ ‎перемещаются,‏ ‎и ‎понял,‏ ‎что ‎это ‎корабли.

Отель ‎был ‎совершенно‏ ‎пуст. ‎Я‏ ‎шлёпал‏ ‎по ‎затенённым ‎эспланадам,‏ ‎прохладным ‎ещё‏ ‎коридорам, ‎и ‎не ‎встречал‏ ‎ни‏ ‎одного ‎человека.‏ ‎Ни ‎в‏ ‎столовой, ‎ни ‎на ‎рецепции, ‎ни‏ ‎в‏ ‎курительный ‎комнате.‏ ‎Уже ‎время‏ ‎завтрака; ‎ни ‎питья, ‎ни ‎яств‏ ‎на‏ ‎раздаточном‏ ‎столе. ‎Двадцать‏ ‎восемь ‎из‏ ‎делегации, ‎которой‏ ‎надлежало‏ ‎знакомиться ‎с‏ ‎Домами ‎России ‎за ‎рубежом, ‎в‏ ‎четыре ‎часа‏ ‎ночи‏ ‎были ‎погружены ‎в‏ ‎автобусы ‎и‏ ‎увезены. ‎Где-то ‎в ‎отдалении‏ ‎сквозняк‏ ‎лениво ‎похлопывал‏ ‎створкой ‎двери.‏ ‎Я ‎вспомнил ‎одно ‎изречение ‎из‏ ‎кодекса‏ ‎Бусидо, ‎высокопарное,‏ ‎может ‎быть:‏ ‎для ‎самурая ‎достаточно ‎семи ‎ударов‏ ‎сердца,‏ ‎чтобы‏ ‎принять ‎решение.‏ ‎Я ‎вспомнил‏ ‎об ‎этом‏ ‎и‏ ‎четыре ‎года‏ ‎назад, ‎в ‎2004 ‎году, ‎когда‏ ‎шёл ‎по‏ ‎другому‏ ‎коридору, ‎и ‎сквозняк‏ ‎так ‎же‏ ‎теребил ‎несчастную ‎форточку ‎где-то‏ ‎в‏ ‎голубоватой ‎прохладе‏ ‎школы. ‎Прямо‏ ‎с ‎урока ‎меня ‎вытребовали ‎к‏ ‎директору,‏ ‎и ‎я‏ ‎возможно ‎медленнее‏ ‎карабкался ‎по ‎пустой ‎тихой ‎лестнице,‏ ‎мучительно‏ ‎перебирая‏ ‎варианты, ‎возможности.‏ ‎Я ‎был‏ ‎примерным ‎учеником;‏ ‎но‏ ‎что, ‎если‏ ‎они ‎проведали ‎о… ‎— ‎? Шекспир,‏ ‎нарисованный ‎на‏ ‎лестничной‏ ‎клети, ‎отечески ‎взирал‏ ‎на ‎меня:‏ ‎школа ‎была ‎английской. ‎И‏ ‎директриса‏ ‎проговорила, ‎что‏ ‎только ‎что‏ ‎позвонили ‎из ‎Москвы, ‎из ‎Высшей‏ ‎школы‏ ‎экономики, ‎и‏ ‎что, ‎учитывая‏ ‎Смоленск, ‎да, ‎да, ‎учитывая ‎Смоленск:‏ ‎ведь‏ ‎ты‏ ‎там, ‎значит‏ ‎самое, ‎среди‏ ‎одиннадцатых ‎классов…‏ ‎—‏ ‎И ‎то‏ ‎предложение, ‎которое ‎я ‎услыхал, ‎было‏ ‎настолько ‎невозможно‏ ‎и‏ ‎удивительно ‎для ‎мальчика‏ ‎из ‎Череповца,‏ ‎что ‎на ‎секунду ‎я‏ ‎даже‏ ‎заколебался. ‎Но‏ ‎семи ‎ударов‏ ‎сердце ‎хватило ‎вполне; ‎выбор ‎был‏ ‎сделан‏ ‎давно, ‎уже‏ ‎очень ‎давно;‏ ‎я ‎коротко ‎дал ‎ответ ‎и‏ ‎вышёл.‏ ‎И‏ ‎после ‎тех‏ ‎же ‎семи‏ ‎ударов ‎я‏ ‎вернулся‏ ‎в ‎номер,‏ ‎принял ‎холодный ‎душ ‎(горячая ‎вода‏ ‎появляется ‎только‏ ‎тогда,‏ ‎когда ‎солнце ‎нагреет‏ ‎бак ‎на‏ ‎крыше), ‎забросил ‎за ‎спину‏ ‎рюкзак‏ ‎и ‎оставил‏ ‎гостиницу. ‎Было‏ ‎около ‎десяти ‎утра. ‎Долго ‎шёл‏ ‎по‏ ‎обочине ‎национальной‏ ‎дороги ‎«Афины-Сунион»,‏ ‎хотя ‎они ‎говорят ‎— ‎«Афина»,‏ ‎в‏ ‎единственном‏ ‎числе. ‎В‏ ‎прозрачном ‎павильончике‏ ‎автобусной ‎остановки‏ ‎на‏ ‎лавочке ‎валялись‏ ‎чьи-то ‎штаны ‎— ‎чёрные, ‎совсем‏ ‎новые, ‎ладные‏ ‎на‏ ‎вид. ‎Какие ‎существа‏ ‎и ‎сущности‏ ‎происходили ‎здесь ‎ночью? ‎А‏ ‎может‏ ‎быть, ‎просто‏ ‎сорвал ‎ураган‏ ‎с ‎бельевой ‎верёвки ‎и ‎притащил‏ ‎сюда?‏ ‎Как ‎странно,‏ ‎что ‎эти‏ ‎штаны ‎не ‎в ‎платяном ‎шкафу‏ ‎или‏ ‎бельевой‏ ‎корзине. ‎Остановка‏ ‎не ‎отличалась‏ ‎от ‎таковой‏ ‎где-нибудь‏ ‎в ‎центре‏ ‎Москвы; ‎и ‎первое, ‎что ‎увидел‏ ‎из ‎иллюминатора,‏ ‎когда‏ ‎приземлились ‎в ‎аэропорту,‏ ‎был ‎магазин‏ ‎«Икея» ‎— ‎в ‎точности‏ ‎такого‏ ‎же ‎оформления‏ ‎и ‎вида,‏ ‎как ‎и ‎у ‎моего ‎дома.‏ ‎Зачем‏ ‎я ‎здесь?‏ ‎Разве ‎не‏ ‎мог, ‎подпитываясь ‎фрикадельками ‎из ‎той‏ ‎«Икеи»,‏ ‎что‏ ‎у ‎моего‏ ‎дома, ‎восстановить‏ ‎прошлое ‎на‏ ‎бумаге,‏ ‎облечь ‎образы‏ ‎в ‎слова, ‎придать ‎мысли ‎форму?‏ ‎Очень ‎притягательно‏ ‎поехать‏ ‎междугородным ‎автобусом, ‎как‏ ‎обыкновенные ‎греки,‏ ‎и, ‎как ‎они, ‎заплатить‏ ‎4.10;‏ ‎слушать ‎обычные‏ ‎разговоры ‎знакомых‏ ‎и ‎незнакомых ‎людей ‎(конечно, ‎они‏ ‎говорят‏ ‎о ‎погоде,‏ ‎о ‎Путине‏ ‎и ‎Ахмадинежаде, ‎которые ‎смотрят ‎на‏ ‎меня‏ ‎с‏ ‎передовицы ‎газеты:‏ ‎даже ‎здесь не‏ ‎могу ‎убежать‏ ‎от‏ ‎там). Греки ‎плохо‏ ‎владеют ‎английским, ‎и ‎самое ‎ужасное‏ ‎то, ‎что‏ ‎и‏ ‎тебе ‎приходится ‎неимоверно‏ ‎обеднять ‎свой‏ ‎язык, ‎если ‎ты ‎не‏ ‎опасаешься‏ ‎быть ‎не‏ ‎понятым. ‎Когда‏ ‎я ‎возвратился, ‎то ‎первое ‎время‏ ‎наиболее‏ ‎неприятно ‎было‏ ‎слышать ‎слова‏ ‎и ‎фразы ‎и ‎впитывать, ‎объедаться ими,‏ ‎как‏ ‎неприятно,‏ ‎когда ‎в‏ ‎течение ‎дня‏ ‎оседает ‎пыль‏ ‎и‏ ‎смог ‎на‏ ‎нежной ‎коже ‎лица. ‎Чужая, ‎заведомо‏ ‎непостижимая ‎речь‏ ‎помогает‏ ‎уйти ‎себя, ‎помогает‏ ‎раздумывать. ‎Тот‏ ‎кондуктор, ‎мальчишка ‎почти, ‎на‏ ‎вопрос:‏ ‎«How ‎much‏ ‎does ‎it‏ ‎cost?» ‎— ‎с ‎усилием ‎повторил:‏ ‎«Cost,‏ ‎cost… ‎—‏ ‎и ‎ответил:‏ ‎— ‎Four ‎Euro ‎and ‎ten…‏ ‎minutes».‏ ‎Потом‏ ‎он, ‎конечно,‏ ‎поправился: ‎«Cents».‏ ‎Но ‎главное‏ ‎было‏ ‎уже ‎сказано:‏ ‎четыре ‎евро ‎и ‎десять ‎минут‏ ‎— ‎во‏ ‎столько‏ ‎обойдётся ‎взойти ‎на‏ ‎следующую ‎ступеньку,‏ ‎претворить ‎в ‎жизнь ‎крошечное,‏ ‎незначительное‏ ‎звено ‎в‏ ‎цепи ‎плана.‏ ‎Я ‎нащупываю ‎в ‎рюкзаке ‎податливые‏ ‎бруски‏ ‎энергетических ‎батончиков.‏ ‎Питательные ‎вещества,‏ ‎необходимые ‎человеку ‎для ‎поддержания ‎жизни,‏ ‎спрессованы‏ ‎в‏ ‎тридцать ‎граммов‏ ‎чуть ‎горьковатого‏ ‎вкуса. ‎Одна‏ ‎шоколадка‏ ‎заменят ‎завтрак,‏ ‎или ‎ужин, ‎или ‎обед. ‎На‏ ‎другой ‎скорлупке‏ ‎земного‏ ‎шара, ‎в ‎канадских‏ ‎деревнях ‎староверов,‏ ‎сейчас, ‎может ‎быть, ‎ужинают.‏ ‎Я‏ ‎думаю ‎о‏ ‎полярных ‎лётчиках‏ ‎и ‎антарктических ‎экспедициях. ‎Покупают ‎ли‏ ‎они‏ ‎энергетические ‎батончики‏ ‎в ‎той‏ ‎же ‎спортивной ‎аптеке ‎у ‎метро‏ ‎«Братиславская»,‏ ‎что‏ ‎и ‎я?‏ ‎Тридцать ‎пять‏ ‎рублей ‎штука.‏ ‎Около‏ ‎одного ‎евро.‏ ‎Если ‎бы ‎такие ‎батончики ‎были‏ ‎в ‎экспедиции‏ ‎Роберта‏ ‎Скотта? ‎Если ‎бы‏ ‎протеиновые ‎порошки,‏ ‎которые, ‎разбавленные ‎водой, ‎вбрасывают‏ ‎в‏ ‎человека ‎суточный‏ ‎заряд ‎жизненной‏ ‎энергии, ‎— ‎если ‎бы ‎эти‏ ‎биохимические‏ ‎шедевры ‎находились‏ ‎в ‎блокадном‏ ‎Ленинграде?

2

Четыре ‎евро ‎и ‎десять ‎минут.‏ ‎Теперь,‏ ‎когда‏ ‎в ‎отеле‏ ‎«Александр ‎Beach»‏ ‎не ‎ждёт‏ ‎меня‏ ‎стол ‎и‏ ‎дом, ‎каждый ‎европейский ‎день ‎будет‏ ‎обходиться ‎в‏ ‎сто‏ ‎десять ‎евро. ‎Проглатываешь‏ ‎батончик ‎—‏ ‎и ‎по ‎желудку ‎неспешно‏ ‎растекается‏ ‎щемящая ‎теплота.‏ ‎Ещё ‎накатывают‏ ‎позывы ‎голода, ‎организм ‎не ‎привычен‏ ‎к‏ ‎столь ‎малым‏ ‎порциям, ‎—‏ ‎следует ‎переждать. ‎И ‎— ‎следующие‏ ‎шесть‏ ‎часов‏ ‎бодрости, ‎следующие‏ ‎шесть ‎часов‏ ‎неуклонного ‎продвижения.‏ ‎Для‏ ‎чего ‎не‏ ‎поесть, ‎как ‎прочие? ‎Для ‎чего‏ ‎не ‎присесть‏ ‎в‏ ‎кафетерии, ‎не ‎остановиться,‏ ‎не ‎зажить‏ ‎размеренно? ‎Для ‎чего ‎куратор‏ ‎упоминает‏ ‎о ‎мюзик-холлах,‏ ‎о ‎клубах?‏ ‎— ‎ведь ‎знаешь, ‎это ‎ведь‏ ‎так‏ ‎легко, ‎и‏ ‎там ‎можно‏ ‎— ‎вначале ‎я ‎помогу ‎тебе‏ ‎—‏ ‎у‏ ‎тебя ‎получилось‏ ‎бы… ‎—‏ ‎Куратору ‎известно,‏ ‎что‏ ‎я ‎восхищаюсь‏ ‎им: ‎восхищаюсь ‎безупречной ‎укладкой ‎волос,‏ ‎неизменной ‎уверенностью,‏ ‎ощущаю‏ ‎почти ‎вкусовое ‎удовольствие,‏ ‎наблюдая ‎за‏ ‎игрой ‎цветов ‎радуги, ‎когда‏ ‎свет‏ ‎падает ‎на‏ ‎полированную ‎крышку‏ ‎его ‎ноутбука. ‎Но ‎если ‎я‏ ‎присяду‏ ‎в ‎таверне,‏ ‎вырву ‎из‏ ‎кошелька ‎червонец ‎или ‎даже ‎два‏ ‎—‏ ‎вдруг‏ ‎не ‎достанет‏ ‎потом ‎на‏ ‎Трансальпийский ‎экспресс,‏ ‎на‏ ‎гостиницу ‎или‏ ‎на ‎что ‎другое? ‎Да, ‎правда,‏ ‎кредитная ‎карта:‏ ‎сейчас‏ ‎у ‎всех ‎есть‏ ‎кредитная ‎карта,‏ ‎и ‎здесь ‎никто ‎не‏ ‎держал‏ ‎в ‎руках‏ ‎банкноту ‎пятисот‏ ‎евро; ‎но ‎сколько ‎лежит ‎на‏ ‎ней?‏ ‎Может ‎быть,‏ ‎и ‎пятьдесят,‏ ‎может ‎быть, ‎двести ‎тридцать. ‎Как‏ ‎странно‏ ‎входить‏ ‎всё ‎в‏ ‎тот ‎же‏ ‎гипермаркет ‎«Икея»,‏ ‎заказывать‏ ‎фрикадельки, ‎приготовленные‏ ‎из ‎того ‎же ‎бразильского ‎мяса‏ ‎по ‎тому‏ ‎же‏ ‎рецепту, ‎расплачиваться ‎всё‏ ‎той ‎же‏ ‎кредитной ‎карточкой ‎и ‎говорить‏ ‎на‏ ‎том ‎же‏ ‎английском, ‎на‏ ‎каком ‎говорил ‎одиннадцать ‎лет ‎в‏ ‎череповецкой‏ ‎школе.

«В ‎Афины!»‏ ‎— ‎«Четыре‏ ‎евро ‎и ‎десять… ‎минут». ‎На‏ ‎самом‏ ‎деле‏ ‎минут ‎—‏ ‎пятьдесят: ‎столько‏ ‎отнимет ‎путь.‏ ‎Оливковые‏ ‎деревья, ‎эллинские‏ ‎древности, ‎седая ‎земля, ‎по ‎которой‏ ‎ступали ‎боги,‏ ‎всё‏ ‎то, ‎что ‎вызвало‏ ‎восхищение ‎О.М.,‏ ‎Н.Г., ‎и ‎всё ‎в‏ ‎них, что‏ ‎мальчиком ‎восхитило‏ ‎меня, ‎—‏ ‎лишь ‎нескончаемая ‎череда ‎отелей ‎за‏ ‎тонированным‏ ‎стеклом ‎автобуса.‏ ‎Для ‎чего‏ ‎я ‎здесь, ‎в ‎Греции? ‎Для‏ ‎того,‏ ‎чтобы‏ ‎на ‎следующий‏ ‎день ‎жадно‏ ‎испивать ‎пространство,‏ ‎подвластное‏ ‎Трансальпийскому ‎экспрессу.‏ ‎Я ‎в ‎Греции ‎потому, ‎что‏ ‎хочу ‎попасть‏ ‎в‏ ‎Австрию. ‎Моя ‎тяга‏ ‎иррациональна, ‎мучительна.‏ ‎Спокойнейшим ‎голосом ‎произнести ‎именно‏ ‎те‏ ‎слова, ‎которые‏ ‎в ‎данный‏ ‎момент ‎разве ‎только ‎уместно ‎произнести.‏ ‎—‏ ‎Как ‎можно‏ ‎говорить ‎о‏ ‎Домах ‎России ‎за ‎рубежом, ‎если‏ ‎никто‏ ‎из‏ ‎нас ‎не‏ ‎имеет ‎представления‏ ‎о ‎них?‏ ‎—‏ ‎медленнее; ‎уверенней.‏ ‎— ‎Предлагаю ‎отправить ‎выездную ‎рабочую‏ ‎группу ‎для‏ ‎непосредственного‏ ‎изучения ‎рассматриваемого ‎предмета.‏ ‎А ‎странно,‏ ‎что ‎куратор ‎поддерживает ‎меня,‏ ‎он‏ ‎отчего-то ‎всё‏ ‎время ‎благоволит‏ ‎мне. ‎Покатившийся ‎камешек ‎вызывает ‎обвал,‏ ‎искра‏ ‎возжигает ‎бикфордов‏ ‎шнур. ‎Я‏ ‎в ‎Греции ‎потому, ‎что ‎люди‏ ‎выдумали‏ ‎Шенгенскую‏ ‎зону, ‎и‏ ‎Австрия ‎входит‏ ‎в ‎неё.‏ ‎«Разумеется,‏ ‎я ‎ничего‏ ‎не ‎знаю ‎о ‎человеке, ‎которого‏ ‎ты ‎стремишься‏ ‎найти,‏ ‎но ‎я ‎уверен,‏ ‎что ‎в‏ ‎данный ‎момент ‎он ‎размеренно‏ ‎и‏ ‎спокойно ‎существует‏ ‎там, ‎где‏ ‎живёт. ‎Я ‎думаю, ‎что ‎он‏ ‎занят,‏ ‎тот ‎человек,‏ ‎что ‎он‏ ‎занят ‎делом, ‎и ‎возможно, ‎что‏ ‎это‏ ‎дело‏ ‎почти ‎так‏ ‎же ‎важно‏ ‎и ‎необходимо,‏ ‎как‏ ‎наше, ‎как‏ ‎то ‎дело, ‎которым ‎занимаемся ‎мы‏ ‎— ‎наша‏ ‎организация‏ ‎— ‎мы ‎с‏ ‎тобой. ‎И‏ ‎тут ‎вдруг ‎возникнешь ‎ты‏ ‎и‏ ‎примешься ‎отнимать‏ ‎чужое ‎время,‏ ‎примешься ‎домогаться ‎чужого ‎внимания, ‎чтобы‏ ‎тебя‏ ‎водили ‎по‏ ‎городу, ‎чтобы‏ ‎тебя ‎занимали ‎разговорами, ‎потчевали ‎обедами,‏ ‎—‏ ‎у‏ ‎тебя ‎ведь‏ ‎нет ‎денег,‏ ‎кроме ‎как‏ ‎на‏ ‎Трансальпийский ‎экспресс?‏ ‎Так ‎разве ‎не ‎верхом ‎эгоизма‏ ‎с ‎твоей‏ ‎стороны‏ ‎будет ‎врываться ‎в‏ ‎чужую ‎жизнь‏ ‎— ‎ведь ‎тебя ‎не‏ ‎ждут,‏ ‎ты ‎знаешь,‏ ‎тебя ‎ведь‏ ‎не ‎ждут; ‎и ‎коль ‎скоро‏ ‎ты‏ ‎испытываешь ‎хоть‏ ‎какие-то ‎чувства‏ ‎к ‎тому ‎человеку, ‎то ‎не‏ ‎правильнее‏ ‎ли‏ ‎будет ‎позволить‏ ‎ему ‎и‏ ‎далее ‎прозябать‏ ‎в‏ ‎роскоши ‎спокойного‏ ‎существования?» ‎— ‎Куратор ‎и ‎я‏ ‎прозябаем ‎в‏ ‎роскоши‏ ‎двухместного ‎номера ‎с‏ ‎видом ‎на‏ ‎Эгейское. ‎Отодвинув ‎тарелку, ‎смотрю,‏ ‎как‏ ‎официант, ‎а‏ ‎может ‎быть,‏ ‎сам ‎хозяин ‎заведения, ‎зазывает ‎прохожих,‏ ‎как‏ ‎полчаса ‎назад‏ ‎он ‎зазвал‏ ‎меня. ‎Доброго ‎дня, ‎сударь. ‎Желаете‏ ‎пообедать?‏ ‎Or‏ ‎just ‎a‏ ‎cup ‎of‏ ‎coffee? ‎Я‏ ‎слишком‏ ‎часто ‎произношу‏ ‎«я», ‎слишком ‎увлекаюсь ‎навязчивыми ‎повторениями.‏ ‎Почему ‎Дома‏ ‎России‏ ‎находятся ‎вне ‎её?‏ ‎Я ‎мог‏ ‎бы ‎сказать ‎в ‎ответ‏ ‎и‏ ‎тех ‎чувственных‏ ‎порывах, ‎которые‏ ‎побуждали ‎человека ‎пересекать ‎полярные ‎области‏ ‎и‏ ‎в ‎хрупкой‏ ‎гондоле ‎аэростата‏ ‎вверяться ‎игре ‎ветров. ‎Но ‎я‏ ‎устал,‏ ‎неимоверно‏ ‎устал. ‎Почему‏ ‎ты ‎не‏ ‎спишь, ‎ты‏ ‎ни‏ ‎одной ‎ночи‏ ‎почти ‎что ‎не ‎спал, ‎замечает‏ ‎куратор. ‎Именно‏ ‎так.‏ ‎Именно ‎поэтому ‎у‏ ‎меня ‎нет‏ ‎сил ‎дотащиться ‎до ‎ванной‏ ‎комнаты,‏ ‎хотя ‎он‏ ‎только ‎что‏ ‎принял ‎душ ‎и ‎просит ‎подать‏ ‎полотенце.‏ ‎Досадно ‎видеть‏ ‎его ‎атлетически‏ ‎сложенное ‎тело, ‎зная ‎со ‎всею‏ ‎определённостью,‏ ‎что,‏ ‎даже ‎и‏ ‎убившись ‎на‏ ‎тренажёрах, ‎я‏ ‎никогда‏ ‎не ‎приобрету‏ ‎этих ‎мускулов, ‎мои ‎не ‎знавшие‏ ‎работы ‎руки‏ ‎всегда‏ ‎останутся ‎похожи ‎на‏ ‎пару ‎плетей.‏ ‎Говорят, ‎у ‎некоторых ‎людей‏ ‎мышцы‏ ‎какого-то ‎другого‏ ‎строения: ‎тренировками,‏ ‎физической ‎работой ‎невозможно ‎их ‎нарастить.‏ ‎Возможно,‏ ‎такая ‎же‏ ‎конституция ‎тела‏ ‎была ‎и ‎у ‎моего ‎отца.

3

Этот‏ ‎город‏ ‎на‏ ‎самом ‎краю‏ ‎мелкомасштабной ‎ландкарты‏ ‎Австрии. ‎Этот‏ ‎город‏ ‎не ‎отличается‏ ‎от ‎многих ‎других. ‎Чем ‎ближе‏ ‎я ‎подвёрстываюсь‏ ‎к‏ ‎нему, ‎тем ‎отчётливее‏ ‎становится ‎то‏ ‎ощущение, ‎которое ‎возникает, ‎когда‏ ‎подобрался‏ ‎к ‎пропасти‏ ‎и ‎переглянул‏ ‎за ‎срыв, ‎где ‎пена ‎Эгейского‏ ‎серебрит‏ ‎уступ. ‎Сколько‏ ‎необходимо ‎заплатить,‏ ‎чтобы ‎добраться ‎туда? ‎Четыре ‎евро‏ ‎и‏ ‎десять‏ ‎минут. ‎Знает‏ ‎ли ‎куратор,‏ ‎что ‎я‏ ‎держу‏ ‎под ‎подушкой‏ ‎маникюрные ‎ножнички? ‎Я ‎помню ‎мягкость‏ ‎красок, ‎приглушённых‏ ‎пеленой‏ ‎воздуха; ‎необычайный ‎простор,‏ ‎запах ‎снега,‏ ‎низкие, ‎коттеджного ‎типа ‎домики‏ ‎по‏ ‎обе ‎стороны‏ ‎улицы, ‎разделённой‏ ‎бровкой ‎газона, ‎— ‎не ‎сами‏ ‎образы,‏ ‎а ‎именно‏ ‎ощущения ‎их.‏ ‎Да, ‎в ‎возрасте ‎около ‎трёх‏ ‎я‏ ‎уже‏ ‎побывал ‎в‏ ‎этом ‎городе,‏ ‎и ‎мама‏ ‎когда-то‏ ‎давно ‎рассказывала,‏ ‎что ‎от ‎горного ‎воздуха ‎прекратился‏ ‎мой ‎насморк.‏ ‎—‏ ‎Прошу ‎тебя, ‎остановись.‏ ‎Даже ‎если‏ ‎невозможное ‎произойдёт ‎и ‎через‏ ‎бездну‏ ‎пространства ‎ты‏ ‎соединишься ‎с‏ ‎тем ‎человеком, ‎то ‎всё ‎равно‏ ‎окажешься‏ ‎не ‎в‏ ‎силах ‎возвратить‏ ‎прошлое. ‎Остановись, ‎по-дружески ‎я ‎прошу‏ ‎тебя.‏ ‎Ведь‏ ‎у ‎тебя‏ ‎есть ‎мы.‏ ‎Я ‎твой‏ ‎друг,‏ ‎я ‎твой‏ ‎хороший ‎друг, ‎я ‎доверяю ‎тебе.‏ ‎Переживания ‎детства,‏ ‎милые‏ ‎сердцу ‎воспоминания ‎—‏ ‎всё ‎это‏ ‎важно, ‎всё ‎это ‎бесконечно‏ ‎важно,‏ ‎и ‎менее‏ ‎всего ‎я‏ ‎хотел ‎бы, ‎чтобы ‎ты ‎отказался‏ ‎от‏ ‎них, ‎—‏ ‎но ‎зачем‏ ‎ты ‎цепляешься ‎за ‎безвозвратно ‎ушедшее?‏ ‎Кто‏ ‎думает‏ ‎о ‎тенях,‏ ‎сам ‎становится‏ ‎похож ‎на‏ ‎тень.‏ ‎Сильная ‎личность‏ ‎умеет ‎перевернуть ‎страницу. ‎— ‎Я‏ ‎знаю, ‎отвечал‏ ‎бы‏ ‎куратору, ‎сумей ‎облечь‏ ‎мысли ‎в‏ ‎речь. ‎Да, ‎я ‎знаю,‏ ‎что‏ ‎прошлое ‎недостижимо.‏ ‎И ‎что‏ ‎посредством ‎бумаги ‎и ‎типографских ‎знаков‏ ‎мы‏ ‎в ‎силах‏ ‎уловить ‎бледные‏ ‎отсветы ‎угасшего ‎мира. ‎Поэтому ‎я‏ ‎отверг‏ ‎великодушное‏ ‎предложение ‎и‏ ‎не ‎поступил‏ ‎в ‎Высшую‏ ‎школу‏ ‎экономики. ‎Поэтому‏ ‎я ‎поступил ‎в ‎институт ‎Литературного‏ ‎творчества ‎имени‏ ‎Серафимовича.‏ ‎Поэтому ‎я ‎поступил‏ ‎в ‎ИЛТИС.‏ ‎Остановиться? ‎Не ‎возмечтать ‎о‏ ‎несбыточном?‏ ‎Просыпаться ‎после‏ ‎освежающего ‎сна,‏ ‎завтракать ‎слегка ‎подогретыми ‎тостами, ‎ехать‏ ‎в‏ ‎университет, ‎чтобы‏ ‎говорить ‎на‏ ‎коллоквиуме ‎об ‎античных ‎образах ‎лирики‏ ‎О.М.‏ ‎и‏ ‎Н.Г., ‎заказывать‏ ‎деловой ‎обед‏ ‎в ‎греческом‏ ‎ресторанчике,‏ ‎— ‎памятник‏ ‎Серафимовичу ‎виден, ‎когда ‎сидишь ‎у‏ ‎витрины ‎за‏ ‎дальним‏ ‎от ‎входа ‎столиком;‏ ‎потом, ‎вечером,‏ ‎участвовать ‎в ‎работе ‎рабочих‏ ‎групп‏ ‎и ‎обсуждать‏ ‎с ‎куратором‏ ‎тончайшие ‎переливы ‎чувств ‎и ‎нюансы‏ ‎искусства,‏ ‎и ‎возвращаться‏ ‎домой, ‎и‏ ‎разогревать ‎в ‎теплогрейке ‎ужин, ‎и‏ ‎засыпать‏ ‎крепким,‏ ‎здоровым ‎сном,‏ ‎— ‎я‏ ‎знаю, ‎что‏ ‎девять‏ ‎из ‎десяти‏ ‎моих ‎сверстников ‎загнаны ‎в ‎неизмеримо‏ ‎более ‎трудные‏ ‎условия.‏ ‎Думаю ‎о ‎двадцатилетних,‏ ‎запертых ‎в‏ ‎Череповце, ‎Челябинске, ‎Черкесске, ‎Чебоксарах;‏ ‎в‏ ‎районах ‎Чертаново‏ ‎Северное, ‎Центральное,‏ ‎Южное; ‎в ‎отдалённых ‎гарнизонах ‎на‏ ‎берегах‏ ‎Студёного ‎моря,‏ ‎в ‎предгорьях‏ ‎Кавказа, ‎в ‎Люберцах ‎и ‎Мытищах,‏ ‎—‏ ‎и‏ ‎задаюсь ‎вопросом:‏ ‎какое ‎право‏ ‎имею ‎я‏ ‎заявлять‏ ‎о ‎своих‏ ‎«тревогах» ‎и ‎«переживаниях»; ‎какое ‎право‏ ‎имею ‎начинать‏ ‎этот‏ ‎очерк ‎со ‎слов‏ ‎«Наиболее ‎странное‏ ‎чувство ‎я ‎испытал ‎за‏ ‎столиком‏ ‎афинской ‎таверны». Я‏ ‎пытался ‎остановиться.‏ ‎Бог ‎свидетель, ‎пытался.

4

Пять ‎месяцев ‎назад‏ ‎выпал‏ ‎первый ‎снег.‏ ‎Был ‎воскресный‏ ‎день. ‎Я ‎шёл ‎за ‎продуктами,‏ ‎прислушиваясь‏ ‎к‏ ‎тишине, ‎и‏ ‎растирал ‎снег‏ ‎в ‎ладонях.‏ ‎И‏ ‎вдруг ‎с‏ ‎необычайной ‎яркостью ‎предстало ‎воспоминание ‎о‏ ‎другом ‎снеге,‏ ‎о‏ ‎другой ‎тишине. ‎Так‏ ‎в ‎особенно‏ ‎жаркое ‎лето ‎на ‎полярном‏ ‎островке‏ ‎проступает ‎из-подо‏ ‎льдов ‎последняя‏ ‎стоянка ‎экспедиции, ‎пропавшей ‎десятилетия ‎назад.‏ ‎В‏ ‎полной ‎сохранности‏ ‎фотоплёнки, ‎метеорологические‏ ‎приборы, ‎консервы ‎и ‎дневники. ‎Прошлое,‏ ‎воскрешённое‏ ‎прихотью‏ ‎природы. ‎И‏ ‎человек, ‎—‏ ‎о, ‎я‏ ‎вспомнил‏ ‎того ‎человека,‏ ‎вспомнил ‎настолько ‎ясно, ‎что ‎фотография,‏ ‎которую ‎отыскал‏ ‎позже‏ ‎в ‎бумагах ‎матери,‏ ‎в ‎красной‏ ‎картонной ‎папке ‎на ‎тесёмках,‏ ‎казалась‏ ‎неуверенным ‎рисунком,‏ ‎выполненным ‎по‏ ‎памяти, ‎— ‎куда ‎он ‎исчез?‏ ‎Рискнул‏ ‎ли, ‎после‏ ‎быстрого ‎угасания‏ ‎товарищей, ‎отправиться ‎на ‎лыжах ‎в‏ ‎сторону‏ ‎материка,‏ ‎бросив ‎научные‏ ‎материалы ‎и‏ ‎бльшую ‎часть‏ ‎припасов?‏ ‎Если ‎бы‏ ‎он ‎тогда, ‎подобно ‎мне ‎сейчас,‏ ‎имел ‎при‏ ‎себе‏ ‎энергетические ‎батончики.

Я ‎говорю‏ ‎«Finis!» ‎и‏ ‎выясняю ‎у ‎хозяина ‎заведения,‏ ‎а‏ ‎может, ‎простого‏ ‎официанта, ‎как‏ ‎добраться ‎до ‎аэропорта ‎«Элефтериос-Венизелос». ‎По‏ ‎улице‏ ‎вниз, ‎после‏ ‎Монастирки ‎направо,‏ ‎от ‎площади ‎Синтагма ‎ходит ‎автобус.‏ ‎В‏ ‎Афинах‏ ‎беспорядочное ‎движение.‏ ‎В ‎Афинах‏ ‎много ‎мотоциклистов.‏ ‎Как‏ ‎хорошо, ‎что‏ ‎автобус ‎плетётся ‎в ‎пробке. ‎Ещё‏ ‎сколько-то ‎времени‏ ‎будет‏ ‎поглощено. ‎Самолёт ‎на‏ ‎Вену ‎улетает‏ ‎завтра ‎в ‎девять ‎утра.‏ ‎Я‏ ‎проведу ‎ночь‏ ‎в ‎аэропорту.‏ ‎Звоню ‎матери, ‎говорю ‎ей, ‎что‏ ‎проведу‏ ‎ночь ‎в‏ ‎отеле. ‎Это‏ ‎обойдётся ‎в ‎четыре ‎евро ‎и‏ ‎десять‏ ‎минут.‏ ‎Да, ‎ты‏ ‎не ‎знаешь,‏ ‎мама, ‎твой‏ ‎старший‏ ‎сын ‎болен,‏ ‎до ‎чрезвычайности ‎болен. ‎Однако ‎ты‏ ‎не ‎можешь‏ ‎просить‏ ‎его ‎остановиться, ‎как‏ ‎не ‎можешь‏ ‎просить, ‎чтобы ‎он ‎перестал‏ ‎дышать.‏ ‎Я ‎навсегда‏ ‎отравлен ‎искристым‏ ‎ароматом ‎альпийского ‎снега; ‎я ‎упорно‏ ‎хочу‏ ‎возвратиться ‎в‏ ‎морозный ‎день‏ ‎семнадцати ‎лет ‎назад, ‎когда ‎ты‏ ‎привезла‏ ‎меня‏ ‎в ‎этот‏ ‎акварельный ‎город‏ ‎на ‎дальнем‏ ‎краю‏ ‎ландкарты, ‎на‏ ‎том ‎краю, ‎где ‎древние ‎картографы‏ ‎изобразили ‎бы‏ ‎страну‏ ‎вечной ‎юности, ‎землю‏ ‎благоденствия, ‎остров‏ ‎изобилия. ‎Разве ‎не ‎удивительно,‏ ‎с‏ ‎какой ‎тайной‏ ‎расчётливостью ‎зов‏ ‎прошлого ‎раздаётся ‎именно ‎сейчас, ‎хотя‏ ‎его‏ ‎неясный ‎шёпот‏ ‎порою ‎и‏ ‎доносился ‎в ‎часы ‎вне ‎времени,‏ ‎в‏ ‎часы‏ ‎моих ‎одиноких‏ ‎игр ‎с‏ ‎моделями ‎поездов,‏ ‎с‏ ‎формой ‎облака,‏ ‎с ‎пылинками ‎в ‎струне ‎света,‏ ‎протянутой ‎сквозь‏ ‎чердак.‏ ‎И ‎чем ‎явственней‏ ‎понимаю, ‎что‏ ‎не ‎в ‎состоянии ‎провернуть‏ ‎время,‏ ‎не ‎в‏ ‎состоянии ‎снова‏ ‎по-детски ‎вглядываться ‎в ‎новизну ‎образов‏ ‎и‏ ‎ощущений, ‎—‏ ‎тем ‎отчаяннее‏ ‎стремлюсь ‎возвратить ‎пространство. ‎И ‎тот‏ ‎человек,‏ ‎которого‏ ‎почти ‎без‏ ‎надежды ‎ищу,‏ ‎давно ‎ушёл‏ ‎из‏ ‎твоей ‎жизни,‏ ‎давно ‎заслонён ‎другим, ‎и ‎возвращение‏ ‎к ‎минувшему‏ ‎причинит‏ ‎тебе ‎боль, ‎вполне‏ ‎ощутимую ‎боль.‏ ‎Однако ‎я ‎не ‎могу‏ ‎иначе.‏ ‎Если ‎найдёшь‏ ‎в ‎себе‏ ‎милосердие ‎— ‎пожалуйста ‎— ‎прости‏ ‎меня.‏ ‎— ‎Но,‏ ‎конечно, ‎я‏ ‎никогда ‎ничего ‎подобного ‎не ‎скажу.

Трансальпийский‏ ‎экспресс‏ ‎везде‏ ‎останавливается ‎не‏ ‎долее, ‎как‏ ‎на ‎три-четыре‏ ‎минуты.‏ ‎Сколь ‎удивительна‏ ‎лёгкость, ‎с ‎которой ‎оказываюсь ‎в‏ ‎аэропорту ‎«Вена-Швехат»,‏ ‎автобусом‏ ‎доезжаю ‎до ‎вокзала‏ ‎Westbahnhof, ‎беру‏ ‎билет. ‎Почему ‎расписание ‎поезда‏ ‎идеально‏ ‎согласуется ‎с‏ ‎часами ‎прилёта?‏ ‎Gleis ‎3, ‎am ‎12:15 ‎Uhr.‏ ‎Не‏ ‎останется ‎времени‏ ‎осмотреть ‎столицу,‏ ‎но ‎мне ‎всё ‎равно. ‎Недели‏ ‎перед‏ ‎путешествием‏ ‎я ‎не‏ ‎спал ‎по‏ ‎ночам, ‎с‏ ‎усилием‏ ‎принимал ‎пищу:‏ ‎мучила ‎тошнота. ‎Боязно, ‎очень ‎боязно‏ ‎скорчиться ‎на‏ ‎виду‏ ‎Александра ‎Серафимовича ‎в‏ ‎том ‎самом‏ ‎греческом ‎ресторанчике, ‎где ‎официант‏ ‎поразительно‏ ‎напоминает ‎того,‏ ‎который ‎сейчас‏ ‎подносит ‎мне ‎счёт, ‎здесь, ‎за‏ ‎тысячи‏ ‎километров ‎от‏ ‎дома, ‎в‏ ‎афинской ‎придомовой ‎таверне. ‎Пожалуй ‎что,‏ ‎это‏ ‎один‏ ‎и ‎тот‏ ‎же ‎человек?‏ ‎Зачем ‎забрасываться‏ ‎чересчур‏ ‎далеко, ‎если‏ ‎бок ‎о ‎бок ‎со ‎мною,‏ ‎возможно, ‎обретается‏ ‎некто,‏ ‎способный ‎заменить ‎предмет‏ ‎моих ‎розысков‏ ‎(так ‎заменимы ‎детали, ‎сработанные‏ ‎на‏ ‎одном ‎конвейере)?‏ ‎Однако ‎сейчас‏ ‎я ‎спокоен. ‎До ‎удивительности ‎спокоен.‏ ‎Предыдущая‏ ‎ночь ‎тянулась‏ ‎в ‎афинском‏ ‎аэропорту. ‎Я ‎не ‎спал ‎около‏ ‎тридцати‏ ‎часов‏ ‎и ‎только‏ ‎что ‎вбросил‏ ‎внутрь ‎последний‏ ‎энергетический‏ ‎батончик. ‎Изнеможение,‏ ‎чрезмерное ‎для ‎беспокойства ‎или ‎чувствительности.

Труднообъяснимое‏ ‎чувство ‎удерживает‏ ‎меня‏ ‎от ‎того, ‎чтобы‏ ‎усесться ‎в‏ ‎первое ‎свободное ‎кресло ‎(номер‏ ‎места‏ ‎в ‎билете‏ ‎не ‎проставлен).‏ ‎Я ‎прохожу ‎по ‎второклассным ‎вагонам;‏ ‎стеклянные‏ ‎двери ‎тамбура‏ ‎автоматически ‎раздвигаются.‏ ‎Трогает ‎поезд, ‎и ‎мимоходом ‎мелькает:‏ ‎а‏ ‎что‏ ‎было ‎бы,‏ ‎перепутай ‎платформы‏ ‎или ‎задержись‏ ‎на‏ ‎пару ‎минут,‏ ‎— ‎неприятная ‎мысль. ‎Два ‎места‏ ‎не ‎заняты.‏ ‎Я‏ ‎знаю, ‎что ‎их‏ ‎нужно ‎занять.‏ ‎Пейзаж ‎за ‎окном ‎так‏ ‎напоминает‏ ‎наш: ‎те‏ ‎же ‎перелески,‏ ‎та ‎же ‎мягкость ‎рельефа, ‎и‏ ‎беспросветные‏ ‎платформы ‎пригородных‏ ‎поездов, ‎и‏ ‎в ‎какой-то ‎момент ‎электронное ‎табло‏ ‎на‏ ‎дальней‏ ‎стенке ‎вагона‏ ‎показывает ‎розовые‏ ‎244 ‎километра‏ ‎в‏ ‎час. ‎Постепенно‏ ‎ландшафт ‎меняется. ‎Чем ‎выше ‎мы‏ ‎забираемся ‎над‏ ‎уровнем‏ ‎моря, ‎тем ‎приметнее‏ ‎отпечатки ‎недавней‏ ‎зимы; ‎и ‎будто ‎мы‏ ‎движемся‏ ‎в ‎прошлое,‏ ‎к ‎детской‏ ‎радости, ‎к ‎начинанию ‎начал. ‎Должно‏ ‎быть,‏ ‎снаружи ‎холодно,‏ ‎раз ‎небо‏ ‎такое ‎голубое. ‎На ‎станции ‎«Hbf»‏ ‎подсаживается‏ ‎пожилая‏ ‎женщина, ‎около‏ ‎семидесяти, ‎пожалуй,‏ ‎годов, ‎и‏ ‎я‏ ‎непроизвольно ‎помогаю‏ ‎забросить ‎на ‎верхнюю ‎полку ‎её‏ ‎кожаную, ‎с‏ ‎полустёртым‏ ‎геральдическим ‎знаком ‎дорожную‏ ‎сумку. ‎Прошу‏ ‎прощения, ‎это ‎место ‎указано‏ ‎в‏ ‎моём ‎билете…‏ ‎Как ‎вам‏ ‎будет ‎угодно. ‎И ‎помогаю ‎устроиться‏ ‎у‏ ‎окна, ‎помогаю‏ ‎поднять ‎подлокотник.‏ ‎Вы ‎знаете, ‎произошла ‎забастовка ‎железнодорожных‏ ‎служащих,‏ ‎до‏ ‎одиннадцати ‎утра‏ ‎вообще ‎невозможно‏ ‎было ‎никуда‏ ‎уехать.‏ ‎Меня ‎тянет‏ ‎разговаривать ‎с ‎пожилыми ‎людьми ‎—‏ ‎последними ‎живыми‏ ‎носителями‏ ‎некогда ‎великой ‎культуры.‏ ‎Я ‎благодарю‏ ‎время, ‎которое ‎пощадило ‎её‏ ‎чеканный‏ ‎профиль, ‎и‏ ‎с ‎трепетом‏ ‎вглядываюсь ‎в ‎спокойные ‎водянистые ‎глаза.‏ ‎Куда‏ ‎вы ‎направляетесь?‏ ‎Я ‎ожидал,‏ ‎я ‎не ‎сомневался. ‎Да, ‎тот‏ ‎же‏ ‎самый‏ ‎город. ‎Вы‏ ‎знаете, ‎вы‏ ‎такой ‎вежливый,‏ ‎вы‏ ‎так ‎не‏ ‎похожи ‎на ‎наших ‎молодых ‎людей.‏ ‎Никто ‎из‏ ‎них‏ ‎не ‎уступил ‎бы‏ ‎мне ‎место‏ ‎у ‎окна. ‎Я ‎напрягаю‏ ‎остатки‏ ‎сил, ‎пытаясь‏ ‎припомнить, ‎где‏ ‎и ‎когда ‎видывал ‎этот ‎геральдический‏ ‎знак.‏ ‎Вы ‎прилично‏ ‎владеете ‎английским.‏ ‎So ‎do ‎you. ‎Да, ‎я‏ ‎учила‏ ‎английский‏ ‎в ‎школе…‏ ‎шестьдесят ‎четыре‏ ‎года ‎назад.‏ ‎Значит,‏ ‎стало ‎быть…‏ ‎Я ‎вспоминаю: ‎Эрих ‎фон ‎Лаунитц.‏ ‎Полярный ‎лётчик.‏ ‎Это‏ ‎мой ‎отец, ‎—‏ ‎просто ‎объясняет‏ ‎она. ‎Фамильный ‎герб, ‎кажется,‏ ‎был‏ ‎нарисован ‎на‏ ‎самолёте? ‎Я‏ ‎помню ‎знаменитую ‎фотографию… ‎Мой ‎отец‏ ‎пропал‏ ‎без ‎вести‏ ‎в ‎Антарктиде‏ ‎в ‎1938 ‎году, ‎— ‎так‏ ‎же‏ ‎спокойно‏ ‎проговаривает. ‎Сколько‏ ‎же ‎лет‏ ‎ей ‎тогда?‏ ‎Я‏ ‎обещал ‎позвонить‏ ‎куратору: ‎долетел-де ‎благополучно ‎и ‎всё‏ ‎в ‎порядке.‏ ‎Прошу‏ ‎прощения, ‎сударыня, ‎не‏ ‎могли ‎бы‏ ‎вы ‎дать ‎мне ‎свой‏ ‎телефон?‏ ‎Разумеется, ‎я‏ ‎уплачу ‎вам.‏ ‎Нет, ‎нет, ‎ничего ‎не ‎надо‏ ‎платить,‏ ‎— ‎отвечает‏ ‎с ‎тою‏ ‎же ‎деликатностью, ‎с ‎какой, ‎по‏ ‎приезде‏ ‎в‏ ‎город, ‎помогая‏ ‎мне ‎купить‏ ‎билет ‎на‏ ‎трамвай,‏ ‎роняет ‎женщине-кассиру,‏ ‎когда ‎я ‎неумело ‎шарашусь с ‎незнакомой‏ ‎мелочью: ‎«Oh,‏ ‎er‏ ‎kam ‎aus ‎Ostland».‏ ‎Надо ‎же,‏ ‎какой ‎старый ‎мобильный ‎телефон.‏ ‎Пытаюсь‏ ‎набрать ‎номер.‏ ‎Фрау ‎фон‏ ‎Лаунитц ‎пытается ‎набрать ‎номер. ‎Ах,‏ ‎мой‏ ‎мальчик, ‎в‏ ‎чём ‎дело,‏ ‎— ‎моя ‎племянница ‎заблокировала ‎сим-карточку‏ ‎так,‏ ‎чтобы‏ ‎я ‎могла‏ ‎позвонить ‎одной‏ ‎только ‎ей,‏ ‎или‏ ‎её ‎мужу,‏ ‎или ‎семейному ‎доктору.

5

Я ‎пришёл. ‎Я‏ ‎сразу ‎приметил‏ ‎и‏ ‎дом ‎его, ‎дом‏ ‎коттеджного ‎типа‏ ‎со ‎спутниковой ‎антенной ‎на‏ ‎черепичной‏ ‎крыше; ‎приметил‏ ‎машину ‎его‏ ‎— ‎добротный ‎семейный ‎седан ‎цвета‏ ‎киновари.‏ ‎Не ‎добыл‏ ‎из ‎рюкзака‏ ‎ландкарту, ‎не ‎справлялся ‎по ‎адресу,‏ ‎—‏ ‎я‏ ‎знал ‎со‏ ‎всею ‎определённостью,‏ ‎что ‎вот‏ ‎он‏ ‎тот ‎самый‏ ‎дом ‎и ‎хозяин ‎— ‎вот‏ ‎он. ‎Равнодушие,‏ ‎вызванное‏ ‎неимоверной ‎усталостью, ‎и‏ ‎в ‎то‏ ‎же ‎время ‎крайнее ‎нервное‏ ‎напряжение‏ ‎достигли ‎последней‏ ‎степени. ‎Я‏ ‎знал ‎направление ‎в ‎точности ‎точно,‏ ‎как‏ ‎знал ‎и‏ ‎то ‎место‏ ‎в ‎вагоне, ‎которое ‎нужно ‎было‏ ‎занять,‏ ‎чтобы‏ ‎встретить ‎фрау‏ ‎фон ‎Лаунитц.‏ ‎Когда ‎только‏ ‎вступил‏ ‎на ‎улицу,‏ ‎разделённую ‎надвое ‎бровкой ‎газона, ‎казалось,‏ ‎день ‎ещё‏ ‎в‏ ‎самом ‎разгаре; ‎но‏ ‎когда ‎подошёл‏ ‎к ‎его ‎дому, ‎солнце‏ ‎уже‏ ‎соскользнуло ‎за‏ ‎хребет ‎гор.‏ ‎Холода ‎я ‎не ‎чувствовал.

Самым ‎разумным‏ ‎было‏ ‎прозвонить ‎в‏ ‎дверь, ‎—‏ ‎и ‎едва ‎ли ‎не ‎самым‏ ‎сложным‏ ‎одновременно.‏ ‎Получение ‎визы,‏ ‎преодоление ‎трёх‏ ‎границ, ‎путешествие‏ ‎Трансальпийским‏ ‎экспрессом, ‎поиски‏ ‎адреса ‎в ‎чужом ‎городе, ‎—‏ ‎всё ‎представлялось‏ ‎настолько‏ ‎невероятным ‎и ‎невозможным,‏ ‎что ‎я‏ ‎не ‎думал, ‎каким ‎образом‏ ‎попаду‏ ‎в ‎его‏ ‎дом, ‎каким‏ ‎образом ‎уговорю ‎отомкнуть ‎замок.

Уже ‎восьмой‏ ‎час;‏ ‎он, ‎верно,‏ ‎вернулся ‎с‏ ‎работы. ‎Я ‎остановился ‎на ‎противоположной‏ ‎стороне‏ ‎улицы;‏ ‎дом ‎не‏ ‎имел ‎ни‏ ‎забора, ‎ни‏ ‎зелёной‏ ‎изгороди. ‎Наверху,‏ ‎в ‎чуть ‎засветлённом ‎окне ‎мансарды,‏ ‎промелькнула ‎неясная‏ ‎тень:‏ ‎словно ‎кто-то ‎украдкой‏ ‎приподнял ‎занавески,‏ ‎и ‎мне ‎впервые ‎подумалось:‏ ‎что,‏ ‎если ‎он‏ ‎не ‎один‏ ‎живёт? Ну ‎конечно, ‎конечно ‎же! ‎Девяносто‏ ‎девять‏ ‎из ‎ста‏ ‎— ‎у‏ ‎него ‎есть ‎семья, ‎дети, ‎да,‏ ‎даже‏ ‎дети,‏ ‎конечно ‎же,‏ ‎в ‎чьих‏ ‎жилах ‎течёт‏ ‎кровь,‏ ‎сходная ‎с‏ ‎моей. ‎Как ‎я ‎не ‎предполагал‏ ‎раньше!

Я ‎остановился‏ ‎на‏ ‎полпути, ‎в ‎середине‏ ‎проезжей ‎части,‏ ‎и ‎больше ‎всего ‎на‏ ‎свете‏ ‎страстно ‎желал‏ ‎двух ‎вещей:‏ ‎кинуться ‎к ‎тёмному ‎окну ‎первого‏ ‎этажа,‏ ‎кричать, ‎барабанить,‏ ‎пока ‎он‏ ‎не ‎отопрёт ‎мне, ‎— ‎и‏ ‎оказаться‏ ‎в‏ ‎Москве, ‎на‏ ‎рабочей ‎группе,‏ ‎обсуждающей ‎проект‏ ‎законопроекта‏ ‎«О ‎Домах‏ ‎России ‎за ‎рубежом».

В ‎окне ‎зажгли‏ ‎свет. ‎Шторы‏ ‎были‏ ‎отдёрнуты. ‎В ‎каких-то‏ ‎семи ‎или‏ ‎восьми ‎широких ‎шагах ‎я‏ ‎увидел‏ ‎как ‎будто‏ ‎бы ‎самого‏ ‎себя.

Одно ‎страшное ‎мгновение ‎казалось, ‎что‏ ‎я‏ ‎теряю ‎сознание,‏ ‎но ‎это‏ ‎был ‎простой ‎позыв ‎голода.

Я ‎всмотрелся‏ ‎внимательней.‏ ‎Конечно,‏ ‎он ‎просто‏ ‎видит ‎своё‏ ‎отражение ‎в‏ ‎стекле;‏ ‎он ‎не‏ ‎видит ‎меня. ‎В ‎конце ‎концов,‏ ‎на ‎мою‏ ‎голову‏ ‎наброшен ‎капюшон.

Я ‎подобрался‏ ‎почти ‎вплотную‏ ‎к ‎дому ‎и ‎стал‏ ‎наблюдать‏ ‎за ‎витриной‏ ‎комнаты; ‎думается,‏ ‎к ‎ней ‎примыкала ‎кухня.

Те ‎же‏ ‎энергосберегающие‏ ‎лампочки, ‎та‏ ‎же ‎промышленная‏ ‎мебель ‎из ‎магазина ‎«Икея», ‎что‏ ‎в‏ ‎нашей‏ ‎квартире. ‎Он‏ ‎повернулся ‎к‏ ‎окну ‎спиной,‏ ‎сел‏ ‎за ‎стол.‏ ‎Разве ‎это ‎не ‎я ‎главою‏ ‎семейства ‎сижу‏ ‎сейчас‏ ‎там, ‎за ‎столом?‏ ‎Я ‎чувствую‏ ‎податливые ‎прутья ‎рота́нга-стула ‎и‏ ‎холодок‏ ‎стеклянной ‎крышки‏ ‎стола; ‎я‏ ‎обоняю ‎аромат ‎блюд, ‎которые ‎вот-вот‏ ‎внесут‏ ‎в ‎комнату;‏ ‎я ‎знаю,‏ ‎на ‎какой ‎странице ‎оторвался ‎от‏ ‎книги‏ ‎Ф.К.,‏ ‎лежащей ‎на‏ ‎плюшевом ‎канареечном‏ ‎пуфе ‎и‏ ‎заложенной‏ ‎носовым ‎платком‏ ‎с ‎узором ‎в ‎виде ‎морозной‏ ‎волны. ‎Я‏ ‎нахожусь‏ ‎в ‎нём… ‎Весь‏ ‎— ‎там…

До‏ ‎того, ‎как ‎задёрнули ‎шторы,‏ ‎я‏ ‎успел ‎увидеть‏ ‎детей.

6

Знаете, ‎фрау‏ ‎Лаунитц, ‎я ‎ведь ‎не ‎русский‏ ‎по‏ ‎крови, ‎я‏ ‎всегда ‎ощущал‏ ‎себя ‎инородным ‎вкраплением. ‎Давно, ‎больше‏ ‎двадцати‏ ‎лет‏ ‎назад, ‎одна‏ ‎студентка ‎познакомилась‏ ‎в ‎Ленинграде‏ ‎с‏ ‎австрийцем, ‎да,‏ ‎с ‎молодым ‎австрийцем: ‎он ‎выбрал‏ ‎кафедру ‎славистики,‏ ‎он‏ ‎приехал ‎исследовать ‎русский‏ ‎язык. ‎И‏ ‎я ‎всегда ‎знал ‎о‏ ‎нём,‏ ‎я ‎не‏ ‎помню, ‎чтобы‏ ‎я ‎не ‎знал ‎о ‎нём,‏ ‎и‏ ‎спокойно ‎жил‏ ‎с ‎этим‏ ‎знанием, ‎и ‎называл ‎отцом ‎другого‏ ‎человека:‏ ‎о,‏ ‎упаси ‎боже,‏ ‎чтобы ‎он‏ ‎плохо ‎относился‏ ‎ко‏ ‎мне, ‎или‏ ‎предпочитал ‎мне ‎моего ‎младшего ‎брата‏ ‎— ‎своего сына‏ ‎—‏ ‎однако ‎в ‎течение‏ ‎пятнадцати ‎лет‏ ‎мы ‎никогда ‎не ‎говорили‏ ‎друг‏ ‎другу ‎больше,‏ ‎чем: ‎вскипяти‏ ‎чайник, ‎вымой ‎посуду, ‎спокойной ‎ночи,‏ ‎выключи‏ ‎свет. ‎И‏ ‎я ‎никогда‏ ‎не ‎спрашивал ‎о ‎своём ‎отце,‏ ‎и‏ ‎никогда‏ ‎не ‎думал‏ ‎о ‎нём,‏ ‎но ‎однажды,‏ ‎совсем‏ ‎недавно, ‎и‏ ‎именно ‎тогда, ‎когда ‎оказался ‎в‏ ‎силах ‎воспринять‏ ‎и‏ ‎ответить, ‎— ‎я‏ ‎испытал ‎всю‏ ‎власть ‎зова ‎крови: ‎Blut‏ ‎und‏ ‎Boden ‎—‏ ‎так, ‎значит,‏ ‎говорится, ‎да? ‎Я ‎здесь, ‎чтобы‏ ‎найти‏ ‎отца. ‎Я‏ ‎вспомнил, ‎вспомнил‏ ‎со ‎всей ‎достоверностью, ‎что ‎по‏ ‎меньше‏ ‎мере‏ ‎один ‎раз‏ ‎моя ‎мать‏ ‎возила ‎меня‏ ‎к‏ ‎нему, ‎вот‏ ‎сюда, ‎в ‎этот ‎вот ‎самый‏ ‎город ‎в‏ ‎солнечной‏ ‎лощине ‎меж ‎отрогами‏ ‎Альп. ‎В‏ ‎1990 ‎году. ‎И, ‎стало‏ ‎быть,‏ ‎он ‎знал‏ ‎обо ‎мне,‏ ‎он ‎заботился ‎обо ‎мне; ‎я‏ ‎нашёл‏ ‎пачку ‎писем‏ ‎— ‎в‏ ‎самом ‎дальнем ‎шкафу, ‎на ‎самой‏ ‎высокой‏ ‎полке,‏ ‎в ‎красной‏ ‎папке ‎со‏ ‎смешными ‎тесёмками:‏ ‎нашёл‏ ‎именно ‎тогда,‏ ‎когда ‎созрел ‎для ‎понимания ‎их.‏ ‎Не ‎подумайте,‏ ‎будто‏ ‎я ‎хочу ‎приобрести‏ ‎гражданство. ‎Я‏ ‎занят ‎в ‎проекте, ‎там,‏ ‎далеко‏ ‎в ‎России,‏ ‎— ‎я‏ ‎занят ‎в ‎одном ‎просветительском ‎проекте,‏ ‎и‏ ‎мой ‎куратор‏ ‎высоко ‎оценивает‏ ‎меня. ‎Я ‎только ‎загляну ‎в‏ ‎глаза‏ ‎этого‏ ‎человека, ‎загляну‏ ‎за ‎край‏ ‎карты, ‎за‏ ‎срыв,‏ ‎в ‎бесконечность‏ ‎— ‎в ‎точности ‎так ‎же,‏ ‎как ‎сейчас‏ ‎я‏ ‎заглядываю ‎в ‎ваши‏ ‎глаза. ‎О,‏ ‎фрау ‎Лаунитц, ‎если ‎бы‏ ‎я‏ ‎был ‎на‏ ‎восемьдесят ‎лет‏ ‎моложе, ‎то ‎я ‎полюбил ‎бы‏ ‎вас,‏ ‎я ‎всем‏ ‎сердцем ‎бы‏ ‎вас ‎полюбил. ‎Там ‎было ‎три‏ ‎фотографии,‏ ‎девятнадцать‏ ‎писем, ‎и‏ ‎только ‎у‏ ‎одного ‎сохранился‏ ‎конверт,‏ ‎на ‎котором‏ ‎не ‎без ‎труда ‎можно ‎было‏ ‎разобрать ‎адрес:‏ ‎город,‏ ‎улицу, ‎дом. ‎Куратор‏ ‎указывал, ‎что‏ ‎всё ‎могло ‎десять ‎раз‏ ‎поменяться,‏ ‎он ‎мог‏ ‎уехать, ‎скончаться,‏ ‎в ‎конце ‎концов, ‎но ‎я‏ ‎знал,‏ ‎чувствовал, ‎что‏ ‎он ‎там,‏ ‎что ‎он ‎двадцать, ‎нет, ‎сорок‏ ‎лет‏ ‎живёт‏ ‎на ‎одном‏ ‎месте, ‎греясь‏ ‎в ‎последнем‏ ‎тепле‏ ‎угасающей ‎цивилизации.

Пошатываясь,‏ ‎я ‎шёл ‎по ‎утомительно ‎одинаковым‏ ‎кварталам ‎частной‏ ‎застройки,‏ ‎и ‎— ‎в‏ ‎восемь ‎вечера‏ ‎— ‎нигде ‎не ‎встречал‏ ‎играющих‏ ‎детей, ‎не‏ ‎видел ‎ни‏ ‎одной ‎проехавшей ‎машины, ‎ни ‎одного‏ ‎заблудшего‏ ‎пьяницы. ‎Я‏ ‎шёл ‎по‏ ‎тёмному ‎городу, ‎и ‎вполне ‎почувствовал,‏ ‎что‏ ‎город‏ ‎был ‎мёртв,‏ ‎и ‎что‏ ‎жители ‎забыли‏ ‎домы‏ ‎свои ‎и‏ ‎бежали ‎прочь, ‎а ‎здесь ‎сейчас‏ ‎властвуют ‎—‏ ‎ступающие‏ ‎тихонько, ‎крадущиеся ‎потайственно‏ ‎— ‎орды‏ ‎обезьян, ‎которые ‎спустились ‎сюда‏ ‎из‏ ‎пещер ‎в‏ ‎мрачных ‎отрогах‏ ‎Альп.

Фрау ‎Лаунитц ‎упомянула, ‎что ‎я‏ ‎похож‏ ‎на ‎её‏ ‎отца ‎в‏ ‎молодости. ‎Все ‎свои ‎сбережения ‎они‏ ‎завещают‏ ‎любимым‏ ‎кошкам, ‎собачкам,‏ ‎попугайчикам, ‎благотворительным‏ ‎фондикам. ‎И‏ ‎я‏ ‎представляю, ‎что‏ ‎это ‎не ‎мой ‎отец, ‎а‏ ‎я ‎сам‏ ‎размеренно‏ ‎проживаю ‎жизнь ‎в‏ ‎коттедже ‎под‏ ‎черепичной ‎крышей, ‎в ‎субботу‏ ‎забиваю‏ ‎продуктами ‎из‏ ‎супермаркета ‎просторный‏ ‎багажник ‎семейного ‎седана; ‎подстригаю ‎газон;‏ ‎задёргиваю‏ ‎портьеры, ‎чтобы‏ ‎темнота ‎не‏ ‎проникла ‎в ‎уютный ‎дом, ‎и‏ ‎перед‏ ‎сном‏ ‎садимся ‎у‏ ‎камелька, ‎и‏ ‎я ‎рассказываю,‏ ‎как‏ ‎двадцать ‎лет‏ ‎назад, ‎повинуясь ‎неопределённому ‎побуждению, ‎отправился‏ ‎в ‎неизмеримые‏ ‎пространства,‏ ‎в ‎Россию, ‎—‏ ‎хотя, ‎конечно,‏ ‎есть ‎вещи, ‎о ‎которых‏ ‎я‏ ‎не ‎расскажу‏ ‎никогда.

Я ‎ищу‏ ‎такси. ‎Возможно ‎ли ‎здесь ‎отыскать‏ ‎такси?‏ ‎Кто ‎все‏ ‎эти ‎люди?‏ ‎Почему ‎эти ‎люди ‎не ‎в‏ ‎Алжире,‏ ‎не‏ ‎в ‎Албании,‏ ‎не ‎в‏ ‎Анкоре? ‎Почему‏ ‎я‏ ‎здесь? ‎Я‏ ‎прохожу ‎сквозь ‎них, ‎как ‎пуля‏ ‎проходит ‎сквозь‏ ‎приведение.‏ ‎На ‎повороте ‎непроизвольно‏ ‎оглядываюсь, ‎и,‏ ‎кажется, ‎будто ‎вижу ‎идущего‏ ‎вслед‏ ‎куратора ‎—‏ ‎но, ‎конечно,‏ ‎я ‎переутомился, ‎устал. ‎Если ‎б‏ ‎вы‏ ‎только ‎знали,‏ ‎как ‎я‏ ‎устал.

Душа ‎дала ‎слабину. ‎Захотелось ‎перебрать‏ ‎голос,‏ ‎отцовский‏ ‎голос. ‎Просто‏ ‎вдавить ‎кнопочку‏ ‎домофона, ‎дождаться‏ ‎ответного:‏ ‎«Wer ‎ist‏ ‎da?» ‎— ‎и ‎больше ‎ничего,‏ ‎ровном ‎счётом‏ ‎ничего,‏ ‎сразу ‎же ‎уйти,‏ ‎уехать.

Мне ‎представлялось,‏ ‎что ‎промежуток ‎времени, ‎когда‏ ‎задёрнули‏ ‎шторы ‎и‏ ‎я, ‎обойдя‏ ‎коттедж, ‎подошёл ‎к ‎двери, ‎—‏ ‎не‏ ‎превышал ‎шестидесяти‏ ‎секунд. ‎В‏ ‎то ‎же ‎время ‎я ‎помню,‏ ‎как,‏ ‎в‏ ‎очередной ‎раз‏ ‎пошатнувшись ‎от‏ ‎усталости, ‎присел‏ ‎на‏ ‎корточки ‎у‏ ‎водосточной ‎трубы, ‎— ‎не ‎то‏ ‎желая ‎омыть‏ ‎лицо‏ ‎несколькими ‎каплями ‎талой‏ ‎воды, ‎не‏ ‎то ‎пытаясь ‎укрыться, ‎—‏ ‎по‏ ‎улице ‎как‏ ‎будто ‎проехал‏ ‎патруль. ‎А ‎впрочем, ‎не ‎совсем‏ ‎уверен,‏ ‎не ‎знаю,‏ ‎это ‎путешествие‏ ‎от ‎окна ‎до ‎двери ‎осталось‏ ‎неясным‏ ‎пунктиром‏ ‎в ‎памяти.‏ ‎Казалось, ‎что‏ ‎я ‎просто‏ ‎моргнул — но‏ ‎на ‎деле‏ ‎же, ‎как ‎теперь ‎понимаю, ‎погрузился‏ ‎в ‎прострацию‏ ‎на‏ ‎восемь ‎или ‎десять‏ ‎минут.

Я ‎подошёл‏ ‎к ‎двери. ‎Руку ‎протянул‏ ‎к‏ ‎домофону. ‎И,‏ ‎словно ‎подчиняясь‏ ‎движению ‎моей ‎руки, ‎дверь ‎отворилась‏ ‎вовнутрь.

Я‏ ‎помню, ‎что‏ ‎ещё ‎поразился,‏ ‎как ‎это ‎она ‎открывается ‎вовнутрь,‏ ‎а‏ ‎не‏ ‎наружу.

Предо ‎мной,‏ ‎за ‎порогом,‏ ‎стоял ‎отец,‏ ‎держа‏ ‎странного ‎вида‏ ‎совок ‎и ‎что-то ‎вроде ‎самолётного‏ ‎пакета ‎для‏ ‎рвотных‏ ‎масс. ‎Молодой ‎сенбернар‏ ‎с ‎декоративной‏ ‎бутылью, ‎прицеплённой ‎к ‎ошейнику,‏ ‎испуганно‏ ‎жался ‎к‏ ‎его ‎ногам.

Я‏ ‎знал, ‎что ‎отец ‎почувствовал ‎тот‏ ‎же‏ ‎внезапный ‎укол,‏ ‎какой ‎пять‏ ‎месяцев ‎назад ‎ощутил ‎его ‎сын,‏ ‎растирая‏ ‎ладонями‏ ‎первый ‎снег.

— Вы…‏ ‎в ‎чём-либо‏ ‎нуждаетесь? ‎Вы…‏ ‎вам…‏ ‎что-нибудь ‎нужно?‏ ‎— ‎с ‎усилием ‎произнёс ‎он.‏ ‎Сенбернар ‎не‏ ‎без‏ ‎достоинства ‎прятался ‎за‏ ‎коленями ‎хозяина.

Возможно,‏ ‎не ‎будь ‎на ‎мне‏ ‎капюшона,‏ ‎я ‎сейчас‏ ‎не ‎был‏ ‎бы ‎здесь.

— Väterchen! ‎— ‎переливчатый ‎голос.‏ ‎—‏ ‎Kommen ‎wir‏ ‎he…

Его ‎старший‏ ‎ребёнок, ‎наверное, ‎моих ‎лет. ‎Что,‏ ‎если‏ ‎это‏ ‎девушка?

— Прошу ‎прощения…‏ ‎ошибся ‎домом…

Я‏ ‎уже ‎полностью‏ ‎владею‏ ‎собой. ‎Через‏ ‎пятьдесят ‎минут ‎невообразимых ‎блужданий ‎нахожу‏ ‎стоянку ‎такси.‏ ‎Можно‏ ‎и ‎позвонить ‎куратору.‏ ‎Да, ‎да,‏ ‎всё ‎хорошо. ‎Да, ‎в‏ ‎совершеннейшем‏ ‎благополучии. ‎Разумеется,‏ ‎я ‎выполнил‏ ‎дело, ‎за ‎которым ‎пришёл. ‎Холодно,‏ ‎очень‏ ‎холодно. ‎Сразу‏ ‎по ‎возвращении‏ ‎готов ‎приступить ‎к ‎работе.

Вот ‎официант‏ ‎—‏ ‎или‏ ‎сам ‎владелец‏ ‎таверны? ‎—‏ ‎усадил ‎за‏ ‎стол‏ ‎очередную ‎пару‏ ‎туристов. ‎Нет, ‎нет, ‎мне ‎нельзя‏ ‎на ‎солнце,‏ ‎давай‏ ‎пойдём ‎в ‎тень!‏ ‎Делают ‎заказ.‏ ‎Непринуждённо ‎беседуют. ‎Мужчина ‎даёт‏ ‎женщине‏ ‎закурить. ‎Здесь‏ ‎холодно, ‎у‏ ‎меня ‎радикулит, ‎давай ‎сядем ‎на‏ ‎солнышке.

Я‏ ‎встаю, ‎забрасываю‏ ‎на ‎спину‏ ‎рюкзак ‎и ‎ухожу ‎прочь, ‎потому‏ ‎что‏ ‎услышал‏ ‎русскую ‎речь.

23–28.X.2007

Понравилось?

Обновления проекта

Follow

Statistics

3 readers
2 331 ₽ per month

Filters

Gift a subscription

A code will be created that will allow the recipient free access to a certain subscription level.

Payment for this user will be deducted from your card until the subscription is cancelled. The code can be shown on the screen or emailed with instructions.

Будет создан код, который позволит адресату получить сумму на баланс.

Разово будет списана указанная сумма и зачисленна на баланс пользователя, воспользовавшегося данным промокодом.

Add card
0/2048